(Untitled)

Содержание

Безжалостный принц

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Без названия

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Безжалостный принц

Безжалостный принц

Темный Синдикат Книга 1

Автор бестселлеров по версии USA Today

Хардин Грей

Так же

Фейт Саммерс

Пролог

Массимо

17 лет назад

— Земля к земле, пепел к пеплу, пыль к пыли... — бормочет отец Де Лукка, прежде чем на мгновение замолчать.

Я смотрю на него, стоящего у изголовья могилы моей матери. Его лицо становится еще более сосредоточенным, а нахмуренные брови выдают, что он тоже переживает нашу утрату.

Я вспоминаю, как он рассказывал мне истории о детстве моей матери. Этот человек был священником, который венчал моих родителей. Вряд ли он мог представить, что этот день когда-нибудь наступит.

Никто не ожидал этого. Не так рано и не так внезапно.

Отец Де Лукка вздыхает, оглядывает собравшихся скорбящих и продолжает.

— В твердой и уверенной надежде на воскрешение к вечной жизни через нашего Господа Иисуса Христа, который может покорить все. Бог принял сегодня одного из своих ангелов... Я предаю тело Сарии Абриэллы Д'Агостино земле, из которой она пришла, и желаю благословения ее прекрасной, доброй душе.

Я смотрю и замечаю, как смотрит на него мой отец, когда он говорит эти последние слова. Интересно, нашел ли отец Де Лукка это странным? Что моя мать покончила с собой.

Папа стоит в нескольких шагах от него. Слеза течет по его щеке, а в глазах сверкает огонек, вероятно, от доброты благословения.

Свет меркнет мгновение спустя, и он снова становится сломленным человеком. Мне двенадцать лет, но я знаю, как выглядит сломленный. Это то, что я чувствую.

До сих пор я никогда не видел, чтобы папа плакал. Никогда. Даже много лет назад, когда мы потеряли все и были выброшены на улицу, не имея ничего, кроме одежды.

Мой дедушка нежно сжимает мое плечо. Когда я поднимаю на него взгляд, он успокаивает меня. С тех пор, как все это случилось.

Дедушка держит одну руку на мне, а другую на Доминике, моем младшем брате. Мои другие два брата, Андреас и Тристан, стоят по другую сторону от него.

Доминик не перестает плакать, ни разу с тех пор, как мы сказали ему, что мама не вернется домой. Ему всего восемь лет. Я ненавижу, что ему приходится через это проходить. Мы все дразнили его за то, что он был ребенком и цеплялся за маму. Но потом мы все цеплялись за нее в каком-то смысле.

Единственные похороны, на которых я был, были похороны моей Abuelita¹. Но в шесть лет я был слишком маленьким, чтобы понять смерть. Тогда я не чувствовал того, что чувствую сейчас. Как будто столкновение оцепенения и гнева внутри, разорвет меня на части.

Может быть, я так себя чувствую, потому что именно я нашел маму в реке.

Я был первым, кто увидел ее мертвой.

Я был первым человеком, подтвердившим наши худшие опасения после ее исчезновения.

Я был первым, кто узнал, что в последний раз, когда мы виделись, мы расстались навсегда.

Мы все искали ее три дня. Я увидел ее, когда шел по берегу реки в Сторми-Крик, просто дрейфующую в воде среди камышей Рогоза. Ее глаза все еще открыты, стеклянные. Ее кожа бледная. Губы... синие. Ее тело мягко покачивалось из стороны в сторону в воде. Я никогда не забуду, как она выглядела. Как безжизненная кукла с ее белыми светлыми волосами, развевающимися вокруг нее, ее изящные черты все еще выглядят такими идеальными. Но безжизненными. Больше нет.

Внутри я все еще кричу.

Они сказали, что она, должно быть, спрыгнула со скалы. Я слышал, как взрослые говорили то же самое.

Самоубийство…

Ма покончила с собой.

Это кажется нереальным.

Мне кажется, что это неправильно.

Я отвлекаюсь от своих мыслей, когда отец Де Лукка кивает головой, а Папа берет горсть земли, чтобы бросить ее в могилу. Закончив разбрасывать пыль, он опускается на одно колено и протягивает единственную красную розу, которую он носил с тех пор, как мы сюда пришли. У нас у всех есть одна.

— Ti amo, amore mio. Я буду любить тебя вечно, — говорит он. Мои родители всегда признавались в любви друг к другу. Всегда.

Я знаю, что он чувствует ту же вину, что и мы. Мы все виним себя за то, что не смогли спасти ее. Когда Па бросает цветок в могилу, Отец Де Лукка произносит молитву, а Дедушка берет моих братьев, чтобы отдать Ма их цветы.

Я остаюсь на месте. Я не могу заставить себя двигаться. Я пока не могу сказать — до свидания. Я вообще не хочу говорить — до свидания.

Я знаю, что будет дальше. Мы уйдем, и они засыплют могилу оставшейся землей. Навсегда укроют Ма. Мои ноги дрожат от этой мысли, и слабость возвращается в мое тело.

Люди тоже начинают бросать свои цветы, один за другим. Некоторые смотрят на меня, другие просто следуют примеру, роняя свои розы, лилии, георгины. Любимые цветы Ма.

Я так крепко сжимал розу в руке, что шипы порезали мне ладони. Я почти забыл, что она у меня есть. Я смотрю на пятна крови на стебле и листьях. Насыщенный малиновый цвет резко выделяется на фоне темно-зеленого.

Тяжелая рука ложится мне на плечо, пугая меня. Когда я поднимаю глаза, я обнаруживаю, что смотрю прямо в бледно-голубые глаза дьявола. Человека, который отнял у нас все.

Риккардо Балестери.

Человек, которого Па называл своим лучшим другом. Таким мы его знали до того, как все изменилось и он стал монстром.

Папа не вовлекает нас в дела, но не было никого, кто мог нас защитить в тот день два года назад, когда Риккардо пришел к нам домой с мужчинами и выгнал нас.

Я не знаю, что произошло, но я помню спор. Я помню, как папа умолял его быть благоразумным, а мама плакала, пытаясь вытащить Доминика и Тристана из постели. Это Андреас взял меня и успокоил, когда я попытался помочь. Мужчины просто смеялись надо мной.

И вот этот человек здесь, на похоронах моей матери. С улыбкой на лице.

— Дорогое дитя, я искренне соболезную твоей утрате, — говорит он.

Его слова похожи на то, что мне говорили весь день, начиная с того момента, как мы вошли в церковь сегодня утром, и когда мы прибыли на кладбище. Но все, кто это сказал, имели это в виду. Они были искренними. Этот человек нет.

Щелчок пистолета, крадет мой ответ. Не то чтобы я знал, что сказать. Я не говорил много с тех пор, как нашел Ма в реке.

Я поднимаю глаза и вижу, как Па держит два пистолета, нацеливая их на Риккардо. Дедушка обнимает моих братьев, защищая их, пока остальные гости смотрят в ужасе.

Единственный человек, который не выглядит испуганным, это отец Де Лукка. Его лицо строгое и становится жестче, когда Риккардо крепче сжимает мое плечо.

— Убери руки от моего сына, — требует Па, наклонив голову набок.

Риккардо смеется. Звук проходит сквозь меня. Он сжимает мое плечо так сильно, что я вздрагиваю и мои колени подгибаются.

— Джакомо, я верю, что ты устроишь сцену, — нараспев отвечает Риккардо.

— Я сказал, убери руки от моего сына. Сейчас же! — кричит папа.

В ответ на его требование Риккардо сильнее надавливает на мое плечо. Его пальцы проникают сквозь ткань моего костюма и вгрызаются в мою кожу.

— Отпусти меня, — рычу я, вырываясь из его хватки. Но он слишком силен. Я беспомощен. Я ничего не могу сделать.

— Какое неуважение на похоронах жены, — язвительно говорит Риккардо. — Интересно, что бы подумала Сария, если бы она не была на глубине шести футов под землей. Может быть, разочарование в тебе как в муже заставило ее прыгнуть навстречу смерти. Да, да. Должно быть, так оно и есть. Может быть, она предпочла смерть, чем быть с тобой.

Разъяренный Па делает шаг вперед с оружием, но Риккардо в ответ выхватывает свое, притягивает меня ближе и приставляет стальной ствол к моему виску.

Я кричу, роняя розу и сжимая зубы. Это заставляет Па остановиться. Его глаза расширяются от страха, а моя душа содрогается от страха. Этот человек — дьявол. Па всегда говорил мне никогда не недооценивать людей. Это убьет тебя. Так что я не буду делать этого сейчас. Я не буду надеятся или предполагать, что Риккардо не убьет меня.

Слезы текут по моим щекам, когда он гладит меня по шее и прижимает к себе крепче.

— Ты ебаная собака, — кричит Па. Но он все еще держит оружие поднятым. — Как ты смеешь появляться здесь сегодня, чтобы позлорадствовать. Убери свои ебаные руки от моего сына.

Риккардо улыбается и наклоняется ближе, к вытянутым вперед пистолетам моего отца, смелый, как будто он знает, что Па не убьет его.

— Посмотри на себя, думаешь, что ты крутой парень. Ты не можешь меня убить. Ты это знаешь.

— Хочешь проверить? — рычит Па.

— Дурак, если бы ты мог, ты бы уже это сделал. Но… ты знаешь, что не сможешь. Ты знаешь, что в тот момент, когда ты это сделаешь, ты мертв. Твои мальчики мертвы. Твой отец мертв. Твоя семья в Италии мертва. Все, кого ты знаешь, умрут. Кредо Братства защищает меня и моих близких.

Па кипит. Поражение в его глазах. Тот же побежденный взгляд, который он носил последние несколько лет, когда одно плохое случалось за другим.

— Оставьте нас, — отвечает Па.

— Вот именно. Я так и думал. Ты же знаешь, что не можешь мне ничего сделать. Ты бессилен и бесполезен, беспомощен как дерьмо, — продолжает насмехаться Риккардо. — Ты потерял все. Она была последним хорошим, что у тебя осталось.

Он смотрит на могилу. Сквозь слезы я улавливаю первый проблеск печали в его глазах. Он отпускает меня и отступает назад, опуская пистолет.

— Оставь нас, Риккардо. Уходи. Уходи на хрен, — говорит Па.

— Пришел выразить свое почтение ангелу, которого у тебя никогда не должно было быть. Вот и все, — отвечает Риккардо. — И, может быть, увидеть твое лицо. Этот взгляд на твоем лице, когда ты признаешь, что действительно все потерял.

С грубым сардоническим смехом Риккардо поворачивается и уходит.

Папа опускает оружие, убирает его обратно в кобуру, хватает меня и притягивает к себе для объятий.

— Массимо, — шепчет он мне на ухо. — Тебе больно?

Я тяжело сглатываю.

— Нет, — отвечаю я. Он отстраняется, чтобы осмотреть меня. Видит розу на земле и поднимает ее.

Мы смотрим друг на друга. Грусть в его глазах охватывает меня так, что становится больно.

— Прости меня, мой мальчик... Прости меня за все, — говорит он.

— Почему он нас так ненавидит? — спрашиваю я, и мои губы дрожат.

Па качает головой. — Не беспокойся о нем. Не беспокойся, мой мальчик. Сегодня не о нем. — Он выпрямляется и протягивает мне розу. — Массимо... отдай маме розу. Пора. Пора прощаться. Мы справимся с этим. Справимся. Пожалуйста... никогда не думай, что твоя мать тебя не любила. Она любила тебя всем сердцем.

Я знаю, что это правда, но часть меня хочет спросить его, почему она ушла от меня, не попрощавшись. Но я знаю ответ. Жизнь стала слишком тяжелой после того, как Риккардо забрал у нас все. Вот почему.

— Подари маме свою розу, amore mio², — повторяет Па, придвигая розу ближе ко мне.

Я беру ее, а затем совершаю шаги, которых боялся. Мои ноги становятся тяжелее с каждым шагом. Я останавливаюсь прямо у входа в могилу и выпускаю цветок из своих рук. Когда он падает, мое сердце снова разбивается.

Риккардо был прав. Мама была последним хорошим, что у нас осталось. Она была настоящим ангелом.

Я смотрю вдаль и вижу смутные очертания его фигуры, идущего по тропинке, ведущей обратно к автостоянке.

Он назвал моего отца бессильным, бесполезным, беспомощным. Он обвинил Па в том, что моя мать хотела смерти, но это не его вина. Во всем, что с нами случилось, виноват Риккардо. Во всем.

В тот момент, когда эта мысль приходит мне в голову, я клянусь отомстить. Глядя ему вслед, я обещаю себе, что исправлю это. Неважно, сколько времени это займет, я проведу остаток своей жизни, если придется, помогая отцу восстанавливаться. И я заставлю Риккардо Балестери заплатить за все.

Сейчас мы можем быть бессильными, бесполезными, беспомощными, но мы не будем такими вечно.

Неважно, сколько времени это займет.

Он тоже потеряет все.

Глава первая

Эмелия

Сегодняшний день

— Это будет наша последняя ночь здесь на какое-то время, — заявляет Джейкоб, оглядывая нашу маленькую кабинку в закусочной.

Мы приезжаем сюда так часто, что это место стало для нас вторым домом.

— Я знаю, — соглашаюсь я.

Меня охватывает волна ностальгии, когда я вспоминаю все время, проведенное здесь, и годы нашей дружбы.

Это также последний вечер, когда я его вижу на очень долгое время. Я игриво бросаю в него сырный шарик. Он ловит его ртом. Мы оба начинаем смеяться, и люди за соседними столиками смотрят в нашу сторону.

— Ты закончила паковать вещи? — спрашивает Джейкоб, кладя руку на стол.

— Я не знаю, что это за вопрос, — булькаю я, качая головой.

Он мой лучший друг. Он должен знать лучше, чем спрашивать меня о чем-то подобном.

Утром я отправляюсь во Флоренцию, чтобы подготовиться к началу второго курса в Accademia delle Belle Arti. Моя мечта — стать художником. Я с нетерпением ждала поездки во Флоренцию с тех пор, как мой отец забронировал билеты. Я всегда хотела учиться в Италии, как и моя мама. Несколько недель назад мы с Джейкобом закончили первый курс в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. С тех пор мои сумки уже упакованы.

Если бы мама была жива, она бы мной очень гордилась. Поступление в Академию это последнее, что я сделаю, чтобы пойти по ее стопам. Это будет потрясающе.

— Извини, моя ошибка, — усмехается Джейкоб. Его большие карие глаза сверкают. — Это был скорее случай, когда я спросил, готова ли ты уйти. Но ты, вероятно, родилась готовой.

Я смеюсь. — Да, так и есть. Я буду очень скучать по тебе, но не могу дождаться, когда уеду, — признаюсь я.

Будет волнительно начать занятия, потому что меня будут обучать одни из лучших учителей в мире, но я не буду отрицать, что возможность сбежать из Лос-Анджелеса и из-под контролирующей руки отца меня тоже не радует.

Хотя меня будут сопровождать телохранители и я остановлюсь у дяди, это первый раз, когда я поеду в Италию без папы.

— Я понял. Я просто надеюсь, что у твоего старика не случится сердечный приступ. — Он ухмыляется.

— Я знаю. Я все время думаю, что он передумает. Как он чуть было не передумал насчет моего поступления в колледж.

Я хотела уехать учиться с самого начала, но папа и слышать об этом не хотел. Мы остановились на UCLA только потому, что он был близко к дому. Он и слышать не хотел о том, чтобы я жила в кампусе. Лучшими моментами в поездке туда были курсы и возможность увидеть Джейкоба.

Понадобилось чудо заверения дяди Лео в том, что он позаботится обо мне, и настойчивые просьбы, чтобы уговорить папу разрешить мне поехать во Флоренцию.

— Скрещиваю за тебя пальцы. Ты столько трудилась, чтобы доказать ему, что справишься, чтобы добиться этого места. — Джейкоб кивает, с гордостью глядя на меня.

— Спасибо.

Я знаю, что значит быть Балестери, и в частности быть дочерью главаря мафии. Мой отец — могущественный человек. Поэтому у него есть враги. Я уже испытала потрясение, когда моего кузена Портера застрелили на улице несколько лет назад. Моя семья не из обычных. И семья Джейкоба тоже. Мы оба достаточно взрослые и достаточно умные, чтобы знать, откуда мы родом. Отец Джейкоба работает на меня, поэтому мы хорошо знаем, с какими опасностями мы можем столкнуться просто потому, что мы те, кто мы есть.

Я очень люблю своего отца и знаю, что он просто хочет защитить меня, но иногда мне кажется, что я живу в одной большой позолоченной клетке. Поездка в Италию даст мне шанс быть свободной. Честно говоря, я надеюсь, что если все пойдет хорошо, папа даст мне больше свободы, чтобы я могла путешествовать без постоянного надзора. Или его бдительного ока.

— Твоя мать была бы счастлива и очень гордилась бы тобой, — произносит Джейкоб.

Я вдыхаю и медленно киваю, он тянется через стол, чтобы накрыть мои руки своими. Мамы нет уже три года. Иногда это кажется нереальным. Иногда горе возвращается, чтобы преследовать меня, и я вспоминаю, как она страдала в те последние несколько месяцев, когда рак одолел ее.

Я не была уверена, что убило ее первым, суровые сеансы химиотерапии или сама болезнь. В конце концов она даже не была похожа на мою мать. Единственное, что осталось, это ее прекрасный дух. Она смотрела, как я рисую, когда сделала последний вздох. Я никогда не забуду, как она заботилась обо мне. Как будто она гордилась мной. Гордилась тем, что поделилась своими мечтами в искусстве, и гордилась моим желанием следовать своим собственным.

— Это очень много значит для меня, Джейкоб.

— Я знаю, что у тебя все получится. Я действительно буду скучать по тебе, Эмелия.

— Но ты ведь будешь приезжать ко мне, правда? — с надеждой спрашиваю я.

Он отпускает мои руки и дарит мне одну из своих озорных улыбок. — При любой возможности.

— Лучше бы так.

— Ты же знаешь, что я приеду. — Он сжимает губы. Я смотрю на него в ответ, и между нами воцаряется неловкое молчание.

В своем сообщении ранее он упомянул, что хотел спросить меня о чем-то важном. У меня есть довольно хорошее представление о том, что это может быть.

Он стал другим с тех пор, как мы поступили в колледж. И это говорит о том, что он хочет, чтобы мы были больше, чем просто друзья. Я делаю вид, что не замечаю, но я замечаю. Я вижу это сейчас, когда он смотрит на меня.

Я, наверное, идиотка, если не хочу его в этом плане. Джейкоб красивый и всегда заботился обо мне. Но для меня он как брат. Я не вижу, чтобы мы были больше, чем друзьями. Я также не чувствую этого.

Кроме того… хотя никто никогда этого не говорил, у меня такое чувство, что независимо от того, насколько близок Джейкоб и какие узы связывают наши семьи, мой отец никогда не допустит ничего большего, чем дружба между нами.

— Итак... я думаю, мне стоит поговорить с тобой об этом, да? — говорит он, ёрзая. Я напрягаюсь.

— Да, говори. — Я хочу, чтобы он сказал мне, что у него на уме, чтобы я могла быть с ним честна.

— Я... думал о нас и наших отношениях, — начинает он. — Нам всегда было хорошо вместе.

— Да, — отвечаю я, закусывая внутреннюю часть губы. — Так и было.

— Эмелия, ты же знаешь, я очень ценю тебя.

Я собираюсь сказать ему, что тоже ценю его как своего самого близкого друга, но тут дверь ресторана распахивается и вбегает Фрэнки, один из охранников моего отца.

В тот момент, когда наши глаза встречаются, я понимаю, что что-то не так. Мои нервы на пределе, когда он подходит с тяжелым стуком.

— Эмелия, — настаивает Фрэнки, — ты должна пойти со мной.

Я хмурюсь. — Что?

— Твой отец хочет, чтобы ты пришла сейчас же. — Я оглядываюсь на Джейкоба.

— Почему, что происходит? — спрашиваю я.

— Просто идем, сейчас же, — требует он, сжав кулак, напоминая мне, что, хотя я и Princesca Балестери, он мне не подчиняется. Он подчиняется моему отцу.

Я встаю. Джейкоб тоже. Я планировала побыть с ним еще немного. Мы даже не успели закончить разговор.

— Все в порядке. Иди, увидимся в Италии, — подбадривает меня Джейкоб.

Я обнимаю его, и он целует меня в лоб. Он никогда этого не делал.

— Увидимся в Италии, — отвечаю я.

— Buonasera. ³— Он бросает на меня слезящийся взгляд, полный беспокойства.

— Buonasera, — отвечаю я с легкой улыбкой.

— Пойдем, — подталкивает меня Фрэнки, приглашая пойти с ним.

Я двигаюсь к нему. Он кладет руку мне на поясницу, уводя меня прочь.

— А как же моя машина? — спрашиваю я, бросая взгляд на парковку, когда мы выходим на улицу.

— Я попрошу кого-нибудь ее забрать, — грубо отвечает он.

— Фрэнки, что происходит? — пытаюсь я снова, молясь, чтобы папа не передумал насчет Италии.

Фрэнки не отвечает, поэтому я не спрашиваю снова. Меня ведут к Bentley. Хьюго, второй человек моего отца, за рулем. Фрэнки открывает заднюю дверь, чтобы я могла сесть, и как только я пристегиваюсь внутри, он присоединяется к Хьюго спереди.

Комок встает у меня в горле, когда машина трогается с места. Я оглядываюсь на закусочную и вижу, как Джейкоб наблюдает за мной, когда мы отъезжаем.

Это странно, очень странно, даже для моего отца. Он никогда раньше так не делал.

Тридцать минут спустя, когда мы едем по подъездной дорожке, мое сердце сжимается от страха, когда я смотрю вперед на дом и вижу припаркованные снаружи машины и мужчин у двери, которых я не узнаю. Они держат автоматы.

— Чёрт побери, — шепчет Хьюго себе под нос.

— Да, черт возьми. Что это за фигня? — бормочет Фрэнки.

Мой отец ненавидит мужчин, которые ругаются при мне, боясь, что это запятнает меня. Для меня глупо беспокоиться о таких вещах, когда всегда есть что-то большее, о чем стоит беспокоиться. Например, то, что происходит сейчас.

Мы паркуемся, и Фрэнки первым выходит из машины. Оба мужчины подходят ко мне, когда я выхожу и заслоняют меня, защищают меня, когда они берут меня за руки.

— Что происходит? — шепчу я. И снова мне никто не отвечает.

Мы просто идем. Либо они не знают, либо не хотят говорить. Но им, должно быть, что-то сказали, потому что они ведут меня прямо в кабинет отца.

Я захожу сюда только тогда, когда папа хочет поговорить о моих оценках или карманных деньгах. Поскольку нет причин говорить об этом, я даже не могу предположить, что, черт возьми, это может значить.

Фрэнки открывает дверь, и я напрягаюсь, глядя на открывшуюся мне сцену.

Папа сидит за своим столом с устрашающим взглядом, его лицо бледное и пот бежит по его лицу. Я никогда не видела его таким... обеспокоенным.

Испуганным?

Он выглядит испуганным.

Перед ним в кожаном кресле сидит мужчина, который выглядит его ровесником. Рядом с папой стоит молодой человек, а рядом с ним мистер Марцетти, наш семейный адвокат. Я никогда в жизни не видела этих людей, и то, как выглядит папа, заставляет меня нервничать. Меня охватывает паника, и я чувствую, что должна бежать.

Мой отец — человек, которого многие называют неприкасаемым, но все, что здесь происходит, нехорошо.

Мужчина, стоящий рядом с папой, приковывает мое внимание. С его яркой внешностью и пронзительными бирюзовыми глазами он, без сомнения, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела в своей жизни. Но то, как он на меня смотрит, приковывает мое внимание.

Он смотрит на меня так, будто видит меня насквозь, словно видит мою душу. Он высок и зловещ, и его присутствие внушает авторитет.

Я чувствую тот же самый дух власти в старшем мужчине. За исключением цвета глаз, они похожи. Так что, я думаю, что молодой мужчина его сын. Я также думаю, что эти мужчины мафия. Они излучают флюиды.

— Эмелия, садись, — говорит папа, указывая на пустой стул по другую сторону стола.

Фрэнки и Хьюго отпускают меня, и мои дрожащие ноги несут меня к стулу.

Я беру себя в руки и стараюсь сделать вид, что меня это не смущает, хотя это не так.

Я привыкла, что люди смотрят на меня. Я привыкла, что мужчины смотрят на меня так же, как они смотрели на мою мать. Она была очень красива, и хотя я не претендую на то, что обладаю такой же красотой, как она, люди говорят мне, что я выгляжу точь-в-точь как мама.

Взгляды, которые я ловлю на себе сейчас, полны этого очарования, но есть и нечто большее, и мне не нравится, что я не понимаю, что происходит.

— Папа, что происходит? — Обычно мне не положено говорить, когда ясно, что папа на деловой встрече. Поскольку это, не похоже на деловую встречу, я отодвигаю правила в сторону.

— Эмелия, это Джакомо Д'Агостино, — представляет папа пожилого мужчину, и я сразу же задаюсь вопросом, не связано ли это имя с нефтяной компанией D'Agostino Inc.

Я помню его, потому что название необычное. Оно итальянское, и они итальянцы, но это не то название, которое я привыкла слышать.

— Здравствуйте, сэр, — говорю я, но Джакомо просто смотрит на меня. Никакого ответа.

— Это сын Джакомо, Массимо Д'Агостино, — продолжает папа свое представление, указывая на молодого человека, который выпрямляется, давая мне полный обзор его высокого и мускулистого тела. Его мощные плечи отбрасывают контуры на ткань его белой рубашки, демонстрируя рельефность мышц.

Я не буду идиоткой с любезностями и манерами, как я делала с его отцом, только чтобы выглядеть дурой, когда он не отвечает. Ясно, что они здесь не ради печенья и чая. Снаружи люди с оружием, а я сижу здесь, в кабинете отца, как будто жду приговора.

Вместо того чтобы посмотреть на кого-то из них, я смотрю на папу.

— Папа, что происходит? — спрашиваю я.

Папа сглатывает и вздыхает. Он слегка щурится и выглядит так, будто пытается сдержать свой гнев.

— Ты выйдешь замуж за Массимо через месяц, — отвечает он. У меня отвисает челюсть.

— Что?

— Ты меня услышала.

— Что... нет... я... нет. — Я яростно качаю головой в недоумении.

Я, конечно, неправильно расслышала. Выйти замуж? За незнакомого мужчину? Ни за что.

— Да, — подтверждает он голосом, который показывает всю глубину его серьезности. Я сморгнула слезы, которые навернулись на глаза, заставляя себя не плакать.

— Папа, это возмутительно! Я не могу выйти замуж за человека, которого не знаю, — задыхаюсь я.

— Ты выйдешь замуж, Эмелия, — отвечает папа, шокируя меня. —

Ты уйдешь сейчас и переедешь к нему домой.

Моя голова настолько легкая, что я могу упасть в обморок. Все, что я могу сделать, это смотреть на него в шоке.

— Сегодня! А что насчет Италии? Я уезжаю завтра. А как насчет школы? — Я знала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но я никогда не могла себе представить, что произойдет что-то подобное.

— Ты не сможешь поехать, — отвечает он, и мое сердце разрывается.

— Мое искусство... Пожалуйста, не отнимай у меня мои мечты, — умоляю я.

— Эмелия, не усложняй ситуацию еще больше, — отвечает он, поднимая руку.

— Как ты мог это сделать? — хрипло кричу я, но он не отвечает.

Папа выдерживает мой взгляд, и тот факт, что он ничего не говорит, подчеркивает серьезность ситуации.

Господин Марцетти кладет документ на стол перед нами и смотрит на Массимо. Я не могу смотреть ни на одного из них. Не могу, потому что документ, который передо мной, похож на какой-то контракт. Зачем мне контракт?

— Что это? — спрашиваю я, но это еще один вопрос без ответа.

— Господин Д'Агостино, пожалуйста, распишитесь здесь, — говорит господин Марцетти, и Массимо подходит, чтобы расписаться в указанном им разделе.

Затем Массимо подает мне документ и кладет ручку прямо рядом с моей рукой. Он так близко, слишком близко, и волосы у меня на затылке встают дыбом, когда я поворачиваюсь и смотрю на него. Наши глаза встречаются, и когда я смотрю в глубину его голубых глаз, я ничего не вижу. Никакой души, ничего человеческого, ничего, что он хотел бы выдать.

— Подпиши, Эмелия, — приказывает папа, выводя меня из транса, и я снова смотрю на документ.

Это определенно контракт... Я пробегаю глазами первые несколько строк. Желчь скручивает мой желудок, а затем поднимается в горло, обжигая.

Моя кожа краснеет от ледяного страха, когда я читаю слова:

Настоящим договором собственности удостоверяется, что Массимо Д'Агостино с этого дня, 1 июля 2019 года, станет единоличным владельцем Эмелии Джульетты Балестери. Она получит часть всех активов, приобретенных у Риккардо Балестери в попытке взыскать суммы задолженности, которые составляют 25 миллионов долларов. Она будет принадлежать ему, и брак с ним свяжет все активы и наследство, связанные с ее именем…

Это все, что мне нужно прочитать. Все, что мне нужно увидеть. Я резко выпрямляюсь и отступаю. Ситуация намного хуже, чем я думала.

Не ехать в Италию плохо, мысль о том, чтобы выйти замуж за незнакомого человека, просто ужасна, но это…

Что это, черт возьми, такое?

Слова кружатся у меня в голове, когда я смотрю на каждого из них. Старший мужчина, Джакомо, с тем же суровым лицом, лишенным эмоций. Его сын, Массимо, который смотрит на меня в ожидании. Мистер Марцетти, который отворачивается со стыдом. Я отдам ему должное. Кажется, он единственный человек передо мной, который знает, что это неправильно.

Когда мой взгляд снова останавливается на папе, мой мозг замыкается, а кожа покрывается мурашками. Он должен любить и защищать меня.

Этого не может быть.

— Ты продаешь меня! — задыхаюсь я. Мой голос пронзительный, он повышается на несколько октав, когда я говорю, меня трясет, когда я дрожу глубоко внутри. — Папа, ты продаешь меня?

Я должна задать вопрос. Его лицо искажается, а челюсти сжимаются. И снова нет ответа.

Иисус... этого не может быть. Он продает меня. Это правда. Долг в обмен на меня. Меня продают за двадцать пять миллионов.

Двадцать пять миллионов.

Что за фигня? Как это произошло?

Мой отец невероятно богат. Он никому ничего не должен. Очевидно, я ужасно ошибаюсь.

— Эмелия, мне нужна твоя подпись, — заявляет он, вставая.

— Папа... как ты мог так поступить? Ты меня продаешь, — хриплю я, и, черт возьми, слезы текут еще сильнее.

Еще один шаг назад, и я упираюсь в стену, но это не стена. Руки поддерживают меня, удерживая на месте, не давая мне убежать. Я поднимаю глаза и вижу Фрэнки. Он, однако, отводит взгляд и смотрит прямо перед собой. Он был прав, думая, что я убегу, но как далеко я смогу уйти?

— Подпиши документ, Эмелия, — требует папа, сердито глядя на меня.

— Папа, — бормочу я. — Нет.

Я знала, что когда-нибудь мне придется жениться, но я не представляла, что это будет так. Продана. Часть актива. Принадлежать кому-то по договору собственности, как вещь? Нет. Я никогда этого не ожидала.

У моих родителей был договорный брак, и они рассказали мне, как все произошло. Как они встретились, встречались, узнавали друг друга, и пришла любовь. Моя мать любила его.

Папа молниеносно двигается ко мне и оттаскивает меня от Фрэнки, толкая меня вперед так сильно, что я почти падаю. Мне приходится схватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах.

Одним быстрым движением он хватает ручку, берет мою руку и сжимает ее так сильно, что я вскрикиваю.

— Ты будешь меня слушаться, — бушует папа, сжимая сильнее.

За все мои годы он никогда так себя не вел. Никогда не причинял мне боль. Никогда не обращался со мной плохо. Отчаяние и ярость смешиваются в его бледно-голубых глазах. Я никогда не видела его таким напуганным.

— Сделай это! — кричит он, сжимая мою руку так сильно, что я кричу от боли.

Я в шоке, когда тяжелая рука ложится на его руку, почти накрывая обе наши руки.

Это Массимо. Папа замирает и смотрит на него, но Массимо смотрит на него сверху вниз.

— Отпусти ее. — Его голос... он глубокий и ровный. Красноречивый, но требовательный. Наполненный тьмой, которая пронзает меня копьем паники.

Он отпускает папу, а папа отпускает меня. Ручка падает на стол, и на секунду я смотрю на него и думаю, понимает ли он, насколько это неправильно. Я человек.

Я быстро понимаю, что он здесь не для того, чтобы стать моим спасителем, когда он берет ручку и протягивает ее мне.

— Подпиши документ, Эмелия, — говорит Массимо, задерживаясь на последнем слоге моего имени. — Если ты этого не сделаешь, то тебе не понравится то, что произойдет дальше.

Я смотрю на него и дрожу. Ярость мерцает в его глазах, но он кажется таким спокойным, когда говорит. Я беспомощна перед его угрозой.

Никто здесь мне не поможет.

В его словах заложена угроза смерти.

Убьет ли он моего отца, если я не подпишу? Это то, что произойдет? Он убьет меня? Будет пытать меня? Он выглядит так, будто собирается это сделать. За красотой его лица скрывается тьма. Тьма и угроза зла.

Я не хочу умирать.

Я не хочу, чтобы они убили папу.

Вот и всё…

Я беру ручку. Слезы ослепляют меня, когда я подписываю свою жизнь и свои мечты.

Слезы капают на контракт, а зрение затуманивается.

— Отведи ее в дом, — командует Массимо. Кто-то берет меня за руку.

Я не знаю, кто это. Я просто двигаюсь, чувствуя онемение внутри. Я не могу смотреть на отца, когда ухожу.

Как он мог так со мной поступить? Продать меня?

Вместо того чтобы с нетерпением ждать осуществления своих мечтаний, я иду к тому, что, как я знаю, станет моей погибелью.

Что еще это может быть?

Глава вторая

Массимо

Я смотрю вслед Мэнни, моему главному охраннику, когда он уводит Эмелию. Если бы я закончил здесь, я бы сам отвел ее в дом. Не он.

Я уже чувствую, как моя кровь закипает, наблюдая, как он касается ее. Наблюдая, как он касается того, что принадлежит мне. Princesca Балестери, женщина, которую считают драгоценной.

Она — Princesca, запертая в башне. Я просто переместил ее из одной башни в другую. Разница в этой истории в том, что не будет принца, который спасет ее. Никто не придет, чтобы дать ей свободу. Она — военный приз. Трофей, который я пришел забрать.

Если бы я был лучше, я бы пожалел ее. Она жертва, фигура на шахматной доске, которая теперь принадлежит мне.

— Дело сделано, — говорит адвокат, этот мудак Марцетти. Я снова смотрю на них, пока он ставит на контракт печать семьи Балестери.

— Хорошо, — говорит Па, снова беря на себя инициативу в нашем визите.

Хотя я чувствую на себе пристальный взгляд Риккардо, я наблюдаю, как Марцетти собирает контракт и другие документы с нашим предложением и начинает упаковывать их в конверт.

Он из тех, кого я называю раздражающий, бесхребетный кусок дерьма, который бездумно выполняет приказы. Именно этим он и занимается. Один из тех паразитов, что когда-то служили Риккардо.

Я смотрю на этого придурка и думаю, помнит ли он меня мальчишкой. Уверен, что помнит. Его взгляд говорит, что он прекрасно знает, кто я.

Когда он и его компания ублюдков пришли, чтобы вышвырнуть мою семью из нашего дома, я уставился на него так же, как сейчас. Тогда он смеялся надо мной и называл меня глупым ребенком. Мне было десять лет. Теперь мне двадцать девять, и я собираюсь захватить империю моего отца. Империю, которую он построил из небытия, которое у нас было.

С передачей руководства погашение долга перейдет ко мне.

В отличие от глупого ребенка, которым меня называли, теперь я владею Эмелией и почти шестьюдесятью процентами всех активов Balesteri. Остальное придет, когда ей исполнится двадцать один.

Власть — прекрасная вещь. Она намного лучше, когда ее можно попробовать и почувствовать, как она течет по твоим венам.

Марцетти теперь не смеется. Он чертовски напуган, как и этот черт Риккардо.

Мы с папой здесь, перед ним, и мы так далеки от бессилия, бесполезности или беспомощности. В отличие от того дня на кладбище, нет ни черта, что они могут сделать, или мы убьем каждого ублюдка в этом доме.

— Можно мне теперь идти? — спрашивает Марцетти, когда он заканчивает. Я почти смеюсь. Он выглядит так, будто готов обосраться.

Риккардо выглядит еще хуже из-за того, что его любимому адвокату пришлось просить у нас разрешения уйти.

— Можешь, — отвечает Па. Нам не нужен адвокат для того, что произойдет дальше.

Это дело Синдиката, и будет решаться между нами. Будет интересно посмотреть. Я продолжаю смотреть на Марцетти, который спешит отсюда, удирая, как крыса, которой он и является.

— Оставьте нас, — говорит Риккардо своим людям, и они следуют за ним.

Теперь нас только трое. Риккардо садится в свой стул. Я возвращаюсь к своему.

— Вернемся к делу, — говорит Па с заслуженной самодовольной улыбкой.

Мы еще не закончили с Риккардо. Взятие Эмелии было лишь первым актом. Наш план был хорошо продуман. Это то, что вы называете истинным искусством войны — знать, когда нужно доставить врага именно туда, где вы хотите, чтобы он был, и наносить удар не в то место, где он ранен, а когда вы знаете, что он ходит по грани между жизнью и смертью, и только чудо спасет его. Вот где сейчас находится Риккардо, и этот ублюдок это знает.

— Вы не можете просто так отобрать у меня право голоса, — говорит Риккардо, пытаясь сдержать тон. — Это то, что связывает меня с синдикатом. Каким бы я был членом без права голоса и принятия решений?

— Это не моя забота. Мне нужно твое право голоса, иначе сделка отменяется, — отвечает Па.

Мой отец здесь со мной, чтобы забрать последнее, чем владеет этот придурок: его право голоса в синдикате, Братстве. Как и Риккардо, мой отец является одним из лидеров Синдиката. Право голоса равно власти и контролю. Они дают контроль и отнимают контроль. Это последний акт моего отца в качестве босса. Его последний подарок мне перед тем, как он передаст империю Д'Агостино.

Наше требование права голоса Риккардо было шоком, с которым он столкнулся как раз перед тем, как вошла Эмелия. Вот почему он вел себя с ней так. Шок и отчаяние поглотили его. Шок от того, что у нас было столько власти и мы узнали его секреты. Отчаяние от того, что его загнали в угол.

Мы пришли сюда, чтобы убить его за деньги, которые он должен. Или предложить ему выход, который в равной степени уничтожит его задницу. Предложение было таким: его любимая дочь и новые роскошные апартаменты, которые он купил в начале года за долг, плюс его право голоса в обмен на наше молчание о его преступлениях перед Синдикатом из-за нарушения доверия.

— Ты отдашь его мне, или я не колеблясь сообщу Братству о твоих грубых ошибках. Сомневаюсь, что ты хочешь, чтобы это было предано огласке.

От ужаса на верхней губе Риккардо выступают капли пота. Ублюдок. Он идиот, раз думает, что мы, из всех людей, позволим ему урезонить нас. Ему повезло. И только. Повезло, что мы хотим только уничтожить его, а не просто убить его задницу. Этот ублюдок сделал то, чего не следует делать в нашем мире: недооценил. Он никогда не думал, что кто-то узнает его секрет, что он на грани разорения. И что он вор.

— Тебе это нравится, не так ли? — усмехается Риккардо.

— Да, — отвечает Па, коротко, мило и лаконично, зная, что Риккардо не хочет, чтобы Синдикат напал на его задницу. Я сдерживаю ухмылку, наблюдая, как улыбка победы танцует на губах моего отца.

Он думал, что он неприкасаемый, но все иногда проигрывают. Вот что с ним случилось. Он пошел на большую ставку, когда начал работать с членами Картеля и играть с деньгами синдиката. Он все потерял и был вынужден обратиться за помощью к нам. К нам, его врагам. Он пришел к нам, потому что знал, что не может пойти ни к кому другому. Может быть, он думал, что сможет нажиться на потерянной дружбе, которую он когда-то разделял с моим отцом. А потом с ним случилось самое худшее, когда он не смог нам отплатить. Я знал, что так и будет. Он попал прямо в ловушку.

— Джакомо, ты забрал мою дочь, — напоминает Риккардо Па.

— Мы не будем возвращаться к этому снова, Риккардо, — отвечает Па, подражая его тону.

— Это серьезный вопрос.

— Это не обсуждается, — добавляет Па, прорезая напряженную тишину, которая стала настолько плотной в воздухе, что кажется осязаемой. Как будто я мог бы достать свой перочинный нож и порезать ее.

— Я не понимаю, почему ты считаешь правильным так со мной поступать.

— Мне все равно, что ты считаешь правильным или неправильным. Так будет. Решай сейчас. У нас нет всей чертовой ночи. Мне позвонить Братству прямо сейчас? Или ты дашь мне то, что я прошу?

Риккардо смотрит в ответ, в его глазах пылают ярость и страх.

Помимо нас, Братство Синдиката состоит из двух других могущественных итальянских преступных семей и двух семей Братвы. Им не понравится услышать, как Риккардо получал выгоду от их инвестиций в течение последних десяти лет и сколько он украл.

Он знает, что они его убьют. Они будут убивать точно так же, как он угрожал на похоронах моей матери. Они начнут с него, потом убьют его дочь, его семью и друзей. Всех, кого он знает.

Синдикат это тайное общество преступных семей, созданное для защиты богатства и предоставления его членам возможности процветать в еще большем богатстве. Перейдите им дорогу и нарушьте кредо, и это будет означать смерть всем, кого вы знаете. Выхода нет.

Но этот эгоистичный ублюдок беспокоится только о себе. Я уверен. Он знает, что мы его тоже убьем, и мы могли бы сделать это без возмездия за все, что он сделал.

Однако смерть слишком хороша для него. Он сделал именно то, чего мы хотели. Мы хотели посмотреть, как этот придурок падает и рассыпается. Увидеть его лицо, когда он теряет все. Хотя это интересно. Я думал, что его дочь может быть его единственным хорошим, но это не так. Риккардо Балестери ценит свои деньги и власть. Единственным хорошим в его жизни было его право голоса в синдикате. Этот человек вызывает у меня тошноту. Он больше огорчен потерей этого, чем продажей своей дочери.

— Что это будет, Риккардо? — спрашивает Па и протягивает ему другой контракт. В нем будут те же формулировки, что и в подписанном Эмелией. Но его нужно подписать кровью.

— Ты ублюдок. Тебе пришлось забрать все, — говорит Риккардо и переводит взгляд с Па на меня.

Я откинулся назад и занял свое место, позволив отцу высказаться. Теперь моя очередь.

— Будь чертовски благодарен, что мы оставили тебе крышу над головой и одежду, — отвечаю я, и он бросает на меня острый взгляд.

Он ничего мне не говорит. Я могу сказать, что он все еще трясется по тому, как я схватил его за руку ранее. Я собирался сломать ее. Отомстить за тот трюк, который он устроил мне на похоронах Ма. Я бы отомстил, как настоящая сука, и сломал бы его чертову руку в нескольких местах. Я долго ждал, чтобы найти способ добраться до него, и хотя я видел этого человека несколько раз после похорон моей матери, я сдерживался.

Меня остановила она. Эмелия. Мое холодное, мертвое сердце немного проснулось, и я пожалел принцессу. Меня поразило то, как она выглядела, когда умоляла о своих мечтах и своем искусстве. Смотреть, как я ломаю руку ее отцу, было бы для нее слишком. Это добавило бы бомбы к той, что мы сбросили сегодня.

— У нас не так много времени, Риккардо, — угрожающе заявляет Па.

Риккардо неохотно берет контракт, просматривает его и достает из ящика перочинный нож. Улыбка танцует на моих губах, когда он режет кончик большого пальца, и кровь капает на пунктирную линию.

— Вот. Теперь у тебя все есть. — Он смотрит на меня. — У тебя есть все.

— У меня есть, а у тебя ничего нет, — отвечаю я. — Будет очень интересно посмотреть, что будет дальше. Определенно интересно посмотреть, что будет, когда я женюсь на твоей дочери, разрушив твои чертовы планы.

Боже, у этого ублюдка когда-нибудь были свои справедливые планы. На Пасху он показал свою дочь подполью на благотворительном балу. Мы все увидели ее впервые. Она не знала, что это событие было тем, что мы называем Просмотром, сигналом к началу торгов. Он выставил ее, как кусок мяса на продажу, и поскольку с тех пор она была предметом разговоров в подполье, я могу себе представить, сколько ставок он, должно быть, получил. В ту минуту, как я ее увидел, я понял, что этот ублюдок хочет выдать ее замуж и заключить какое-то деловое соглашение с этим браком.

Затем мы узнали, что он затеял с Синдикатом и в каких неприятностях он оказался из-за всех денег, которые он потерял. Я точно знал, как нанести удар.

— Тебе это не сойдет с рук, — предупреждает он. Я поражен, что у него хватило смелости сказать мне это.

Я наклоняюсь вперед и удерживаю его взгляд.

— Уже сошло. — Я тянусь за контрактом и передаю его Па, который с радостью его берет. Я продолжаю смотреть на этого ублюдка передо мной суровым взглядом. Смотрю на него так, как я хотел смотреть на него годами.

Интересно, знает ли его дочь, насколько он действительно злой? Она только что увидела щепотку гнева своего отца. У меня такое чувство, что она ничего не знает.

Когда я смотрю на этого дьявола передо мной, я вспоминаю тот день на кладбище, когда я поклялся отомстить. Это только начало.

Папа прочищает горло и встает. Я тоже.

— Приятно иметь с тобой дело, Риккардо, — говорит Па. — Я свяжусь с Братством и сообщу им о том, что происходит с твоими правами.

Риккардо смотрит в ответ, понимая, что у него нет твердой почвы под ногами.

Мы уходим, оставляя его наедине с его мыслями. Там, где мы и хотели его видеть.

Он знает, что дальше все пойдет только под откос.

Мужчины идут за нами, а мы с папой останавливаемся на ступеньках, когда выходим на улицу.

Я осматриваю территорию особняка. Он прекрасен и стоит миллионы с дизайном и окружающей его землей.

— Нам следовало забрать и эту недвижимость, — заявляю я.

— Нет, мы должны оставить ему базу, чтобы мы могли наблюдать за его следующими шагами, — отвечает Па. — Дом там, где сердце, даже для тех, у кого темная душа. Он будет планировать свои следующие шаги прямо здесь.

— Да, я тоже так думаю, — соглашаюсь я. Мне просто хотелось по-настоящему оставить его в дерьме, выкинуть на обочину с бумажным пакетом, если бы я мог. Этого все равно будет недостаточно.

— Он будет пробовать разные вещи. Мы его сильно покалечили, но не стоит его недооценивать.

— Я не буду.

Он кладет руку мне на плечо. Гордость наполняет его глаза. Для меня увидеть это в таком человеке, как он огромное достижение. Мой отец — человек, который прошел через ад и вернулся обратно. Он правит железным кулаком, который показывает масштаб его власти. Я видел его в самом низу, скошенным, как трава, и на самом верху. Вот где он сейчас, и для меня большая честь занять его место. Тот факт, что он выбрал меня, а не Андреаса, — честь, которую я унесу с собой в могилу, как бы плохо я ни чувствовал себя, когда меня выбрали главой семьи вместо моего старшего брата.

— Ты готов быть боссом. Сегодня ты вел себя как босс.

Я склоняю голову в почтении, слыша его слова. — Благодарю тебя, отец.

— Я закончу передачу активов сегодня, чтобы подготовиться к церемонии. Потом будут встречи Синдиката. Я инициирую тебя и потрачу следующие несколько месяцев на твое обучение. И тогда все будет кончено.

Это будет все. И я сформирую новое руководство со своими братьями.

— Спасибо.

Па кладет руку мне на плечо и кивает. — Давай уйдем отсюда, Массимо. Не заставляй свою женщину ждать.

— Нет, не буду.

Его лицо каменеет, и я понимаю, что у него нет сострадания, когда дело касается Эмелии.

— Убедитесь, что она знает, кто теперь главный. Убедитесь, что она знает, кому принадлежит.

Безжалостный. Вот кем он хочет, чтобы я был. У меня нет с этим проблем.

У меня нет проблем с тем, чтобы показать ей, кому она принадлежит. Мой ебучий член был твердым из-за нее с тех пор, как я впервые увидел ее на этом дурацком балу.

У меня не возникнет проблем с тем, чтобы обкатать мою новую игрушку.

Глава третья

Эмелия

Страх охватил меня в ту минуту, как я вышла из машины.

Затем я увидела дом. Особняк прямо на пляже. Темный и зловещий, как Массимо. Имение казалось огромным, как будто оно тянулось вечно, и в лунном свете я могу видеть только землю и нежное дыхание моря, набегающего и откатывающегося от береговой линии.

Богатство. Вот о чем это говорит. Деньги и власть. Денег и власти достаточно, чтобы купить человека.

Всякий раз, когда мне было страшно, я бежала к Джейкобу или, по крайней мере, звонила ему. Сегодня я не могу сделать ни того, ни другого. Я не могу покинуть это место, и мой телефон был первым, что забрали, как только мы вошли в дом. Пожилая женщина подошла к двери. Любопытство наполнило ее черты. Хотя она ничего не сказала мне, когда мужчины проводили меня внутрь, я уловила проблеск любопытства в ее глазах и то, что я распознала как страх.

Мужчины провели меня по широкой лестнице на второй этаж, где мы прошли в комнату, в которой я сейчас нахожусь. Они включили свет и оставили меня.

Прошло всего около получаса, но ощущение, будто минула целая вечность. Я не знаю, что хуже — оставаться наедине со своими мыслями или быть среди этих людей, охваченной страхом и ожидающей неизвестности.

Комната, в которой я нахожусь, огромная: пол из твердой древесины, кровать с балдахином, большая мебель из красного дерева и целая стена из стекла, из которой открывается потрясающий вид на море и скальные образования на фоне пляжа. В сиянии серебристого лунного света это похоже на проблеск сказки.

Но это не сказка. Я чувствую себя, как будто попала в ловушку из фильма Тима Бертона, застрял в кошмаре, из которого не могу выбраться.

Я опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, и позволила себе заплакать. Мне страшно и меня тошнит. Меня тошнит.

В последний раз я чувствовала такое потрясение, когда мама болела, и мы знали, что ничего не можем для нее сделать. Мы знали, что она умрет. Именно Джейкоб был рядом со мной, потому что папа справлялся со своим горем, избегая всех. Включая меня. Я думаю о Джейкобе и знаю, что он будет волноваться. Он позвонит мне и не получит ответа, а потом будет волноваться еще больше. Я также готова поспорить, что он придет ко мне домой утром, чтобы проверить, просто чтобы убедиться, что со мной все в порядке.

Расскажет ли ему папа, что со мной случилось? Сомневаюсь. Джейкоб сойдет с ума, и начнет задавать вопросы, что может кончится плохо.

Есть сторона моего отца, которую я мельком видела, но не видела в отношении себя до сегодняшнего вечера. Когда он сжал мою руку так, словно сломал бы ее, если бы я не подчинилась, я почувствовала отчаяние. Я никогда не хотела, чтобы кто-то пострадал.

Я никогда не хотела, чтобы Джейкобу причинили боль только потому, что он знает меня и пытается быть моим другом, защищая меня.

Не прошло и пары часов, как мои мысли были поглощены завтрашней поездкой во Флоренцию. Теперь моя мечта это всего лишь мечта. То, чего хочет мое сердце. Мне нужно отодвинуть все это в сторону, чтобы подумать о том, что происходит со мной здесь и сейчас.

Реальность ситуации такова: я должна выйти замуж и прожить с Массимо Д'Агостино всю оставшуюся жизнь, и я должна просто смириться с этим?

Как?

Я не могу поверить, что папа мог так со мной поступить.

И что теперь? Я в этой спальне. Она его? Должна быть. Зачем им вести меня в гостевую комнату, если я принадлежу ему? Эта комната должна быть его. Никто вообще со мной не разговаривал. Никто ничего не говорил, ни мне, ни друг другу.

Они просто оставили меня здесь и уехали.

Что будет, когда он вернется? Лишит ли он меня девственности? Будет ли ему дело до того, что я девственница?

Таким мужчинам, как он, все равно. Они берут. Я только ради секса.

Я не буду настолько глупой, чтобы думать, что он тоже будет моим. Как и у папы, у него будут свои женщины. Я уже знаю, что он будет именно таким. Просто по его виду. Я никогда не хотела, чтобы моя жизнь сложилась так. Если бы я вышла замуж, я всегда надеялась, что это будет по любви. Что я влюблюсь. Это полное дерьмо.

Ручка двери спальни поворачивается, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи. Дверь скрипит, открывается, и я вижу его.

Он здесь.

Массимо стоит в дверном проеме и смотрит на меня. Он кажется выше, и чем дольше он смотрит на меня, тем интенсивнее кажутся эти пронзительные голубые глаза на фоне его оливковой кожи. У меня перехватывает дыхание, а сердце колотится.

В ужасе я вскакиваю на ноги, когда он входит и закрывает за собой дверь.

Я ловлю себя на мысли, что хочу отвести взгляд, но в то же время его поразительная внешность захватывает мое внимание и приковывает мой взгляд к нему, мешая мне сосредоточиться. Думаю, мне было бы легче, если бы он не был таким нелепо великолепным. Он тот тип мужчин, на которых вы, естественно, будете пялиться.

Я парализована под тяжестью его взгляда, и ожидание того, что он собирается сделать, заставляет меня хотеть бежать. Бежать далеко-далеко и никогда не оглядываться.

Он приближается, но останавливается в нескольких шагах, все еще возвышаясь надо мной. Запах его лосьона после бритья наполняет мой нос. Я стискиваю зубы.

— Вот кровать, на которой ты можешь лечь. Тебе не обязательно ложиться на пол, — говорит он, нарушая тишину.

Не зная, что сказать, я решаю не отвечать.

— Если только тебе не нравится пол, — добавляет он. Его голос становится глубже, когда он падает, и мои нервы разбегаются, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног, оценивая.

Он ростом около шести футов и четырех дюймов, а я пять футов и два дюйма. Он чувствуется гигантом рядом со мной.

— Это неправильно, — хриплю я. Мой голос звучит слабым и усталым, чуждым моим ушам. Я не звучу как та сильная женщина, которой меня воспитала моя мать. Я не звучу как та женщина, которой я была сегодня утром, когда проснулась и сказала себе, что собираюсь покорить мир и стать лучшей версией себя, какой я только могу быть.

— Что именно? — Уголки его губ приподнимаются в мягкой улыбке, обнажая идеально белые зубы.

Конечно, его улыбка тоже прекрасна и обезоруживает. Может быть, именно этим он и запугивает людей.

— Ты не можешь этого сделать. Ты не можешь меня получить, — отвечаю я, пытаясь успокоить сердце, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

— В листке бумаги, который мы подписали ранее, написано другое, Princesca⁴.

Princesca…

Если он имеет в виду это слово, имея в виду, что я избалованный ребенок, то он неправ. Я не такая. Я никогда такой не была. Да, я, возможно, никогда ничего не хотела в своей жизни, но это не значит, что мне все давали только потому, что я этого хотела.

— Ты меня не знаешь, — возражаю я.

— Мне это не нужно.

— Ты прав, тебе не нужно знать меня, чтобы понять, что это неправильно. Должен быть какой-то другой способ, которым мой отец может отплатить тебе. Отпусти меня. — Я горжусь собой за эту короткую речь, но гордость угасает, когда глубокий смешок раздается в его твердой груди.

— Я тот, кому должны. Я выбираю, как мне платить. Я выбираю, что хочу взять.

— Итак, ты выбрал меня? — Я бросаю на него недоверчивый взгляд. — Какого черта ты выбрал меня?

Как только эти слова слетают с моих губ, я чувствую себя полной идиоткой. Я наследница своего отца, и я получу наследство семьи Балестери, когда мне исполнится двадцать один год. Одно только мое наследство стоит несколько миллионов. В этом контракте было указано, что Массимо получит все.

— Моя дорогая Princesca, ты действительно живешь в темноте, — ухмыляется он, показывая ямочку на левой щеке.

— Должен быть какой-то другой способ.

— Я уверен, что есть, только я сделал именно то, что хотел, — отвечает он. Мое сердце сжимается. Такое ощущение, будто из-под меня выдернули ковер. Это мужчина, за которого я должна выйти замуж. Хоть он и выглядит как сказочный принц, он им не является.

Мои губы приоткрываются, но я не могу подобрать слов.

— Так что… видишь, по-другому быть не может, Эмелия Балестери. Я женюсь на тебе, и я получаю все, чем ты владеешь. Ты принадлежишь мне, и все, что ты имеешь и получишь, тоже принадлежит мне.

— Это неправильно. Ты должен это знать.

— Прекрати, — приказывает он. Его улыбка исчезает. Возвращается то холодное, спокойное поведение, и я понимаю, что это его опасная сторона.

— Что прекратить?

— Перестань пытаться наживаться на моей хорошей стороне. У меня ее нет. Не думай, что я хороший только потому, что я не позволил твоему отцу причинить тебе боль. Это не так.

Я дрожу, когда его взгляд впивается в меня. Он говорит мне то, что я должна знать, но в основном он говорит, что у меня нет надежды.

— У тебя что, нет сердца? — Мой голос вернулся к тому слабому тону, с которым я впервые заговорила, когда я предпринимаю последнюю попытку достучаться до того, что я вижу в нем, что могло бы напоминать что-то человеческое.

— Нет, — отвечает он. — У меня нет сердца, Princesca.

— Это не имеет ко мне никакого отношения. Я тебя не знаю.

— Массимо Д'Агостино, двадцать девять лет, будущий владелец D'Agostino Inc. — Он ухмыляется, и моя душа трепещет. — Мы поженимся через месяц. Ты будешь жить здесь, и это все, что тебе нужно знать.

— Ты думаешь, этого достаточно? — резко отвечаю я.

— Достаточно, потому что я так сказал. Хватит разговоров. Думаю, я дал тебе достаточно ответов на твои вопросы. Теперь раздевайся.

Глава четвертая

Эмелия

Я не могу сдержать стон потрясения, который срывается с моих губ.

— Нет... — выдавливаю я из себя, качая головой.

— Да. Я хочу взглянуть на то, что принадлежит мне.

О Боже. Вот оно. Он собирается меня изнасиловать, и я ничего не могу с этим поделать.

Во мне срабатывает инстинкт самосохранения, и я пытаюсь проскочить мимо него, но одна большая рука сжимает мое запястье и возвращает меня обратно.

— Пожалуйста, нет... — умоляю я.

— Эмелия, если ты хочешь здесь жить, ты будешь меня слушаться, иначе тебе будет очень трудно.

— Повиноваться тебе? Кем ты себя возомнил? — Должно быть, у меня есть какое-то предсмертное желание задать ему такой вопрос. Я не могу ясно мыслить. Кто может в этом кошмаре?

— Не заставляй меня отвечать на это или повторяться, — шипит он. — Снимай одежду.

Боже мой... он серьезно. Мне придется это сделать. Подчиниться. Что будет со мной, если я этого не сделаю? Что хуже? Быть готовой и позволить ему взять меня и сделать со мной все, что он захочет, или чтобы он взял меня силой?

Он отпускает меня, и суровый взгляд, который он мне сейчас бросает, говорит мне не давить на него. Если я это сделаю... Я не знаю, что он со мной сделает.

Я не могу поверить, что у меня вообще есть такие мысли. Его глаза становятся бурными, как бушующее море, когда его взгляд смело скользит по мне невидимыми пальцами, полными похоти.

С трудом сглотнув, я заставляю себя снять одежду.

Дрожащими руками я спускаю крошечную бретельку своего летнего платья с левого плеча, затем с правого. Я проклинаю себя за то, что решила надеть это дурацкое платье, потому что оно делает меня милой. К тому же его очень легко снять. Платье скользит к моим ногам в тот момент, когда я снимаю вторую бретельку.

Я сейчас в лифчике и трусиках. Они и мои маленькие балетки. Это все, что на мне надето.

Он кивает мне, давая знак снять и их.

— Все, — говорит он, и его челюсти напрягаются.

С чего мне начать? С бюстгальтера или трусиков? Пока я решаю, я наклоняюсь и снимаю туфли… медленно. Сначала одну, потом другую.

Никто никогда не видел меня голой. Даже так. Никто, даже мои врачи.

Я выпрямляюсь и замечаю удивленный взгляд на его красивом лице. Удивлен тем, что я сняла обувь и как медленно я это сделала. Мои руки дрожат, когда я тянусь к маленькой застежке-бабочке, удерживающей мой бюстгальтер, и я пытаюсь расстегнуть ее. На самом деле, ее не так уж и сложно расстегнуть. Я просто не могу заставить свои руки работать. У меня перехватывает дыхание, когда застежка открывается, и я вздрагиваю, когда тяжесть моих грудей вываливается наружу.

Я не могу смотреть на него. Горячая краска унижения, которая охватывает меня, заставляет меня задыхаться и кружиться. Я напугана и мне стыдно. Я в ужасе и зла от того, что меня заставляют делать.

Я снимаю лифчик, и он падает на пол, присоединяясь к моему платью. Моя грудь качается, когда я наклоняюсь, чтобы стянуть трусики с ног. Как только они спущены, я выхожу из них и укрепляю свой позвоночник, желая быть сильной.

Я смотрю вперед, на белизну его рубашки, избегая его взгляда.

Он протягивает руку и поднимает мой подбородок, возвращая мой взгляд к его. Прикосновение его пальцев к моей коже вызывает дрожь. Дрожь сексуального жара, которую я ненавижу. Я не должна ничего чувствовать к этому мужчине. Определенно ничего сексуального. Ни одна часть того, что он сделает дальше, не будет с моего разрешения. Ничего. Вообще ничего.

Он удерживает мой взгляд и отпускает меня, но не раньше, чем проводит пальцами по моей шее. Затем медленно, очень медленно он обходит меня, кружа вокруг меня, как хищник кружит вокруг своей добычи. В его глазах сырой, голодный взгляд, который становится все голоднее, жаднее с каждой секундой.

Он сканирует меня взглядом везде. Моя голова, моя грудь, мой живот, вплоть до гладкого холмика моего влагалища, где он задерживается, прежде чем его взгляд снова метнется вверх, чтобы встретиться с моим.

— Теперь я понимаю, о чем идет речь, — комментирует он. Я не знаю, что он имеет в виду. — Красивая... — добавляет он. Моя предательская киска сжимается от потребности.

На меня никогда не смотрел так мужчина, как он. Если бы они смотрели, я бы их больше не увидела, потому что они боялись моего отца. И еще ни один мужчина не называл меня красивой, по той же причине. Даже Джейкоб.

— Распусти для меня свои волосы, — добавляет он. Я снимаю резинку с хвоста.

Как только я это делаю, мои длинные темные локоны падают на плечи и собираются на пояснице.

Желание в его глазах говорит о том, что он готов нанести удар. Страх пронзает меня, как молния.

Он делает шаг вперед, а я отступаю. Еще один шаг, и я полностью прижата к стене. Я и так была недалеко от нее.

Он кладет руку прямо мне на плечо, блокируя меня, так что я не могу двигаться. Я не могу перестать дрожать. Ужас исходит из глубины моего существа. Я не могу его контролировать.

Массимо опускает голову, пока не оказывается на расстоянии вдоха, и вдыхает запах моих волос. Затем он наклоняется, чтобы коснуться пряди. Его пальцы касаются моих сосков, делая их твердыми. От этого контакта возбуждение пробегает по мне, и мое горло пересыхает.

Позволяя кончикам моих волос завиваться вокруг его большого пальца, он завороженно наблюдает. Затем, когда он прижимает свою руку к моему плоскому животу, я знаю, что это оно. Он собирается ударить. Я просто не знаю, переживу ли я это.

— Пожалуйста... не так. Я никогда... — Я морщусь, надеясь, что он не посмеется надо мной и не заставит меня чувствовать себя еще хуже.

— Никогда... никогда что, Princesca? — спрашивает он. Его теплое дыхание щекочет мой нос.

— Я никогда… не была с мужчиной.

При этом заявлении дьявольская улыбка, освещающая его лицо, пугает меня. Она не похожа на ту, что он дарил мне раньше. Она несет в себе атмосферу победы, как будто он только что сорвал джекпот.

— Блядь. Я определенно молодец, — выдыхает он и хихикает. — Ты принимаешь таблетки, Princesca? Мне нравится трахаться без презерватива.

Мой рот открывается, но я не могу говорить. Я не привыкла, чтобы люди говорили со мной таким образом. Его грязный рот шокирует меня, но в то же время вызывает реакцию моего тела, которая мне не нравится.

— Ответь мне, — настаивает он.

— Да, — быстро отвечаю я.

— Хорошая девочка. Обязательно прими их.

Я принимаю таблетки для кожи. Когда мне их прописал врач, я даже не думала о сексе.

Когда серьезность возвращается к его лицу, он отпускает мои волосы и проводит своим толстым пальцем по плоской поверхности моего живота, не сводя с меня глаз. Прижавшись к стене, я пытаюсь удержаться, чтобы не упасть, пока он прослеживает линию от моего живота до глубокой впадины моего декольте. Его пальцы слегка порхают по выпуклостям моей груди, затем задерживаются на моем левом соске. Он морщится от его прикосновения. Влага собирается глубоко в моем ядре. Он улыбается мне, как будто знает это. Потом мне приходит в голову, что, возможно, он действительно знает.

Он знает, что его прикосновение возбуждает меня. Я сглатываю и борюсь со слезами, когда он наклоняется еще ближе и кусает мочку моего уха. Это ослабляет меня, и на мгновение я сдаюсь и позволяю возбуждению пронзить меня. Мое дыхание выходит хриплым, когда я пытаюсь его поймать.

Его пальцы возвращаются к моему животу, затем он спускается ниже. Вниз, вниз, пока его рука не обхватывает мой лобок, а пальцы не скользят по гладкому холмику моей киски.

Я ахаю, когда он просовывает палец в мой девственный проход и начинает толкаться.

Он снова приближается к моему уху и шепчет:

— Ох, ты такая тугая. Никогда раньше не был с девственницей. Ты точно доставишь мне удовольствие. Ты невероятная, Princesca. Не могу дождаться, чтобы почувствовать тебя вокруг себя.

Мои щеки горят от его грязных слов, призванных контролировать мое возбуждение и поощрять мое влечение к нему. Затем мое горло сжимается так сильно, что я думаю, что могу упасть в обморок от нехватки воздуха, когда он смотрит на мою киску и начинает быстрее толкаться в меня.

Улыбка сходит с его губ, и его красивое лицо снова приобретает жесткое выражение, становясь жестче, когда он вжимает меня пальцами в стену.

Возбуждение бьет меня, делая меня горячее. Я стону с каждым толчком, смущенная и стыдящаяся, что мое тело так на него реагирует. Когда через меня проносится волна удовольствия, я полностью теряю контроль.

Мои руки отрываются от стены и хватаются за его рубашку.

Он широко мне ухмыляется, и я в шоке, когда он наклоняет голову, чтобы пососать мою левую грудь. Он начинает сильно сосать и ускоряет свои движения внутри моей киски. Внезапно удовольствие прорывается сквозь меня. Я пытаюсь бороться с ним, пытаюсь скрыть его, пытаюсь заставить звуки экстаза не срываться с моих губ, но не могу.

Я кончаю. Сильно. Когда я кончаю, я стону так громко, что не могу поверить, что звук вырывается из моих губ. Влага хлещет из моей киски на его пальцы, и только тогда он прекращает качать и сосать.

Выпрямившись, он вытаскивает из меня палец и поднимает его так, чтобы я могла увидеть блестящий сок.

Я еще больше удивляюсь, когда он кладет его в рот и слизывает.

Дыхание покидает меня, когда он приседает, притягивает мои бедра к своему лицу и тычется лицом между моих бедер, чтобы просунуть язык в мой проход. Возбуждение снова вспыхивает внутри моей киски, когда он слизывает влагу, скопившуюся между моих ног.

Меня переполняет стыд, когда я смотрю, как великолепный мужчина, который только что купил меня, ест меня. Я в шоке и ярости на себя, когда моя предательская сторона признает, что мне нравится то, что он со мной сделал.

Вставая, он вытирает рот тыльной стороной ладони. Прядь его иссиня-черных волос падает ему на глаз.

Мой взгляд падает на отчетливую выпуклость его члена, упирающегося в штаны, и я сглатываю страх.

— Ну, разве это не интересно, — поддразнивает он. — Надеюсь, тебе понравилась прелюдия, Princesca. В следующий раз будет еще лучше.

— В следующий… раз? — бормочу я, мой голос едва слышен. Не знаю, стоит ли мне радоваться, что, похоже, он меня не изнасилует, или беспокоиться о следующем разе.

— В следующий раз... Я не такой монстр, милая, невинная Эмелия. Я не буду трахать тебя сегодня вечером, — говорит он, приподнимая мой подбородок и сжимая край моей шеи. — Я не возьму вишенку между твоих ног сегодня вечером. Когда я это сделаю, ты отдашь ее мне добровольно. Ты захочешь, чтобы я ее взял.

Ярость охватывает меня изнутри от его уверенности. Я ненавижу, что он кажется таким уверенным в себе. Он меня не знает.

— Нет, не отдам. Я ничего тебе не дам, — огрызаюсь я. Он крепче сжимает мою шею.

Его улыбка становится шире, и он кивает с той же уверенностью.

— О, ты сделаешь это. Знаешь почему?

Мне любопытно.

— Почему?

— Потому что ты уже хочешь. Страх и возбуждение. Я чувствую это даже сейчас. Я чувствовал это до того, как заставил тебя кончить. Ты хотела меня с первого взгляда. — Он отпускает меня. Я прижимаюсь к стене, мои губы приоткрыты. — Все в порядке. Я тоже хотел тебя.

Он подмигивает мне, прежде чем развернуться и уйти. Я смотрю, как он уходит, и дверь щелкает, закрываясь. Секундой позже в замочной скважине гремит ключ. Я заперта.

Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что не дышу, и дым рассеивается из моего разума.

Это безумие. Я не хочу его. Я не могу. Он враг. Мой враг. Я не могу позволить, чтобы меня использовали таким образом.

Я могу сделать только одно.

Побег.

Я должна попробовать.

Глава пятая

Массимо

Я не помню, когда я в последний раз дрочил.

Это было так давно, что воспоминания об этом, совершенно размыты. И я почти уверен, что был пьян.

В ту минуту, когда я оставил Эмелию, стоящую у стены спальни, обнаженную и прекрасную, снова возбужденную для меня, я понял, что единственное облегчение, которое я получу сегодня вечером, будет в душе.

Либо это, либо отправиться в клуб, чтобы снять шлюху на ночь. Но я не хочу. Я зашел слишком далеко с этой черноволосой красоткой, чтобы хотеть кого-то еще. Я привык получать то, что хочу, а хочу я ее. Мой член хочет быть внутри ее тугой, влажной киски.

Я ложусь в кровать и кладу голову на стопку подушек. Я облизываю губы, глядя на световой люк. Я все еще ощущаю ее вкус во рту. Это вкус, который я смакую. Когда этот сладкий нектар потек из ее милой киски в мой рот, все, о чем я мог думать, что мне нужно больше.

Черт возьми, я был очарован с тех пор, как возникла вся эта идея жениться на ней. На балу я думал, что она очередная заносчивая Princesca, но эта девушка далека от этого. Внутри нее есть огонь, который пленяет меня. Он заставляет ее думать, что она может бросить мне вызов. Скажет мне нет?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз женщина произносила это слово в моем присутствии. Тот факт, что это исходило от бессильного, беззащитного существа, как она, в ее идеальной наготе, является чистым возбуждением. Я вижу, что мне будет очень весело.

Прямо сейчас я самый счастливый ублюдок. У меня в доме пленница — дочь моего врага, и я на грани того, чтобы увидеть, как Риккардо теряет все. Синдикат — это мечта, на которую вы надеетесь наткнуться. Он не сможет восстановиться, и как только инвесторы начнут изымать средства, его бизнес пойдет ко дну, и он станет для них бесполезен. Как только они выгонят его задницу, он станет никем.

Что сейчас делает Princesca?

Могу только представить, как моя прекрасная девственная Princesca все еще жмется к стене, униженная тем, что произошло между нами. Уверен, учитывая, как дорогой Дядюшка контролирует её жизнь, это, вероятно, самое большее, что она когда-либо переживала в сексуальном плане.

Я проверил ее и узнал, что у нее есть парень, который является ее лучшим другом. Необычно, учитывая, кто ее отец, даже если отец парня работает на Риккардо. Все, что делает мужчина, — это тактика. Все. И я готов поспорить, что та маленькая поездка в Италию, которую она собиралась осуществить, тоже была его тактикой. Я просто не знаю, с какой целью. Я не знал об этом до вчерашнего дня. Это была одна из причин, по которой нам пришлось действовать быстро. Риккардо держал это в тайне.

Princesca не знала, что моя комната находится прямо рядом с ее. Там есть дверь, которая открывается прямо в ее комнату. Я использовал ее как запасную комнату, которой на самом деле никогда не пользовался, но сегодня она пригодилась. Я подготовил место вчера, когда мы с Па решили, что будем делать. Мы ждали еще несколько подробностей от Доминика, прежде чем осуществить наш план.

Это он раскрыл секреты Риккардо. Мой брат может найти компромат на кого угодно. Даже когда люди думают, что на них нет компромата, Доминик может найти любое дерьмо, чтобы использовать его против человека. На этот раз он попал в цель.

У меня есть план для моих братьев, если они присоединятся ко мне. Я знаю, что мое восхождение к лидерству вызвало переполох. Прежде чем я вернулся домой, я получил от него сообщение, сообщающее, что все транзакции завершены и переведены на мое имя. Мои братья тоже были предупреждены. Интересно, что они все думают сейчас.

Мое обладание Эмелией может снова вызвать волну пересудов. Мы все были на том благотворительном вечере, когда Риккардо представил её миру. И я знаю, что не только я смотрел на неё с желанием. Но я должен был её заполучить — теперь я босс.

Теперь она у меня дома, и я хочу её. Но я подожду. Я был серьёзен в том, что сказал: я не монстр. Каким бы жестоким и бесчувственным меня ни считали, я не стану заставлять женщину. Мне нравится секс, но моя женщина должна хотеть меня так же сильно, как я её. Даже если мы только познакомились, между нами должна быть искра.

Я управляю джентльменским клубом, и женщины, которых я нанимаю, всегда готовы выполнить любое моё желание. У меня есть выбор, и мне не нужно прикладывать усилия. Но эта огненная красавица, которая теперь рядом со мной, пробудила во мне жажду большего. У меня есть свои предпочтения, и я хочу большего. Я это получу, и, как я сказал, она даст мне то, что я хочу. Мысль о том, чтобы сломать её сопротивление, заставляет меня твердеть.

Притяжения между нами в изобилии. Я почувствовал это в тот момент, когда наши взгляды встретились в кабинете ее отца. Чего я никогда не ожидал, так это быть настолько увлеченным дочерью моего врага, как зов сирены для бедного моряка, который заблудился.

Желание и химия — вот что вспыхнуло сегодня между нами.

Она тоже это чувствовала. Я знаю, что чувствовала. Мне нравится, что она борется с этим. Мне нравится вызов.

Я хочу, чтобы она приняла разумом, телом и душой, что она принадлежит мне.

И на этой ноте я засыпаю.

Когда я просыпаюсь, я сопротивляюсь желанию увидеть ее. Я попрошу своих служанок присмотреть за ней сегодня и позволю ей привыкнуть к пребыванию здесь. Но я пока не выпущу ее из комнаты. Пока нет.

Я забираю завтрак и отправляю сообщение братьям, приглашая их встретиться со мной в клубе через час. Пока он ещё закрыт для посетителей, но мы используем это время, чтобы собраться и обсудить дела. Хотя мне нравится проводить деловые встречи в офисах D'Agostino Inc., некоторые из них я предпочитаю организовывать в клубе. Особенно те, которые связаны с моими теневыми делами, их лучше держать в секрете.

Я не видел всех своих братьев вместе с начала прошлой недели, когда дерьмо о Риккардо начало собираться. У нас была встреча в офисе с Па, где он объявил, что хочет завершить перевод как можно скорее. Именно тогда я снова заметил напряжение среди моих братьев. Меня раздражает мысль о том, что они могут не захотеть, чтобы я был главным. Сегодня, когда я встречусь с ними, я буду официальным боссом на бумаге.

Тристан уже там, когда я прихожу. Он играет в бильярд в гостиной с кубинской сигарой, зажатой в уголке рта.

У меня поднимается настроение, когда я его вижу. Он кладет сигару в пепельницу. Улыбка расплывается на его лице.

Он встречает меня на полпути протянутой рукой и коротким кивком.

— Доброе утро, босс, — говорит он. Я улыбаюсь.

— Привет, брат, — отвечаю я.

Я пожимаю ему руку, но он притягивает меня к себе для объятий. Это редкое явление среди нас, только по особым случаям. Я рад, что он, кажется со мной в одной лодке. Из всех моих братьев, я ближе всего к нему. Возможно, это потому, что у нас разница всего в год. Андреас на два года старше меня, а Доминик на три года младше. Мы также очень похожи. Мы даже выглядим так похоже, что могли бы быть близнецами.

— Ты выглядишь по-другому, как мужчина, который всем управляет, — замечает он, кивая. — Или как мужчина, который взял под контроль свою женщину. — В его глазах сверкает озорство. Я усмехаюсь, зная, что ему, должно быть, любопытно узнать, что произошло вчера.

— Пока нет, — признаюсь я.

Он переминается с ноги на ногу и смотрит на меня.

— Ты шутишь. Я специально не писал вчера вечером, потому что думал, что ты будешь занят своей новой игрушкой. Я уверен, что я был бы занят.

— Осторожнее, я могу подумать, что ты охотишься за моей будущей женой, — шучу я. Он закатывает глаза.

— Ты, придурок, ты же знаешь, что каждый мужчина в поле зрения будет охотиться за твоей будущей женой.

— Лучше, блядь, им этого не делать.

Я собственник, и мне все равно, кого я злю. Что мое, то мое. Я знаю, что в его словах есть правда.

— Расслабься, я просто дразнюсь. В отношении себя я имею в виду. Не стал бы так с тобой поступать. А если серьезно, ты ничего с ней не делал? — Он с недоверием смотрит на меня.

— Нет, ни хрена не сделал, она девственница.

Теперь у него отвисла челюсть.

— Блин, да ты шутишь. Я не удивлен, но все же.

— Ага.

— Ты ведь не ждешь первой брачной ночи? — он приподнимает бровь.

— Нет, черт возьми.

Он кивает. — Хорошо. Как все прошло с Риккардо? Ты заставил этого ублюдка страдать?

— Я бы сказал что да.

— У меня есть люди на страже.

Я протягиваю руку и хлопаю его по плечу. Это то, за что он отвечает. Он наблюдает за солдатами и соратниками, поэтому мы держим все под контролем.

Я смотрю на дверь, когда она открывается. Доминик входит, неся поднос с кофе из Starbucks. Он также держит кондитерский мешок.

Доминик усмехается, увидев нас.

— Извините, я опоздал, — говорит он. — Босс.

Я улыбаюсь. Кажется, он тоже в теме.

— Ты же знаешь, я пока не собираюсь бить тебя за опоздание, — ухмыляюсь я.

— Не волнуйтесь, хозяин. Я подумал, что смогу угодить вам лучшим кофе в мире.

— Ты придурок, ты просто хотел урвать немного для себя, — ругает его Тристан.

— Да, — со смехом признается Доминик.

Я качаю головой. Когда он подходит к нам, он ставит кофе и пакет с пирожными на маленький столик. Вместо того чтобы обнять меня, он бьет меня кулаком и достает из пакета с пирожными пластиковый контейнер. Внутри него кусок морковного торта.

Я сжимаю губы, зная, что это значит. Мама обычно делала морковный пирог, когда у нас было что праздновать.

— Думал, тебе понравится. На вкус почти как у нее, — говорит Доминик. — Почти.

Я беру его.

— Спасибо. Я ценю это, младший брат.

Теперь он обнимает меня.

— Отлично, мы как кучка слабаков, собравшихся за кофе с пирожным, — поддразнивает Тристан и усаживается на диван.

— Эй, сегодня редкий день. — Доминик хмурится и прислоняется к краю бильярдного стола.

Я смотрю на дверь в ожидании. Надеясь, что Андреас придет следующим. Поскольку он никогда не опаздывает, я склонен предположить, что он не придет.

Видя мое внезапное смущение, Тристан и Доминик обмениваются взглядами.

— Кто-нибудь из вас слышал что-нибудь от Андреаса? — спрашиваю я.

— Нет... — отвечает Тристан, наклоняясь вперед и кладя локти на колени.

— Может быть, он просто опаздывает, — предполагает Доминик.

— Или он не придет, — нараспев произносит Тристан. Я смотрю на него. — Да ладно, мужик, когда он вообще опаздывает? Никогда, черт возьми.

Доминик выглядит смущенным. Он тянется за чашкой кофе и начинает пить.

— Думаю, я начну. Встреча будет скорее неформальной. Я просто хотел увидеться с вами и поделиться последними новостями. Полагаю, это рабочий формат, хотя меня огорчает отсутствие Андреаса.

Разочарован и зол. Неофициально или нет, я босс, и если я созвал собрание, он должен быть здесь. Думаю, я действительно был прав насчет волнения и напряжения. Он не рад, что я теперь главный.

— Ты что-то будешь менять? — спрашивает Тристан, бросая на меня любопытный, но полный надежды взгляд.

— Да. Всё.

Доминик продолжает потягивать свой напиток.

— Что именно?

— Я разделю компанию и активы на четыре части, — отвечаю я. Его кожа бледнеет. Доминик едва не задыхается, но выпрямляется и широко раскрывает глаза.

— Что? — задыхаясь, выдыхает он.

Эти двое смотрят друг на друга в шоке, чего я и ожидал, потому что в конце концов мы все жадные мафиози. Единственный человек, которого я знаю, кто делит свое богатство, мой старый друг, босс в Чикаго по имени Клавдий Мориенц. В результате у него есть команда людей, которые преданы ему до смерти. Я хочу, чтобы так было и у нас. Я подумал, что Лос-Анджелес мог бы поучиться паре вещей у Чикаго. Я также подумал, что здесь это должно сработать лучше, потому что мы уже братья и мы близки. По крайней мере, так я думал.

— Иисусе, Массимо, — хрипло говорит Тристан. — Ты понимаешь, что говоришь? Ты знаешь, сколько стоит империя?

— Я знаю. Твоя преданность для меня дороже.

Прошло четыре месяца с тех пор, как Па объявил, что выбрал меня в качестве лидера. Это произошло после смерти моего деда. Па сказал, что когда бы это ни произошло, это будет означать, что пришло время создать новую структуру, и он вернется на Сицилию. Таков его план.

Любой из нас четверых мог бы возглавить империю, но конкуренция была между мной и Андреасом. Последние несколько месяцев Па тренировал меня и показывал мне азы. Следующие несколько месяцев будут посвящены синдикату.

Па потребовалось пять лет, чтобы найти новую нишу в бизнесе, и когда он это сделал, он добился успеха. Он занялся нефтегазовой промышленностью. Он пошел законным путем и создал империю, которая могла бы конкурировать со всеми остальными. Нет ни одного человека, который не знал бы бренд D'Agostino. Компания и все, чем мы владеем, стоят миллиарды.

Тристан и Доминик смотрят друг на друга, а затем на меня.

— Ты лучше, чем я ожидал, Массимо Д'Агостино, — произносит Тристан. — Ты уже завоевал мою верность, брат.

Я склоняю голову в знак благодарности.

— И мою тоже, — добавляет Доминик. — Тебе не нужно этого добиваться. Ты заслужил это. С самого начала было очевидно, что ты — лучший кандидат, чтобы возглавить нас после Па. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен нам что-то взамен за то, что мы и так готовы тебе отдать.

— Спасибо вам, — говорю я. — Империя принадлежит всем нам. Она моя, и я хочу, чтобы она была и вашей тоже. Я попрошу юристов составить документы о праве собственности, в которых будет указано именно это.

У меня такое чувство, что это было намерением Па. Это еще одна причина, по которой он отдал все мне. Он знал, что я это сделаю. Мы все работаем на семейный бизнес, и у каждого есть свои собственные побочные бизнес-проекты, но в конце концов, наследие есть наследие. Вот что такое D'Agostino Inc.

— Спасибо, — говорит Тристан.

— Благодарю, — добавляет Доминик.

— Пожалуйста. Думаю, это подводит нас к следующему вопросу о том, какой будет наша структура. У Па никогда не было традиционной иерархии. Он сделал нас всех капо. Он был боссом, а дедушка — его консильери. Я хочу сделать немного другое.

— Чёрт, я никогда не видел тебя таким серьёзным, — усмехается Доминик.

— Пора стать серьезным, — говорю я. — Я хочу, чтобы Тристан и Андреас были заместителем босса, а ты — моим консильери. Я смотрю на них обоих.

Теперь они улыбаются.

— Да, черт возьми, — размышляет Тристан и достает сигару из хьюмидора.⁵ Он закуривает и кивает, выражая удовлетворение. — Мне это нравится. Я определенно за.

— Ты настолько мне доверяешь? — спрашивает Доминик.

Для меня это очевидный вопрос.

— Ты же знаешь, что да. Нет ничего, чего ты не смог бы найти или сделать. Ты не втянул бы меня в неприятности, а сейчас мне нужен трезвый разум. Я хочу сосредоточиться на синдикате, и меня беспокоит, как они отреагируют, узнав о моей власти.

Я переживал по этому поводу. У них нет единого лидера. Никто не стоит выше остальных. Они не хотят повторять ошибки других синдикатов. Наш синдикат состоит из шести семей. Вместо одного человека во главе каждой семьи есть свой лидер. Быть новичком, самым молодым из всех, и пытаться занять место отца в такой крупной структуре — уже сложно. Но то, что у меня есть право голоса сразу двух лидеров, может стать серьезной проблемой. Им это точно не понравится.

— Это просто кучка старых упрямцев, которым не помешает встряска. Не бери в голову, — говорит Тристан.

— Я не такой. Это реальность, и им придется с ней смириться. Сейчас я хочу, чтобы они убрали Риккардо. На этом я намерен сосредоточиться. Это следующая фаза плана, и она полностью на мне.

Это конечная цель. И этот ублюдок точно знал, к чему мы движемся. Вот почему он был так зол. Он напуган.

Око за око, зуб за гребаный зуб. Вот что он сделал с Па, когда мы были моложе. Это было началом того, как мы потеряли все, и тяжелой жизни, которая последовала за этим. Па был не инициирован после того, как Синдикат посчитал, что он перестал быть полезным. Это было после того, как Риккардо украл то, что должно было быть совместным бизнес-предприятием, которое стало Balesteri Investments. Все, что у этого ублюдка есть сейчас, и я бы тоже забрал это, если бы оно не шло ко дну. Пять лет назад, когда D'Agostino Inc. была объявлена компанией из списка Fortune 500, Синдикат обратился к Па с предложением вернуться к ним.

— Он будет как чертова птица без крыльев, — добавляю я. — Вот почему мне нужно держать все под контролем.

Я смотрю на Тристана. Несмотря на то, что я выбрал Доминика своим консильери, для следующего этапа плана мне понадобится Тристан как дополнительная опора. По традиции глава семьи может выбрать сопровождающего, который будет присутствовать на всех встречах Синдиката вместе с ним. Обычно эту роль исполняет консильери или бригадир, но я собираюсь выбрать своего заместителя. Своего доверенного человека.

— Ты, — говорю я, указывая на Тристана. — Я выбираю тебя сопровождать меня на встречах Синдиката.

— Я? — Тристан выглядит настороженно.

— Да, именно ты. Это должен быть ты. На случай, если со мной что-то случится. Я всегда должен это учитывать. — Я смотрю на Доминика и понимаю, что он уже догадался, к чему я веду. — Ты знаешь наши тайны и умеешь делать так, чтобы все работало. Мы вступаем в новую эпоху. Теперь всё будет по-другому.

— Я понял тебя, — отвечает Тристан.

— Андреас не будет этому рад. Он удивится, почему ты не выбрал его, — заявляет Тристан. Он также знает, что превыше всего Синдикат. Если со мной случится дерьмо, он станет боссом из-за своей связи с Синдикатом.

— Тристан, не надо, — Доминик хмурится.

— Да пошел ты, что ты имеешь в виду под “не надо”? — Он пожимает плечами. — Я просто говорю то, о чем мы все думаем. Если бы я ошибался, он был бы здесь, верно?

Кто-то прочищает горло в другом конце комнаты, и мы все оборачиваемся и видим Андреаса, стоящего у двери. Он держит бутылку вина.

Я выпрямляюсь, и хотя я рад его видеть, у меня складывается впечатление, что он не в восторге.

— Я здесь, — говорит Андреас. Он подходит ко мне и улыбается.

Его глаза больше похожи на глаза Ма. Они льдисто-голубые, в то время как у остальных из нас они более темного оттенка. Мне так легче увидеть, когда с ним что-то не так. Как сейчас.

— Простите за опоздание, босс, — он улыбается мне.

— Все в порядке.

— Почему ты опоздал? — бросает вызов Тристан.

Андреас резко поворачивает голову и смотрит на него.

— Я был занят, трахая двух официанток, которых подцепил в баре вчера вечером. Я поздно увидел сообщение. Хочешь больше подробностей?

— Нет, спасибо, — морщится Тристан.

— Это для тебя, — Андреас протягивает мне бутылку вина.

— Спасибо, — отвечаю я, беря его. Затем он протягивает руку. Я ее жму.

— Молодец. Я слышал часть о том, что ты выбрал Тристана, чтобы он присоединился к тебе в синдикате, и да… Мне интересно, почему ты не выбрал меня.

Я сжимаю челюсти.

— Потому что ты мой второй младший босс, и мне нужно, чтобы ты сосредоточился на компании. Вот почему.

А еще потому, что если бы я кому-то доверился, то это был бы Тристан. Хотя Андреас, как говорят, беспощаден и бессердечен. Он был бы хорошим боссом, великим лидером. Он такой же, как я. Все сводится к доверию, и он это знает.

Он кивает, и уголки его губ изгибаются в улыбке.

— Я понимаю, спасибо.

У меня звонит телефон. Я лезу в задний карман, чтобы ответить. Это Мэнни. Я всегда отвечаю на его звонки, и я определенно возьму этот, потому что дома с принцессой могла произойти какая-нибудь фигня.

— Да? — говорю я в трубку.

— Эй, босс, тебе это не понравится. Сегодня утром Пьербо нашли мертвым у доков. Они сказали, что это было самоубийство. Он повесился. — У меня перехватывает дыхание при этом слове. Самоубийство. Всегда. И как всегда, я думаю о маме.

Пьербо был одним из наших силовиков, отслеживающих деятельность Риккардо. Я говорил с ним только вчера. Он тесно сотрудничал с Домиником, собирая данные. Именно он выяснил, что Риккардо был замешан в мексиканском картеле. Остальное накопал Доминик. Это чертовски подозрительно.

— Ты уверен, что это было самоубийство? — должен спросить я. В нашем мире люди могут выставлять дерьмо в любом виде. Я привлекаю внимание своих братьев при упоминании смерти.

— Повесился. И была записка, — отвечает Мэнни. — Извините, босс. Я дам вам знать, если узнаю что-то еще.

— Хорошо.

Он вешает трубку, и я снова смотрю на своих братьев.

Что-то не так... что-то чертовски подозрительно. Пьербо должен был встретиться со мной позже. Он сказал, что хочет поговорить со мной лично о чем-то.

— Кто умер? — спрашивает Тристан.

— Пьербо. Это был Мэнни. Он сказал, что Пьербо покончил с собой.

Ребята обмениваются обеспокоенными взглядами.

— Правда? — спрашивает Доминик. Я киваю, но не верю.

Мне так надоело это чувство. Так же, как и с Ма. Я до сих пор не верю в это.

Однако в этот раз я собираюсь это проверить.

Хотя никто не может легко добраться до наших головорезов, я не исключаю, что Риккардо начнет мстить раньше, чем мы предполагали.

Подонок.

Глава шестая

Эмелия

Я знала, что буду чувствовать себя паршиво, с той минуты, как взошло солнце.

Я снова на полу. На этот раз я прямо у окна. В щели, где оно встречается с дверью в ванную комнату.

Я пыталась отвлечься на пейзаж передо мной, на волны, разбивающиеся о береговую линию золотого пляжа. Эта сцена была моим единственным спутником. Либо смотри на нее, либо сойдешь с ума.

Смотреть на это или позволить себе погрузиться в страдания от того, насколько все ужасно.

Здесь нет часов, но я понимаю, что сейчас, должно быть, позднее утро.

Рейс, которым я должна была лететь во Флоренцию, давно улетел без меня.

Забавно.

Я так и не села в самолет. Я здесь, и как только я осознала, что самолет сегодня утром взлетел без меня на борту, я действительно приняла тот факт, что этот кошмар станет моим новым адом.

Я все время прокручиваю все в голове и думаю, неужели папа никогда не предвидел чего-то подобного. Как он мог задолжать столько денег? Что, черт возьми, произошло? Как это произошло?

А потом была прошлая ночь. Я не могла быть более смущена тем, как я вела себя, когда Массимо прикасался ко мне. Я кончила. Я кончила на его пальцах, и обнаружила, что смакую его язык, облизывающий мой клитор. Хотя я ничего не делала, я чувствовала себя шлюхой. Я даже не могла отрицать, что мне это понравилось. Доказательства были в моих стонах, и дьявол слизывал мой сок и мое достоинство.

Дерьмо. Это полное дерьмо. А что будет потом?

Он обещал в следующий раз.

Я бросаю взгляд на небольшой поднос с едой, который стоял на столе, когда я проснулась. Я думала, что это он его оставил. Но я так и не притронулась к еде. Мне ничего не хочется. Я не могу заставить себя есть, пока не придумаю хороший план побега отсюда. Пляж рядом, но до него мне не добраться. Окно есть, но, как ни удивительно, оно заперто. И в комнате нет ничего достаточно тяжелого, чтобы разбить его. К тому же шум от разбитого стекла сразу привлечет внимание. Это последнее, чего я хочу.

Спасаться через море — тоже не вариант. Я плохо плаваю. Когда мне было десять, мальчик из моей начальной школы утонул. С тех пор вода внушает мне страх.

Но... я поплыву, если это выход. Судя по отсутствию людей на пляже и идеальной погоде, я бы сказала, что пляж, который я вижу, частный. Я думаю, он прилагается к дому. Вокруг много земли, как там, где я живу с папой. Так что, я предполагаю, здесь тоже будут охранники.

Я не узнаю свое окружение как следует, пока Массимо не решит показать мне окрестности. Если он решит их показать. Я не знаю, собирается ли он держать меня здесь взаперти, или что, черт возьми, он собирается со мной делать.

Ключ гремит в двери. Сердце сжимается. В отличие от прошлой ночи, я встаю, поднимаюсь на ноги и готовлюсь к нему.

Когда дверь открывается, напряжение в моих плечах уходит, когда я вижу охранника и двух горничных в форме. Одна несет сумку из Neiman Marcus, а другая — поднос с сэндвичами.

Они обе итальянки. Одна выглядит немного старше меня, а другая выглядит так, будто ей где-то за пятьдесят. Они входят в комнату, но охранник остается снаружи. Мера безопасности, чтобы убедиться, что если я попытаюсь убежать, он меня остановит. Боже, это кошмар.

— Доброе утро, синьора, — говорит младшая с улыбкой. — Я Кэндис, а это Присцилла. — Она указывает на старшую даму.

— Buongiorno, — говорит Присцилла с легким акцентом.

— Привет, — отвечаю я, решив, что они кажутся безобидными. По крайней мере, я на это надеюсь.

Кэндис смотрит на нетронутую еду.

— Ты не голодна? — спрашивает она.

— Нет, — лгу я. Я умираю с голоду, но думаю, что если я что-нибудь съем, меня может стошнить. — Ты принесла мне еду?

Она кивает.

— Да. Тебе стоит попробовать что-нибудь съесть.

Я не отвечаю. Они обе кажутся приятными людьми, поэтому я не хочу никого из них обидеть.

— Не хочешь попробовать это? — спрашивает Присцилла. Я качаю головой.

— Мне ничего не нужно, — отвечаю я.

Они переглядываются. Интересно, что им сказал Массимо. Как я сюда попала и все такое. Он сказал им правду? Что он практически купил меня? Или правильнее будет описать это как похищение и удержание в плену против моей воли. Я представляю себя в ситуации в зале суда, когда судья выносит разные приговоры. Я почти уверена, что любой суд согласится со всем вышеперечисленным. Я никогда не соглашалась ни на что из этого. Все, что нужно было сделать кому-то, это открыть дверь, и я бы убежала далеко-далеко, чтобы никогда не вернуться.

— Я принесла тебе кое-что… э-э, одежду. Мистер Д'Агостино хотел, чтобы ты взяла ее, пока не прибудут твои вещи, — говорит Кэндис, протягивая мне сумку. Ее улыбка меркнет, когда я ее не беру.

Я качаю головой. К черту любезности. К черту всё. Они все заодно. Мне ничего не нужно.

— Мне ничего из этого не нужно. Он похитил меня и заставил жить с ним. Мне не нужна ни еда, ни одежда — особенно когда у меня есть всё своё. У меня вещей больше, чем достаточно, и мне не нужно ничего нового. — Слова слетают с моего языка, пока я сжимаю кулаки по бокам.

Они обе выглядят так, будто не знают, что сказать. Я не могу их винить, поскольку я тоже не знаю.

Губы Присциллы приоткрываются, как будто она собирается что-то сказать, но вместо этого она вздыхает.

— А что, если мы оставим их здесь? — предлагает Кэндис, ставя сумку в угол возле туалетного столика. — Может, к обеду ты передумаешь.

— Я не хочу обедать или ужинать. Я ничего не хочу. Я просто хочу домой. — Я морщусь. Я смотрю на Присциллу, которая, кажется, проявляет больше всего сочувствия.

— Мне жаль, дорогая. Нам сказали, чтобы ты чувствовала себя комфортно. Мы больше ничего не можем сделать, — говорит она.

Отлично. Просто отлично. Идеально.

Я подношу руку к голове и заставляю себя больше не плакать. Больше никаких слез. Я больше не могу плакать. Я сделала достаточно.

— Когда привезут мои вещи? — спрашиваю я.

— Мы не знаем, — отвечает Кэндис.

— Могу ли я позвонить? — Я хочу позвонить Джейкобу. Вызов полиции был бы разумным решением, но в моем мире я знаю, что копов вызывать не стоит. Если вы выпутываетесь из ситуации, подобной моей, вы отправляетесь в горы и молитесь, чтобы враг вас никогда не нашел. — Мне нужно позвонить моему другу.

— Боюсь, это невозможно, — отвечает Присцилла.

— Я не могу пользоваться телефоном? — задыхаюсь я. В моем голосе слышна агония.

— Мы поговорим об этом с мистером Д'Агостино.

У меня снова возникает это головокружение, как будто я сейчас упаду в обморок.

— Могу ли я выйти на улицу? Подышать свежим воздухом.

Когда Кэндис прикусывает внутреннюю часть губы, я получаю ответ.

— Пока нет, — говорит она.

— Где Массимо? Куда он делся? — мой голос звучит увядшим.

— Он весь день будет на деловых встречах.

— Сегодня воскресенье, — замечаю я, чувствуя себя глупо. Может, бизнес — это код, как обычно. Может, это код для того, чтобы валять дурака. Он богат. Зачем ему весь день быть на совещаниях в воскресенье?

— Мы уйдем и дадим вам немного времени. Я вернусь и проверю вас позже, — обещает Кэндис.

Двое выходят, и дверь захлопывается с громким звуком. Ключ проворачивается в замке, и это гулко отдается в моем сердце.

Я снова заперта.

Подойдя к стене, я со всей силы бью по ней кулаком. Боль пронзает руку, но мне всё равно — по крайней мере, это дает ощущение чего-то иного, кроме безысходности и бессилия.

Опустившись на пол, я прислоняюсь к холодной стене и вновь замираю в той же позе, что и прежде.

Часы тянутся бесконечно. Кэндис возвращается, как обещала. Она пытается заговорить со мной, но я остаюсь безмолвной и пустой. Позже появляется Присцилла, но её я тоже игнорирую. Я даже не ем. Не могу.

Наступает ночь. Я закрываю глаза, засыпая в своей новой тюрьме. Помню, как думала о жизни с отцом, как о содержании в золотой клетке.

Это было ничто. Мне тогда было хорошо. Я просто не знаю, почему он так хорошо обо мне заботился и позволил этому случиться. Я виню его, но я знаю в глубине души, что его заставили. Это единственное объяснение. Монстры Д'Агостино заставили его. Вот почему он вел себя так.

Но он меня продал.

Неужели не было другого пути?

Я не знаю, во что верить и что делать. Все это причиняет мне глубокую боль, и каждый раз, когда я думаю об Италии, мое сердце разрывается еще больше.

Я дрейфую и плыву в сон, затем жжение щекочет мой нос, и я шевелюсь. Дым. Табачный дым, как у дедушки. Папа тоже курит их, когда у него гости, но у моего дедушки всегда была сигара.

Мои глаза распахиваются, чтобы увидеть яркий солнечный свет. Наступило утро, и легкий ветерок ласкает мою кожу.

Бриз. Мои глаза широко распахнулись. Я поворачиваюсь к окну, но останавливаюсь на полпути, когда вижу его.

Массимо сидит на подоконнике без рубашки и курит сигару.

У меня перехватывает дыхание по двум причинам.

Первая — вид его без рубашки.

Вторая — страх.

Я боюсь его. Я не буду лгать себе или строить из себя героя, веря, что смогу его одолеть. Я не смогу.

Он вынимает сигару и встает, давая мне возможность лучше рассмотреть его тело. Татуировки покрывают всю левую сторону его пресса и все его руки. На левой груди вытатуирован ангел, а затем что-то похожее на арабские письмена по всей правой стороне его торса и левого бедра. Я не знаю, что там написано, и не собираюсь доставлять ему удовольствие пялиться слишком долго. Не тогда, когда он выглядит злым. Я встаю, когда он подходит ближе, и молча молюсь, чтобы мое сердце не выпрыгнуло из груди. И чтобы я не умерла от страха.

Глава седьмая

Эмелия

— Мне сказали, что ты не ешь и отказываешься носить одежду, которую я тебе купил. Скажи мне, почему, — требует он, пристально глядя на меня.

Мои легкие сжимаются, но я заставляю свое тело функционировать и блокировать страх. Если я покажу свой страх, он использует это против меня. Он использует это, чтобы попытаться контролировать меня.

Ничего хорошего во всем этом нет, и если я не постою за себя, он будет помыкать мной, пока от меня ничего не останется. Я не могу этого допустить.

— Мне ничего от тебя не нужно, — отвечаю я, вскинув подбородок в знак неповиновения.

Глубокий гул раздается из его груди. Клянусь, это похоже на рычание. На звук, который издает медведь или хищный волк.

— Ты думаешь, что это сработает?

— Где мои вещи? Ты привез меня сюда и ожидал, что я просто смирюсь с этим дерьмом.

— Ты думаешь, это так будет работать? — снова спрашивает он, делая ударение на каждом слоге и скаля зубы.

Я его подталкиваю. Я знаю, что подталкиваю, но я должна сказать то, что должна.

— Я хочу позвонить. Заключенные обычно имеют право на звонок, не так ли? — Я продолжаю пристально смотреть на него.

— Человек, которому нужно знать, что ты здесь, знает. В следующий раз ты поговоришь с отцом на благотворительном вечере.

Я не знаю, когда это произойдет, но предполагаю, что это произойдет до свадьбы, которую мы должны устроить.

— Я хочу позвонить своему другу, — говорю я.

Он усмехается.

— Друг?

— Да, друг.

— Ты про того мальчика? Так ты его называешь? Друг? — Его глаза сужаются, и я, кажется, замечаю проблеск ревности.

Это ошеломляет меня на мгновение. Я не ожидала такой реакции.

— Мальчик? Тогда что, я просто девочка?

Он делает шаг ближе, но я остаюсь на месте.

— Не испытывай мое терпение, Эмелия. Не стоит. Это тебе не понравится.

Внезапно меня охватывает страх.

— Что ты сделаешь? Ударишь меня? — Боже, а если он действительно ударит меня? Я не вынесу нахождения рядом с таким человеком. — Так ты будешь со мной обращатся?

— Какие у тебя отношения с Джейкобом Ланзоро? — Он крепко держит меня. Теперь я вижу вспышку гнева в его глазах.

— Он мой друг, — отвечаю я.

— Ты трахаешь своих друзей? — спрашивает он.

— Нет! Что с тобой? Я же говорила тебе вчера вечером, что я... — Мой голос затихает, когда ко мне возвращается воспоминание о том, что было вчера вечером. Мои щеки краснеют.

— Люди все время лгут.

— Я не лгу.

— Ты больше никогда ему не звонишь и не заговоришь с ним.

— Ты придурок. — Слова слетают с моих губ. — Как ты можешь быть таким жестоким? Он мой друг. Он будет беспокоиться обо мне. Он будет искать меня.

Я знаю, что Джейкоб узнает. Он все равно узнает, что случилось, и придет искать.

— Если этот маленький ублюдок знает, что для него лучше, он будет держаться подальше. Не хотел бы, чтобы его кровь была на моих руках.

— Ты чудовище! — кричу я. Когда он пытается схватить меня, я бью его по щеке так сильно, что остается след.

Он рычит и тянется, чтобы снова схватить меня. Я отскакиваю и пытаюсь вырваться, но он ловит меня, поднимает и бросает на кровать. Крик вырывается из меня, когда он забирается на меня сверху. Все, что я могу сделать, это ударить его в ответ.

Он ловит мое лицо, и я снова даю ему пощечину. Но на этот раз, поскольку он так близко, мои ногти впиваются в его щеку и царапают кожу, задевая поверхность.

Он шипит и смотрит на меня с недоверием, а капли крови падают на мое платье.

Не могу поверить, что я это сделала.

— Ты думаешь, я монстр, Эмелия? — рычит он. — Будь благодарна, что ты оказалась со мной.

— Иди к черту, — парирую я. — Я собиралась в Италию. Я художница. Я собиралась осуществить свою мечту, а ты ее отнял. Как ты смеешь говорить мне, что я должн абыть благодарна, ублюдок.

Я удивляюсь, когда он смеется.

— Ты наивна и глупа, если думаешь, что так сложится твоя жизнь. — Он хватает мои руки и держит их над моей головой, прижимая меня к земле так, что я не могу пошевелиться. — В какой-то момент он бы тебя продал. Твой отец бы тебя продал. Я просто оказался там первым.

— Лжец! — кричу я. — Ты лжец. Ты заставил его сделать это со мной. Как ты смеешь пытаться оправдать то, что ты сделал? Ты заставил его и не оставил ему выбора. Монстр.

— Да, может я и монстр. Но я не лжец. По крайней мере, я не предаю своих друзей, и я не вор. — Он приближается к моему лицу и прижимает руку к моему животу.

Я понимаю, что есть вещи, которых я не знаю о своем отце, но поскольку Массимо проявил ко мне только жестокость, нет причин давать ему кредит доверия.

— Вы все одинаковые, — хрипло говорю я, имея в виду и папу. Я здесь из-за него. Неважно, насколько он был отчаянным, я никогда не прощу его за то, что он сделал со мной. — Все одинаковые и злые. Кем бы ты ни считал моего отца, ты такой же.

Из всего, что я ему сказала, это, кажется, его больше всего зацепило. Я вижу это по его глазам.

— Я совсем не такой, как твой отец. Он дьявол, — рычит он.

— Ты сучий пес! — набрасываюсь я на него. Он отвечает, срывая с меня одежду. Платье срывается с меня одним быстрым движением. Затем слетает и мой лифчик. Он срывает с меня трусики. Через несколько секунд я оказываюсь голой под ним. Я кричу и пытаюсь отбиваться, но он держит меня.

Затем Массимо переворачивает меня на живот, и прежде чем я успеваю сделать следующий вдох, тяжелая рука опускается на голую кожу моей задницы, толкая мое тело вперед. Еще один крик срывается с моих губ, и еще один сильный шлепок обрушивается на мою задницу. И еще один. И еще один.

— Прекрати! — кричу я. — Ты делаешь мне больно.

В отражении на стеклянной стене я замечаю, что он готовился снова меня отшлепать, но остановился, услышав мой крик. Когда его рука снова касается моей задницы, это нежная ласка его пальцев, скользящих по моей коже.

Наступает момент небытия, когда я смотрю на наше туманное отражение. Я голая, прижатая к кровати, с волосами, падающими на лицо, и он полуголый. Слишком близко ко мне.

Я остаюсь неподвижно, но мое бедное сердце не выдержит. Оно так сильно колотится в моей груди, что, кажется, оно может взорваться.

Его пальцы порхают по моей заднице, и только тогда я замечаю, как сильно горит кожа.

В зеркало я вижу, как он наклоняет голову, затем чувствую, как его губы прижимаются к жгучим участкам кожи. Четыре поцелуя за три раза, когда он меня шлепал.

Прежде чем я успеваю осознать шок от этого, он хватает меня и тянет к себе на колени. Просунув одну большую руку мне за голову, он обхватывает ее и прижимает к себе, притягивая меня вперед, пока наши губы почти не соприкасаются.

Я голая, прижатая к нему, наши глаза и губы сомкнуты. Без произнесенных слов, только звук моего тяжелого дыхания, напряжение сгущается в воздухе. Мириады мыслей, которые проносятся в моем сознании, скручиваются и рассеиваются. Мои легкие сжимаются, и воздух рассеивается, оставляя меня бездыханной, чем дольше он смотрит на меня этими бурными глазами.

Единственное, что я осознаю, это мое прерывистое дыхание, мое учащенное сердцебиение, моя кожа, касающаяся его, мои соски, трущиеся о твердую стену его груди. Влажность, собирающаяся глубоко в моем ядре, шевелящаяся и растущая только для него. Возбуждение.

Может, я сошла с ума. Последние сорок восемь часов свели меня с ума, потому что как я могу возбудиться после того, что он только что сделал? Он сорвал с меня одежду и отшлепал меня. Никто никогда не поднимал на меня руку и не причинял мне такой боли.

Как, черт возьми, это может меня возбудить?

Итак, что это?

Он собирается меня поцеловать? Он собирается украсть у меня и мой первый поцелуй? Так наивно и по-детски так думать. Глупо.

Когда он наклоняется вперед и касается губами моих, электричество искрит глубоко внутри меня и пульсирует по моему телу, но инстинкт заставляет меня отвернуться. Инстинкт защищать то, что кажется мне более страстным, чем его притязания на мою девственность. Я не могу подарить ему свой первый поцелуй. Я не позволю ему украсть его… пока.

“И все же” это слово, которое мне нужно запомнить, потому что я не могу с ним бороться. Я слаба и беззащитна перед его силой, и… эта штука, которая, кажется, издевается надо мной каждый раз, когда он ко мне прикасается. Это второй раз, когда я голая в его присутствии, и посмотрите, как мое тело реагирует на него.

Что будет в следующий раз?

— Такая красивая, такая чистая, такая невинная. Тебя ведь никогда не целовали, да? — выдыхает он. Я оглядываюсь на него.

Я пытаюсь вырваться от вторжения в мое пространство, но он хватает меня за волосы и удерживает неподвижно.

— Ответь мне, — требует он.

— Ты только что обвинил меня в том, что я трахаюсь с моим лучшим другом. Почему ты спрашиваешь меня о такой простой вещи, как поцелуй? — бросаю я вызов. Я не знаю, откуда у меня берутся силы или смелость говорить с ним с таким вызовом.

Может быть, это усиленная версия страха, но я чувствую маленькую победу, когда раздражение расплывается по его лицу. Победа, однако, лишь кратковременная, потому что он прижимается своей щекой к моей и приближается к моему уху.

— Ответь на вопрос, который я тебе задал, Эмелия. Тебя ведь никогда раньше не целовали, да? — Его голос груб и требователен.

Когда он дергает меня за волосы, я прижимаю руку к его груди. Тугая кожа и глубокий гребень мускулатуры напрягаются под моей ладонью, и он проводит пальцами по моей заднице.

Одна рука у меня на голове, другая на заднице, давая мне понять, что я заперта, парализована его хваткой.

— Нет, никто не целовал.

— Теперь твои поцелуи принадлежат мне. Твое желание — мое, твои фантазии — мои. Ты — моя. У тебя больше нет ничего своего. Ты не будешь играть со мной, и я не буду играть с тобой. — И вот так он снимает меня с себя и кладет обратно на кровать. Он встает. Мой взгляд падает на выпуклость в его штанах. Она более выражена на фоне спортивных штанов, чем когда он был в брюках.

Он улыбается, когда видит, что я смотрю на него, и улыбается еще шире, когда тянется к остаткам моего маленького платья. Рвет его еще раз, и еще. Он рвет его, как бумагу, и тянется к моим трусикам, которые кладет в карман.

— Не хочешь мою одежду? Ну, тогда ты не будешь ее носить, — рычит он.

— Ты придурок. Ты не можешь оставить меня здесь голой. — Я подползаю к кровати и выпрямляюсь.

— Посмотри на меня, — отвечает он, напоминая мне, что я собираюсь выйти замуж за монстра.

Массимо подходит к углу комнаты, где Кэндис оставила сумку с одеждой, и поднимает ее.

— Если ты когда-нибудь снова захочешь носить одежду, ты будешь делать то, что тебе говорят, — предупреждает он.

— Ты серьезно собираешься держать меня здесь голой? Я не могу в это поверить.

— Да. Когда я решу, что ты усвоила урок, я дам тебе знать, когда ты снова сможешь носить одежду.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Он сумасшедший. Никто так себя не ведет.

— Не дави на меня, Princesca. Если только ты не хочешь еще одной порки. Это было наказание, а не удовольствие.

Мои щеки горят от смущения.

— Я тебя ненавижу, — хрипло говорю я.

Он дарит мне обезоруживающую улыбку и делает несколько шагов вперед, чтобы нависнуть надо мной.

— Нет, не правда, но это тема для другого раза.

Я приоткрываю губы, чтобы сказать ему, что он неправ, но мой голос прерывается, когда проблеск чего-то глубоко в его глазах привлекает и удерживает мое внимание, отвлекая от мыслей.

— Как ты можешь ожидать, что я буду любить тебя, если ты относишься ко мне как к дерьму! — вою я.

Дикая ухмылка расплывается на его лице — еще один признак того, что с моих губ снова сорвалось глупое слово.

— Я не жду твоей любви. Это не то, о чем идет речь. — Его взгляд становится каменным. В глубине его пронзительных глаз я вижу, что все это испытание не только из-за денег. Это нечто большее.

У него есть деньги. У него есть власть. Когда я смотрю на него, я вижу жажду мести.

Месть отцу.

Что сделал с ним мой отец? Что сделал папа, что могло так отразиться на мне?

Почему я должна расплачиваться за грехи своего отца?

Когда он поворачивается, я вижу огромного дракона, вытатуированного на всей его спине. Темного и чернильного, заполняющего все пространство. Он направляется к окну, запирает его маленьким ключом и кладет его в тот же карман, в котором хранит мои трусики. Затем он оставляет меня. Снова голой.

И голая я думаю о том, как, черт возьми, я выберусь отсюда.

Мне нужно найти способ сбежать.

Но как?

Массимо позаботится о том, чтобы у меня не было такого шанса.

Глава восьмая

Массимо

Она права. Я монстр.

Я просто вел себя как настоящий монстр.

Но я ли это? Человек, которым я стал. Жажда мести превратила меня в того, кем я никогда не хотел быть? Годы ожидания возможности уничтожить Риккардо сделали меня человеком, который нападает на невинную женщину?

Женщина… чёрт возьми. Ей девятнадцать. Всего девятнадцать, а мне двадцать девять. Разница в десять лет. Я должен был понимать это лучше.

Мой чёртов член может хотеть её, и я мог бы жаждать довести её до потери сознания, но правда остаётся правдой. Она девственница во всех смыслах этого слова. Никогда не целовалась, никогда не была тронута — до тех пор, пока я не осквернил её своими грязными руками гангстера.

Если бы кто-то увидел, что я сделал сегодня, и назвал меня монстром, они были бы абсолютно правы. Я бы согласился. И я мог бы сделать это снова и снова, и снова чувствовать стыд, просто чувствуя, как ее пышная задница колышется под моими ладонями.

Это было неправильно. Все это неправильно. Она невиновна в этой неразберихе, но она необходимая часть плана по уничтожению Риккардо. Забрав его наследника, мы уничтожим его.

Она моя украденная невинная невеста. Я взял принцессу, украл ее из папиного гнезда и наблюдал, как он отдал ее мне. Первая фаза завершена.

Но черт... она сводит меня с ума. Эта женщина сводит меня с ума, если я могу заставить себя признаться, что испытываю толику ревности к ее жалкому другу.

Меня тянет к ней. То, что ее тоже тянет ко мне, не входило в мои планы. Это сводит меня с ума, и я понимаю, что не планировал эту часть.

Возбуждение, похоть и мое господство над ней. Прошло два дня, и я, кажется, не могу себя контролировать. Похоть похожа на жажду крови, которая заставляет меня хотеть большего. Я, черт возьми, не должен так себя чувствовать.

Я иду по коридору и прохожу мимо Кэндис, которая полирует стол на втором этаже. Она наблюдает за мной, пока я ставлю сумку с одеждой в комнату, которую использую для хранения вещей. Это через две двери от комнаты Эмелии.

Обычно Кэндис разговаривает со мной, но она ничего не говорит. Даже доброго утра. Большинство боссов моего калибра сочли бы это наглостью и убили бы ее за это. У нас здесь другие отношения.

Кэндис и Присцилла — единственные двое из моего домашнего персонала, к которым я отношусь как к членам семьи. Они также единственные из моего домашнего персонала, которые не боятся меня.

Они знают, что я не убью их, если они перейдут мне дорогу, потому что их семьи работали на мою поколениями, как и на Сицилии. Вот почему она сейчас ведет себя как младшая сестра, игнорируя меня.

Я вырос с Кэндис, так что она мне как сестра, и я отношусь к ней как к таковой, хотя она работает на меня. Мы оба знаем, что она не обязана этого делать.

Присцилла была моей няней, когда я был мальчиком. Когда я пришел вчера вечером с окровавленными руками, она не сказала мне ни слова. Она просто вручила мне тряпку и миску с горячей водой, не произнеся ни слова. Ни ей, ни Кэндис не нужно говорить мне, что они не согласны с тем, что я делаю с Эмелией.

Однако, как бы я к ним ни относился, они знают свое место и никогда не выскажут своего мнения.

Это Присцилла вчера написала мне, чтобы сообщить, что здесь происходит. Эмелия отказалась от всего.

Я думал, что было бы хорошей идеей, чтобы Кэндис и Присцилла присматривали за Эмелией. Кэндис двадцать пять, так что не намного старше Эмелии, а у Присциллы есть материнское чуство. Думаю, я ошибался.

Кэндис снова сосредоточилась на работе и проигнорировала меня. Однако румянец на ее щеках говорит о том, что она, вероятно, слышала крики Эмелии. Мы не были особенно тихими или внимательными к тому, что нас кто-то услышит, а ее комната находится прямо по коридору. Кэндис определенно услышала, и это звучало так, будто я ее пытал.

Может, лучше, чтобы она сегодня со мной не разговаривала. Я все равно не знаю, что сказать, и не хочу в итоге признаться, что выместил на Эмелии свое раздражение из-за недавнего дерьма с Пьербо.

Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать, кроме парня, который ждет меня в холле. Когда я подхожу к двери, я вижу его. Тристан стоит у огромного камина, глядя на мою любимую картину, которую нарисовала Ма.

Эмелия — художница. Моя мама тоже была художницей. Она рисовала только для нас.

Когда мы все получили отдельные дома, Па разделил некоторые из наших любимых картин, чтобы у каждого из нас было по несколько. Мне досталось большинство, потому что у меня самый большой дом.

Увидев меня, Тристан оборачивается и приподнимает бровь.

— Господи Иисусе, что, черт возьми, с тобой случилось? Ты выглядишь так, будто тебя покусали волки, — размышляет он и смеется.

Я провожу рукой по щеке, где меня поцарапала Эмелия.

— Не спрашивай, — гневно отвечаю. Он качает головой.

— Какого хрена. Ты должен рассказать мне, что случилось, — ухмыляется он.

— Она дала мне пощечину, — отвечаю я.

Он смеется.

— Ты серьезно? У нее есть когти?

— Тристан, пожалуйста. Не надо. Это все дерьмо. Пойдем, выйдем на улицу. Мне нужен свежий воздух, чтобы остыть.

Я иду вперед через двойные двери, ведущие на террасу. Я был здесь ранее, занимался спортом, и оставил свою футболку на стуле на веранде. Я хватаю ее, надеваю на плечи и опускаюсь на ожидающее меня сиденье. Тристан садится напротив меня и достает документ из внутреннего кармана своей кожаной куртки.

— Что это? — спрашиваю я.

— Дерьмо, которое подтверждает, что мы правы. Это подтверждение, что Пьербо на самом деле не убивал себя. — Он протягивает мне документ. Я просматриваю его.

Это маршрут для пакетного отдыха, забронированного на выходные. Следующие выходные. В верхней части страницы, в колонке с контактными данными, указано имя Пьербо вместе с именем женщины. Шейлы Кармайкл.

— Шейла… кто она?

— Женщина, которая носит его ребенка. Он собирался забрать ее на выходные. Согласно предварительным записям вскрытия из офиса коронера, он разговаривал с ней за несколько часов до своей смерти. Шейла сказала, что он звонил, чтобы сказать ей взять с собой солнцезащитный крем. — Он хмурится и выпрямляется. — Это не похоже на человека, который покончит с собой через несколько часов, не так ли?

— Ни хрена, — отвечаю я.

Дело в том, что я не имею понятия, где искать дальше. Весь вчерашний день мы провели, пытаясь найти хоть какие-то ответы. Пока Доминик и Андреас копались в своих источниках, Тристан и я отправились на улицы.

Я ненавидел идти в морг и смотреть на парня, которому доверял, лежащего мертвым на холодном столе. Безжизненным.

Ещё больше я ненавижу это из-за того, что с девяностопроцентной уверенностью его смерть — дело рук Риккардо.

Хотя нет никаких доказательств. Весь чертов день мы перемещались из одного района в другой, разговаривали с одним придурком за другим, пачкая руки в крови, когда мне пришлось убить придурка, который пытался ударить меня ножом.

— Что теперь? Мы зашли в тупик, — заявляет Тристан.

Я качаю головой.

— Не знаю. Пока что нам придется придерживаться того, что написано на бумаге. Пока кто-то не скажет обратное. Очевидно, Риккардо добрался до него из злости, но, черт возьми, Тристан. Это Пьербо. Как кто-то может добраться до такого парня?

— Я не знаю. И мне это не нравится.

Я заправляю прядь волос за ухо.

— Нам нужно сосредоточиться и придерживаться плана. Слишком много всего происходит, чтобы терять концентрацию. Особенно для меня.

Влажные дела произойдут в течение следующих нескольких недель. Первое — это собрание Синдиката, где меня инициируют. После этого будет официальный семейный ужин, на котором Па вручит мне кольцо и объявит меня боссом семьи. К нам прилетит семья из Италии, и будут присутствовать другие члены клана Д'Агостино. Это большое дело. А потом чертово мероприятие по сбору средств, которое я бы предпочел пропустить, но должен присутствовать, потому что оно выставляет компанию в хорошем свете. Риккардо тоже будет там. Я возьму на него Эмелию , и это будет следующий раз, когда она его увидит. Это через три недели. Через неделю после, свадьба.

За это время может произойти все, что угодно, поэтому мне нужно держать глаза открытыми и ухо востро. Я не сомневаюсь, что Риккардо будет замышлять какой-то способ вернуть Эмелию. Я знаю, что он попытается.

— Мы не можем терять фокус. Это было бы большой ошибкой. Андреас и я разберемся с делами компании и присмотрим за Риккардо. Доминик сделает свое дело. Все знают, что они должны делать, так что не волнуйся. Просто будь боссом. Это не работа на одну ночь, особенно когда речь идет о бизнесе Синдиката.

Он прав. Если бы речь шла только о том, чтобы научиться вести бизнес Д'Агостино, это было бы не так уж и плохо. Папа подготовил нас всех к этому. Синдикат — это нечто иное, и мое посвящение станет лишь началом. Братство — это совсем другая игра в мяч власти. Следующий уровень невообразимого богатства. Богатства, о котором я никогда не мечтал. Определенно нет, когда у нас ничего не было. Эти ребята говорят миллиардами, даже не миллионами. Вот почему Риккардо облажался. Он не смог наскрести даже миллион долларов, чтобы отдать нам, не говоря уже о двадцати пяти, которые он должен.

— Спасибо, я ценю это, брат, — я поднимаю свой кулак и ударяю его.

— Не волнуйся. Так... ты выглядишь потрясенным из-за этой девушки. Что происходит, Массимо? Где она? — Он улыбается.

— Заперта в своей комнате. — Голая. Эту часть я ему не скажу.

— Собираешься держать ее взаперти вечно? — Он приподнимает бровь.

— Тристан, я не знаю, что с ней делать, и мне не нужно говорить, что это безумие. Так оно и есть.

— Конечно, это так, но я чувствую, что она тебе нравится... — Он бросает на меня любопытный взгляд. — Брак был твоей идеей.

— Это имело смысл. Как еще мы могли бы получить наследство Балестери?

— К черту наследство. Не говори мне эту чушь. Она тебе понравилась на балу. — Он кивает. Я наклоняю голову набок.

Вот что происходит, когда люди знают тебя слишком хорошо. Тристан не просто мой брат, он мой лучший друг. Ничто не ускользнет от него.

— Разве? — говорю я в качестве последней попытки. — Насколько я помню, каждый мужчина с глазами, которые не были счастливо соединены на том благотворительном балу, смотрели на нее. Они все хотели ее.

— Блядь, кому какое дело до всех? Массимо, никто не будет винить тебя за то, что ты ведешь себя так, как сейчас.

Мне приходится смеяться.

— Это одно и то же, черт возьми.

Он качает головой.

— Нет. Это не так. — Он одаривает меня озорной улыбкой. — Она дочь Риккардо. Вот кто она. Дочь врага. Но еще она женщина. Вот кто она. Очень красивая женщина, которая принадлежит тебе. Не говори мне, что ты не заметил этой части.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Я прекрасно заметил. И мой член тоже.

Дважды я прижимал ее голой к себе, и оба раза мне хотелось ее поглотить. Оба раза я прекрасно понимал, что она богиня с телом, созданным для траха.

Тристан улыбается.

— Ну вот и всё. Ты собираешься жениться на ней, и это будет полный провал? Или планируешь зависнуть в стрип-клубе? Кстати, заметил, что ты вчера туда не пошел. Или, может, ты здесь уже успел найти себе развлечение?

— Тристан, брось это. Это бизнес.

— А какой бизнес без примеси удовольствия? Когда у тебя такие деньги, как у нас, ты король. Можешь делать все, что захочешь.

Шаги эхом отдаются по тротуару, и мои следующие слова затихают.

Присцилла идет к нам. Рядом с ней женщина, которую я, пожалуй, ближе всего могу назвать девушкой. Габриэлла Минеола. Ее платиновые светлые волосы выглядят как нимб на макушке, а улыбка на ее лице наполнена теми проказами, которые мы всегда устраиваем, когда она в городе.

Тристан наклоняется ко мне. — О, понятно. Я не знал, что ты все еще трахаешь ее, — заявляет он голосом, полным презрения. Он ее терпеть не может.

— Я ее не трахаю, — отвечаю я как раз перед тем, как к нам подходят Присцилла и Габриэлла.

Мы с Тристаном стоим. Присцилла просто быстро кивает головой и уходит. Габриэлла переводит взгляд с меня на Тристана, и ее улыбка становится ярче, достигая ее больших зеленых глаз.

— Массимо и Тристан Д'Агостино. Думаю, я уже давно не видела вас вместе, — заявляет она, протягивая нам руку, чтобы мы поцеловали ее костяшки пальцев.

Из вежливости Тристан пожимает ей руку. Я не трогаю ее.

— Мне нужно бежать, — заявляет Тристан. — Помни, что я сказал, — добавляет он, глядя на меня с острой серьезностью.

Он говорит об Эмелии. Я киваю ему, прежде чем он уходит от нас. Я возвращаю свое внимание к Габриэлле, которая уже смотрит на меня. Ее взгляд становится все более соблазнительным с каждой секундой.

— Габриэлла. Давно тебя не видел, — говорю я.

— Я путешествовала.

Это гребаная ложь. Правда в том, что у нее был роман с сенатором Брэкстоном. Его жена узнала об этом, и он, вместо того, чтобы бросить жену, как она думала, выгнал ее на обочину. Я притворюсь, что родился вчера, как она думает, и приму то, что она путешествовала.

— Звучит отлично.

— Посмотри на себя. Как ты становишься все сексуальнее каждый раз, когда я тебя вижу?

— Не знаю.

Она проводит пальцем по моей груди, но не отрывает от меня взгляда.

— Помнишь, когда мы виделись в последний раз?

— Я хорошо помню. — Она оставалась здесь все выходные, и мы ни разу не вставали с моей кровати.

Ее отец — глава семьи Минеола. Они невероятно богаты и много лет хотели инвестировать в D'Agostinos. Каждый раз, когда они делали предложение, Пa отказывался. Он сильный в этом плане. Знающий, когда принять предложение, а когда отказаться из-за дерьма, которое может последовать. Я — не очень. Я никогда не мог отказать этой женщине в моей постели, или... куда бы желание ни привело нас. Она просто не отваживалась на мои дела почти год.

Она усмехается и прижимает идеально ухоженный палец к моей груди.

— Я тоже. Это было приятно. Так вот, за границей появились новости о твоем восхождении на руководящую должность. И о твоей помолвке.

Это произошло вчера. Новости в наших кругах распространяются молниеносно. Я уже представляю, какие разговоры будут ходить об этом. Безжалостный принц Д'Агостино и милая Princesca Балестери. Две семьи, которые все знают как заклятых врагов. Две семьи, о которых лишь немногие избранные знают, что они принадлежат к Братству. Мы, должно быть, наделали немало шума.

— Да, я женюсь, — отвечаю я только на одну часть вопроса, потому что она бы услышала о том, что я босс, еще несколько месяцев назад. Это старые новости, и они не могут отправить ее сюда.

Она смотрит на пляж и поднимает голову, давая мне знак посмотреть.

— Не хочешь ли ты прогуляться со мной по пляжу? Такой чудесный день. Просто хочу в последний раз насытиться, прежде чем хозяйка дома возьмет свое правление. — Она одаривает меня дерзкой улыбкой. Но я не отвечаю ей тем же.

Но я пойду с ней на пляж, потому что нам нужно поговорить, и я знаю, что за нами наблюдают. Я уверен, что Присцилла наблюдает откуда-то, и я не хочу больше осуждений сегодня.

Я машу рукой, и мы направляемся по тропинке.

Пляж — вот что мне понравилось в этой собственности. Мне всегда нравилось жить у воды. Было очевидно, что я буду братом, который выберет пляжный домик. Мои другие братья живут дальше от берега. Тристан, однако, любит лес. Ему нравится быть вдали от людей, ему нравится его пространство.

Как только мы делаем последний шаг по тропинке, мы оказываемся на пляже. Это частный пляж, который идет вместе с недвижимостью. У меня есть две мили от него, прежде чем он соединится с остальной частью Редондо-Бич.

Волосы Габриэллы развеваются на ветру. Они похожи на пряди солнечного света. Она поворачивается ко мне лицом, когда мы отходим дальше.

— Ты пригласишь меня на свадьбу? — размышляет она.

— Мы еще не решили, кого пригласим. — Это самое приятное, что кто-либо может от меня услышать. Она знает, что ответ — нет.

— Может, я получу другое приглашение. Не могу представить тебя с неопытной девушкой, — говорит она и кружит вокруг меня, как кошка, которая метит свою территорию. — Я слышала, она симпатичная, — заявляет она.

— Да, — отвечаю я.

Я планирую быть с ней предельно откровенным. В такие времена никто не может отличить друга от врага.

То, что мы раньше трахались, не значит, что она здесь, чтобы вернуться в мою постель. Или, может быть, она здесь ради этого. Так это начиналось в прошлом. Мы встречались, трахались, а потом расходились. До следующего раза.

— Это понятно. Мне всегда было интересно, как выглядит Princesca Балестери. Риккардо держал ее вдали от мира. Никто никогда не знал, кто она такая.

Именно так оно и было, но большинство преступных семей такие. Я бы тоже был таким, если бы у меня когда-нибудь была семья. Я бы не пускал их в бизнес. При первых признаках дерьма твои враги приходят к тебе через твои слабости. Женщины и дети. Именно в таком порядке.

— Кажется, ты увлечена, — замечаю я, оглядывая ее.

— Расслабься... — улыбается она. — Я здесь только для того, чтобы узнать, будем ли мы еще трахаться после твоей свадьбы или, может быть, до нее. — Она хихикает и наклоняет голову набок.

— Габриэлла, мы больше не будем играть в эту игру, — отвечаю я. Улыбка сползает с ее лица.

— О, только не говори, что ты вдруг стал примерным мужем, — смеётся она. — Как ты можешь с таким позором появляться на свадьбе? Всё это спектакль. Это же так очевидно. Я просто не понимаю, зачем.

Я наклоняюсь ближе, и она смеется.

— Ты много знаешь. Риккардо послал тебя проверить свою принцессу? — спрашиваю я, впиваясь в нее взглядом.

Это была бы умная идея, поскольку любой другой был бы застрелен прежде, чем добрался бы до двери.

— А что, если бы он это сделал?

— Он это сделал? — требую я. Моя кровь кипит.

— Нет. Я знаю, какие вы, мафиози. В конце концов, все сводится к киске. Я просто предлагаю ее тебе.

Обычно я хорошо угадываю, когда люди лгут, но благодаря последним нескольким дням мои эмоции испорчены. От беспокойства о моих братьях и о том, что они думают о моем лидерстве, до сексуально заряженных встреч с Эмелией.

— Ты не предлагала этого задолго до новостей, — отвечаю я, вероятно, проявляя больше эмоций, чем намеревался.

Я думал о ней. Я думал о том, чтобы быть серьезным, и она знала это, прежде чем прыгнула в постель с сенатором Брэкстоном. Я никогда не был серьезен ни к кому, но она заставила меня задуматься об этом.

Наверное, поэтому Тристан ее не выносит. Он знал, что я чувствую. Мне не нужно было этого говорить.

Улыбка, которая поднимает уголки ее рта, дрожит. Она поднимает руку и касается моей щеки, слегка проводя пальцем по ссадине, оставленной Эмелией.

— Ты такой красивый мужчина, даже когда у тебя шрамы. Это делает тебя еще лучше. Тогда я не была серьезно настроена, Массимо. — Она опускает руку и проводит ею по всей длине моей груди и ниже, чтобы потянуть за пояс моих брюк.

Я замечаю это как раз перед тем, как она хватает мой член и улыбается.

Когда ее взгляд отрывается от моего и она смотрит куда-то вдаль, через мое плечо, мои нервы напрягаются. Вот тогда я это чувствую. Взгляд на мне, на нас.

Я так привык быть один и ходить по этой стороне пляжа сам по себе, что забыл. Как неаккуратно с моей стороны. Мы стоим примерно в сорока футах от спальни Эмелии.

Я оборачиваюсь, зная, что это могла быть только она, и так и есть. Она стоит у окна, у которого я курил ранее. Закутанная в простыню, с ее черными как смоль волосами, растрепанными и взъерошенными, она выглядит так, будто мы провели ночь вместе. Даже отсюда я вижу влажную кожу и эти глаза цвета виски. Они выделяются на фоне темноты ее волос.

Милая — это не то слово, которое я бы использовал, чтобы описать ее. Она прекрасна. Она — красавица. И самое прекрасное в ней то, что она не знает.

Мы в ее прямой видимости. Не знаю, что больше впечатляет то, как она смотрит на меня сверху вниз, или то, что она не двигается. Ее поймали, когда она наблюдала за мной с незнакомой женщиной на пляже, и она все еще стоит на своем. Явно зла на меня как черт.

Завидует. Хорошо.

Я это вижу. Так же, как она вызвала во мне ревность, когда спросила, может ли она позвонить своему другу.

Мой член твердеет, когда мой взгляд падает на ее грудь, скрытую от моего взгляда простыней. Я помню, как ее соски морщились от возбуждения на моей груди и какой она была на вкус той ночью, когда я впервые сосал ее сиськи и ее киску.

Она снова позволит мне это сделать. В следующий раз я хорошенько отлижу и постараюсь насытиться ее киской, прежде чем мы начнем драться.

Я снова смотрю на Габриэллу и замечаю жесткую линию ее подбородка.

Она никогда не была женщиной, которая любит конкуренцию, и никогда не была женщиной, которой говорят нет. Но со мной все по-другому. Я командую. Когда она думала, что использует меня, она не могла ошибаться сильнее.

— Она красивая, — утверждает она.

— Я знаю, — отвечаю я. В ее глазах вспыхивает ярость.

— Я уже могу сказать, что тебе быстро станет скучно. Позвони мне, когда захочешь трахнуть настоящую женщину, которая знает, как доставить тебе удовольствие в спальне.

Она уходит, и я позволяю ей это сделать.

Мой взгляд возвращается к принцессе, наблюдающей за мной из окна в своей спальне. Мой член твердый, готовый трахнуть ее, когда я думаю о том, кто она.

Женщина, которая моя. Женщина, которая вряд ли мне надоест, потому что я буду слишком занят, обучая ее, как мне угодить.

Девочка, которую я с нетерпением жду, чтобы превратить в женщину.

Я снова смотрю на нее и понимаю, что мне нужно больше, чем просто ее послушание.

Искра притяжения, которая вспыхнула между нами, говорит мне, что она тоже хочет большего.

Это будет очень интересно.

Я отворачиваюсь от нее и продолжаю идти по пляжу, планируя свои дальнейшие действия.

Глава девятая

Эмелия

Так ли это будет?

У него будут другие женщины, а я застряну здесь, глядя на это снаружи. Или, скорее, изнутри этой комнаты. Я застряну, наблюдая за своим мужем, а какая-то женщина будет водить руками по нему.

Я продолжаю смотреть на Массимо, идущего по пляжу. Я смотрю на него, пока он не исчезает из моего поля зрения. Я моргаю, чтобы сдержать слезы.

Это не ревность... Ладно... может быть, это она. Но не в общепринятом смысле ревности. Меня раздражает то, что меня заставляют чувствовать себя так.

Я бы не чувствовала себя так, если бы во всей этой катастрофе была хоть какая-то нормальная часть, потому что я бы не выбрала быть с мужчиной, который мне изменяет.

То, как она коснулась его, хотя и недолго, говорило в изобилии о том, что было между ними. Она выглядела как его тип. Как женщина, которая знает, что делать в спальне или где-то еще. Не девственница.

Хотя они были далеко, я заметила, как он вел себя с ней. Она блондинка и хорошенькая, с завидным телом. Определенно его тип. Вероятно, это тот тип женщин, с которыми он не стал бы обращаться так, как со мной.

Так что, может, это оно. Мы поженимся, и он получит ее, а может, и других, похожих на нее. Я не должна чувствовать ничего близкого к ревности, но, полагаю, было неправильно надеяться, что когда придет день моей свадьбы, я выйду замуж за того, кто меня любит.

Я не могу поверить, как он обращался со мной раньше. Он отшлепал меня и сорвал с меня одежду, а потом сказал, что ему не нужна моя любовь. Как глупо с моей стороны говорить такое, когда у него была встреча с женщиной, которая выглядела как кукла Барби.

Я отхожу от окна и вытираю слезу ладонью. Я чуть не спотыкаюсь о чертову простыню, в которую мне пришлось завернуться.

Я подхожу к кровати и сажусь на край, оглядывая комнату. Это будет еще один день ничегонеделания. Еще один день дерьма.

Единственная разница между вчерашним днем и сегодняшним днем в том, что у меня на уме еще больше дерьма.

Женщина на пляже с Массимо меня разозлила, но с тех пор, как он ушел, я думала о том, что он сказал об отце.

Массимо говорил так, будто он очень хорошо знал моего отца. Он говорил с уверенностью в своих словах.

Я хочу знать, что сделал с ним папа. С ними. Д'Агостино. В его кабинете были и Массимо, и его отец. Его отца там бы не было, если бы у него не было вендетты и против моего отца.

Так что же это было?

Что случилось?

Когда это произошло?

Массимо назвал моего отца лжецом и вором. О чем он лгал? Что он украл?

И разорен ли папа, если он должен столько денег? Я знаю, что вся эта история со мной никогда бы не произошла, если бы он не был разорен. Его поведение дома было поведением отчаянного человека. Вот что я помню. То, как он схватил мою руку, кричало об отчаянии.

Он сделал все возможное, чтобы не пускать меня в бизнес, так что я на самом деле не знаю многого. Я знаю то, что мне положено знать, потому что чаще всего это то, что мне говорят в плане безопасности, и то, что сказал мне Джейкоб, но это все.

Насколько мне известно, папа должен быть мультимиллиардером. Должно быть, я ошибалась и действительно жила в темноте, потому что Массимо также сказал о моей жизни.

Он сказал, что моя жизнь не сложилась бы так, как я мечтала, и что отец продал бы меня кому-то другому. Но я в это не верю. Я не могу смириться с этим, ведь мой отец всегда меня оберегал. Он любил меня. Только любящий человек способен защищать так, как он защищал меня.

Он даже заводился из-за парней, с которыми мне было интересно встречаться. Вот почему меня никогда не целовали. И черт, моя жизнь, вероятно, была сравнима с жизнью в монастыре. За исключением монахинь. У меня был Джейкоб, но всегда был постоянный запас людей, которые наблюдали и следили за тем, чтобы я была в безопасности.

Массимо, должно быть, лгал. Я ни за что не поверю чудовищу. Он просто говорил мне чушь, чтобы позлить меня.

Но если это все чушь, то почему я чувствую в глубине души, что в этом есть доля правды? Замочная скважина дребезжит. Я напрягаюсь. Мое бедное тело теперь приучено нервничать, когда я слышу этот звук.

Дверь открывается. Я немного расслабляюсь, когда Присцилла входит с подносом еды. Прежде чем она успевает сказать — доброе утро, мой живот громко урчит. Она улыбается.

Неудивительно, что мой желудок сводит от голода. С тех пор как мы с Джейкобом ели пиццу и пили двойной шоколадный коктейль, прошло два дня. Я только сделала пару глотков воды. Вот и всё. Я так голодна, что могла бы съесть целую корову.

Присцилла улыбается шире, когда я говорю.

— Доброе утро, синьора, — говорит она.

— Доброе утро.

Она окидывает меня взглядом, завернутую в простыню. Интересно, что она должна подумать. Если бы я была ею, я бы, наверное, правильно предположила, что я голая под простыней, но потом мой разум понесся бы к тому, почему я могу быть без одежды. Может, она думает, что я провела ночь с Массимо.

— Вчера я была с тобой мягка. Сегодня я не собираюсь быть такой, — заявляет она, и ее акцент становится более выраженным. — Тебе нужно что-нибудь съесть.

— Хорошо… Я поем.

Присцилла ставит поднос с едой на маленький столик у комода. Я вижу, что она приготовила какие-то угощения. Там есть сэндвичи, как и вчера, но также есть печенье и маленькие макаруны.

— Надеюсь, ты перекусишь. Никогда не стоит прекращать есть. Это только усугубит ситуацию, — замечает она. — Я подумала, что тебе понравится что-нибудь сладкое. Моя специализация — выпечка. Тебе нравится выпечка? Я не знаю никого, кто бы ее не любил.

Я вижу, что она пытается быть дружелюбной и заставить меня чувствовать себя комфортно. Я решаю, что не буду той стервой, которой была вчера. Честно говоря, мне нужно с кем-то поговорить, и худшее, что я могу сделать в моей ситуации, это нажить врагов среди обслуживающего персонала.

— Мне нравится выпечка, — отвечаю я. — Выглядит великолепно. Спасибо, что приготовила ее для меня.

Она выглядит довольной и облегченной от моего ответа.

— Пожалуйста. Я думаю, тебе понравятся макаруны. На самом деле, это старый рецепт миссис Д'Агостино, матери Массимо. Она любила добавлять корицу.

Его мать... Какая она?

— Когда я смогу с ней познакомиться? — спрашиваю я. Лучше задавать такие вопросы кому-то вроде Присциллы, потому что разговаривать с Массимо — все равно что разговаривать со стеной.

Однако удрученное выражение лица Присциллы говорит о том, что я задала вопрос, который не следовало задавать.

— Мне жаль, дорогая. Это невозможно. Она умерла много лет назад. Но мы храним ее дух живым в наших воспоминаниях и во всем, что она любила.

Я сжимаю губы, и меня охватывает укол вины.

— Извините. Я не знала. Я не так много знаю о семье Д'Агостино, — признаюсь я.

— Это нормально. Я... долгое время работала на семью. Я знала Массимо и его братьев, когда они были маленькими.

— У него есть братья?

— Трое. Я уверена, что вы очень скоро с ними встретитесь.

Она говорит о них с теплотой. Очень тепло. Если она так долго была с семьей, она должна знать все тонкости того, чем они занимаются. Глядя на нее, я пытаюсь вспомнить, что Массимо сказал ей в отношении меня.

— Знаешь, почему я здесь? — спрашиваю я тихим голосом.

Она беспокойно кивает.

— Да. Я знаю. Прошел слух, что ты выйдешь замуж за Массимо через несколько недель, но мне сообщили об этом в день твоего приезда.

У меня перехватывает дыхание, когда я думаю о том, что такие новости дойдут до всех. Семья. И Джейкоб.

Он так и не сказал мне, что он ко мне чувствует. Я знаю, что именно об этом он хотел поговорить в тот вечер, а теперь он услышал, что я выхожу замуж. Что он должен подумать?

Она подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

— Ешь. Просто ешь и все. Я вернусь через некоторое время с шампунями и аксессуарами, которые ты сможешь использовать для волос. Это поможет тебе… привыкнуть к этому месту.

Я киваю в знак благодарности. Я больше ничего не спрашиваю, потому что знаю, что в этом нет смысла.

Нет смысла спрашивать, могу ли я выйти. Нет смысла спрашивать, когда привезут мои вещи. Нет смысла спрашивать, могу ли я позвонить Джейкобу.

Когда она уходит, я иду к еде, и в ту минуту, когда я откусываю кусочек сэндвича с куриным салатом, мои вкусовые рецепторы открываются, и я обнаруживаю, что поглощаю еду. Один сэндвич за другим исчезают у меня в горле, и выпечка тоже.

Поднос, вероятно, вмещал еду на троих, но я съела все. Когда я закончила, на тарелках остались только крошки. Я так наелась, что мне пришлось лечь.

Чуть позже возвращается Присцилла с корзиной лаков для ногтей, шампуней и всякими вещами, которые я обычно покупаю в Bath and Body Works.

Я провожу день, отвлекаясь на содержимое корзины. Я мою голову и провожу часы в ванне, отмачивая свои раны от безжалостной руки Массимо.

Когда наступает ночь, я впервые ложусь в кровать и ловлю себя на мысли о нем, когда моя голова касается подушек. Интересно, где он. Сейчас, должно быть, уже глубокая ночь, потому что в летние месяцы дни длиннее. В Лос-Анджелесе у нас может быть дневной свет вплоть до восьми часов.

Он с той женщиной?

Вот так я буду проводить ночи? Одна и гадать, в чьей постели он спит?

Может быть, он здесь и в своей спальне. Я не знаю. Я даже не знаю, где его комната.

Она там с ним?

Она будет на свадьбе? Я видела, как она на меня посмотрела. Я была слишком далеко, чтобы как следует рассмотреть ее лицо, но я видела достаточно, чтобы заметить хмурый взгляд и мстительное выражение, сморщившее ее красивое лицо. Она увидела, что я смотрю, прежде чем он, и тогда она начала его трогать, словно метя свою территорию.

Сука … она не знает, что мне все равно.

Проходят часы. Я не могу заставить себя уснуть. Я все время думаю, что он с ней. Или с кем-то другим. Почему нет? Он великолепен. Тот тип мужчины, который растопит тебя своей притягательной внешностью и лицом, за которое Голливуд заплатил бы миллионы.

Я не знаю, какая женщина могла бы устоять перед ним, или кто бы не отреагировал на него так, как я. Каждая девушка, которую я знаю, умерла бы, если бы такой мужчина хотя бы заговорил с ней. И они бы мне позавидовали.

Я мысленно возвращаюсь к своей первой ночи здесь, к тому, как он коснулся меня. Моя кожа нагревается от воспоминаний, а моя киска сжимается от желания.

Я идиотка, раз думаю об этом дерьме. Я идиотка, раз не достаточно сильна, чтобы сопротивляться. Он великолепен, но этот человек — монстр. Я не должна ничего чувствовать к нему.

Мне следует думать о том, как я покину это место.

Дверь открывается. Я подпрыгиваю, вздрагивая. Я так погрузилась в свои мысли, что даже не услышала, как звякнул ключ.

Я убавила свет до янтарного сияния. Оно омывает его, когда он входит в комнату и запирает за собой дверь.

Его глаза встречаются с моими, и я выпрямляюсь на кровати.

Он снова без рубашки, как и этим утром. За исключением того, что у него на плече перекинуто черное полотенце, а волосы выглядят влажными. Влажными, как будто он только что принял душ или занимался спортом.

Мой взгляд скользит вниз к его боксерам и этим длинным атлетическим ногам, каждая из которых мускулистая и, как и его пресс, покрыта татуировками. Я понимаю, что единственные части его тела, которые я видела, которые не были покрыты татуировками, это его лицо и шея. У него также нет татуировок на предплечьях. Этого достаточно, чтобы создать иллюзию, что у него их нет, когда он носит рубашку. Это было сделано намеренно?

Мои прежние опасения по поводу того, что он с той женщиной, сменились ледяным страхом, который снова заполз в меня.

Чего он хочет сейчас? Готов ли он сделать со мной то, что хочет? Господи, я схожу с ума, не зная, что будет дальше. Я на грани паники.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

Он наклоняет голову набок и смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Разве плохо, если мужчина хочет провести ночь со своей невестой?

Мое дыхание сбивается, и тепло разливается по моему телу. Сегодня ночью. Это может быть сегодня ночью. Это может быть сейчас, когда он придет, чтобы заявить на меня права.

Я не готова.

Он кладет полотенце на стул у кровати, прежде чем подойти ближе. Запах мускуса и мыла щекочет мой нос, подтверждая, что он только что принял душ.

— Рад видеть тебя в постели, — говорит он, упираясь коленом в матрас, который прогибается под его весом.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я снова.

— Расслабься, я не собираюсь трахать тебя сегодня ночью, — отвечает он. Я чувствую себя глупо, потому что, должно быть, заметно моё облегчение на его слова. — Я сплю здесь сегодня ночью. Мы не видим друг друга достаточно.

— Я думала, ты занят кем-то другим. — Я хочу спросить об этой женщине и о том, кем она для него является, но передумываю.

Уголок его рта приподнимается, и улыбка скользит по его губам.

— Не шпионь за мной, Эмелия. Тебе не всегда может понравиться то, что ты увидишь.

Кровь кипит.

— Я не шпионила. Я просто смотрела в окно, и там был ты. С ней.

— Думаю, это правда.

— Она часто сюда приходит?

Он улыбается, обнажая идеальные белые зубы.

— Будь осторожна, Princesca. Я могу начать думать, что ты ревнуешь.

— Мне не к чему ревновать, — резко отвечаю я, слишком быстро. — Ты можешь быть с кем хочешь.

— Правда? И … тебя это устроит? — Он прищуривается и полностью забирается на кровать, изучая меня.

— Мне все равно, что ты делаешь. Это бизнес, и я часть активов, верно?

Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Затем он дергает простыню. Я набрасываюсь, чтобы отбросить его руки, когда он пытается стянуть ее с моей груди, но он ловит мои запястья.

— Не трогай меня. — Я вздрагиваю.

Однако он крепче сжимает мое запястье и опускает голову, чтобы прижаться губами к моему уху.

— Я могу прикасаться к тебе, когда захочу, Princesca. Ты принадлежишь мне. Ты только что сама это сказала. Ты часть активов. Ты помнишь, как подписывала контракт, да?

В ярости я пытаюсь вырвать свою руку из его, но он только крепче ее держит.

— Меня заставили. Это не то же самое, что отдать себя тебе.

— Интересный выбор слов. — Он поднимает мою руку и целует костяшки пальцев.

— Это всего лишь слова.

— Может быть, и так, но я думаю... тебе любопытно. — Я вздрагиваю и поднимаю брови.

— Что меня интересует, Массимо?

Он проводит пальцем по тыльной стороне моей ладони.

— Интересно, каково это отдаться мне. Посмотреть, каково это увести тебя от отца. Интересно, каково это быть со мной, чтобы ты поддалась желанию.

— Нет... — бормочу я, сглатывая комок, образовавшийся в горле, когда желание, о котором он говорит, учащает мой пульс.

— Сними простыню, — приказывает он ровным тоном.

— Зачем?

— Я хочу тебя увидеть. — Его взгляд падает на мою грудь. Все мое тело краснеет от дикого сексуального пламени, которое танцует в его глазах.

— Ты меня уже видел.

— Я хочу увидеть тебя снова.

— А что, если я не хочу, чтобы ты меня видел? — бросаю я вызов.

— Это не твое дело. Ты ведь плохо следуешь инструкциям, да, Princesca?

— Ты всегда такой придурок? — бросаю я в ответ.

— Да.

— Тебе нравится унижать меня, не так ли? — говорю я тихим голосом.

— Милая, когда мужчина просит тебя раздеться, это не потому, что он хочет унизить тебя. А потому, что ему нравится смотреть на твое тело. — Его губы поднимаются в мятежном изгибе, и он дарит мне обезоруживающую улыбку. Когда его глаза затуманиваются и темнеют от этой дикой сексуальной дымки, это захватывает меня, и волнение возбуждения закручивается глубоко в моем нутре.

Он пододвигается ближе и нависает надо мной с этой улыбкой и этим взглядом, заманивая меня еще дальше. — Эмелия... когда мужчина просит тебя раздеться, это потому, что он хочет тебя, Princesca.

Самое странное происходит со мной, когда я слышу эти слова. Я забываю. Всего на мгновение я забываю... все. Стыд и желание смешиваются в горячем горле, и грубая сила влечения держит меня по своей воле.

Я теряю бдительность. Он видит момент, когда я это делаю. На этот раз, когда дьявол дергает простыню, я позволяю ему это сделать.

Он стаскивает ее с меня, снова обнажая мою наготу. Мои соски напрягаются от голодного взгляда в его глазах, и мое тело нагревается, когда он проводит пальцем от кончика моего подбородка прямо к ложбинке между грудями.

Желание сказать ему, чтобы он убирался, исчезает, растворяясь в воздухе, когда он подбирается ближе.

— Ложись и раздвинь ноги для меня, — командует он. Мягкий баритон его голоса пронизан сексуальным жаром. Хриплый от желания.

Мое дыхание учащается. Я с трудом сглатываю. Вопрос снова приходит мне в голову сквозь дымку. Что он собирается со мной сделать? Нарастающее внутри меня давление пугает меня, потому что я не уверена, что буду сопротивляться, если он решит меня взять.

— Что ты собираешься делать? — шепчу я.

— Поиграть с тобой, — говорит он.

— Играть?

— Да, сегодня вечером мы играем. Так что ложись и чувствуй меня.

Мое сердце колотится. Он снова смотрит на меня тем хищным взглядом. Глаза сосредоточены на каждом моем движении, на каждом моем действии. Он улыбается, когда я подчиняюсь и ложусь на стопку подушек, раздвинув ноги, чтобы он мог поиграть со мной.

Он полностью наваливается на меня, запирая меня в клетке этой дикой сексуальной энергии. Его дыхание щекочет и дразнит мой нос, пока он задерживается передо мной, нависая надо мной, глядя на меня.

— Перестань сопротивляться, — говорит он, словно может читать мои мысли. Его пальцы порхают по моим половым губам. Я вздрагиваю. Я отстраняюсь, но он тянет меня назад. — Я не собираюсь делать с тобой ничего, чего ты не хочешь.

Я дрожу под тяжестью его взгляда, который пронзает меня насквозь. Я не хочу, чтобы он мог видеть меня насквозь. Но он может. Эта улыбка на его лице говорит, что он может.

Начало прикосновение его носа к моему. Затем он прижимается губами к моей щеке и целует мою кожу. Он избегает моих губ, но я чувствую его там тоже. Его губы медленно, очень медленно спускаются к моей шее. Желание согревает мои внутренности.

Один поцелуй следует за другим, и еще один, пока мое тело не оживает от жара. Целуя мою шею, он спускается к огромным выпуклостям моей груди и целует мои соски, облизывая кончики, а затем дразнит их языком.

Я хватаю простыню, когда он сосет мой левый сосок. Моя киска сжимается от толчка удовольствия. Он прекращает сосать, и та дьявольская улыбка с той ночи возвращается на его лицо, пугая меня.

— Ты когда-нибудь позволяла мужчине сосать твою грудь, Princesca? — спрашивает дьявол, удерживая мой взгляд.

— Нет…

— Тебе нравится? — шепчет он мне на ухо. Меня переполняет смущение.

Я отвожу взгляд, но он ловит мой взгляд и снова направляет его на себя.

— Отвечай мне... не бойся. Скажи, если тебе это нравится. — Его хватка на моей челюсти становится крепче.

— Да... — слышу я свой голос. Не могу поверить, что я это сказала.

Удовлетворение освещает его глаза от темного расплавленного жара. Он опускает голову, чтобы снова пососать. Он сильно сосет, пока тянется к моей правой стороне, чтобы захватить сосок между большим и указательным пальцами.

Конфликт пронзает мою душу, когда я начинаю чувствовать себя хорошо. Его рот, сосущий мою грудь, ощущается потрясающе. Его пальцы, ласкающие меня, ощущаются так, что я не могу описать это словами.

Я не могу контролировать бессмысленный стон, который вырывается из моих губ, не больше, чем я могу контролировать изгиб спины, когда он начинает сосать сильнее. Он переходит от одной груди к другой, посасывая и вращая языком вокруг моего соска.

Удовольствие, которое мчится по моим венам, становится слишком сильным. Я издаю громкий стон, когда жадный оргазм уносит меня через край.

Я падаю, и он в полной мере пользуется моим ослабленным, возбужденным состоянием, чтобы спуститься к моей киске и начать смаковать мое освобождение.

Он раздвигает мои ноги шире, зарывается лицом прямо между моих бедер и пьет.

Он пьет, проводя руками по моей заднице, которая все еще болит, и прижимает меня к себе, чтобы пососать чувствительную, набухшую выпуклость моего клитора. Мое тело берет верх. Каким-то образом мои руки перемещаются к его голове, побуждая его продолжать. Он продолжает. Но перед этим он смотрит на меня и улыбается моему поражению.

Я не смогла ему противиться. И до сих пор не могу. Он держит меня там, где хочет, желая, чтобы он продолжил свой пир.

Когда я снова начинаю стонать, он тянется вверх и хватает мою грудь, массируя холмики и одновременно облизывая меня, снова доводя меня до пика наслаждения.

Сырой экстаз пронзает меня, обжигая каждую часть моего тела, и я кончаю снова. Я кончаю сильно, сильнее, чем прежде, так сильно, что не могу перевести дыхание.

Он снова пьет, выпивая все до последней капли, и я чувствую себя истощенной.

Истощенная и тяжело дыша, я едва могу сосредоточиться, когда он поднимается и облизывает губы, вбирая в свой рот последние следы моего возбуждения.

Мои руки падают на кровать, безвольные, но он ловит их и встает на колени, так что я могу видеть массивную выпуклость его члена, прижимающуюся к его боксерам. Шок распространяется по мне, когда он подносит мою руку к выпуклости и сжимает мои пальцы на своей твердой длине. Он заставляет меня гладить вверх и вниз по его члену и держит мою руку на нем, чтобы я не отпускала.

— Вот что ты со мной делаешь, Princesca, — признается он. Мне снова становится жарко. — Хочешь узнать маленький секрет?

Секрет?

Их так много вокруг. Слишком много.

Знание чего-либо облегчит бремя незнания.

— Да.

Улыбка играет на его губах.

— Мне тоже любопытно, что ты делаешь. Интерес появился той ночью, когда я впервые увидел тебя, Эмелия Балестери, дочь моего врага.

Когда я смотрю на него и пытаюсь понять смысл его слов, становится ясно, что он говорит не о субботе. Его слова звучат так, будто это было давно.

Если бы я встречала его раньше, я бы точно запомнила. О чем он говорит?

— Какая ночь? — спрашиваю я.

— Ночь бала.

— Благотворительный бал? — Он был там.

— Можешь называть это так. Лучше действительно думать об этом так, Princesca. Правда причинит тебе слишком много боли, а я не хочу, чтобы ты страдала сегодня вечером, — отвечает он, отстраняясь.

Мои щеки заливает румянец, когда я осознаю, что всё ещё держусь за его член. Преодолев смущение, я смотрю на него, пытаясь понять, что он имел в виду.

Я всегда думала, что тот вечер был обычным благотворительным балом. Я была взволнована, что наконец-то смогла присоединиться к папе на одном из его мероприятий. Это был мой первый раз, и я гордилась, представляя нашу семью и компанию. Папа даже познакомил меня с одним из инвесторов. Это был важный и счастливый момент для меня.

— Если это не благотворительность, то что это было? — Я приподнимаюсь на локтях, требуя ответа.

— Нет, Princesca, тебе не надо знать. — Он ложится рядом, притягивает меня ближе и укрывает простыней нас обоих. — Мне нравится видеть тебя такой — невинной, незапятнанной, не знающей.

Мысли из прошлого возвращаются, когда мы смотрим друг на друга. И снова я знаю, что он каким-то образом имеет в виду папу. Он продолжает говорить вещи, которые заставляют меня сомневаться в том, что я знаю. Заставляя меня сомневаться в папе.

Заставляя меня сомневаться в нем, в себе и в том, что мы только что сделали.

Это сведет меня с ума.

Если я останусь здесь, именно это и произойдет со мной.

Я потеряю рассудок. И себя тоже потеряю.

Глава десятая

Массимо

Я направляюсь к Андреасу, до его дома всего десять минут езды.

Я мчусь по дороге на своем мотоцикле, значительно превышая ограничение скорости. Мне нужна скорость и ощущение грани опасности, бегущей по моим венам, чтобы очистить разум.

Я выбирал машину вместо мотоцикла в течение последних нескольких недель. Никаких особых причин. Мне просто нравится. Точно так же, как я хотел сегодня прокатиться на мотоцикле Ninja X2.

Думаю, мне нужен был этот всплеск адреналина, чтобы отвлечься.

Прошло четыре дня. Ровно четыре дня, как Эмелия находится под моей опекой, и она умудряется удивлять меня. С каждым днём я понимаю, что слишком хорошо знаю, что нельзя открывать ей правду, которая ничего не изменит.

Часть меня упрямо цепляется за желание, чтобы она возненавидела своего отца так же, как ненавижу его я. Чтобы она увидела, каким монстром он был.

Я всё ещё ощущаю холодное давление его пистолета на своём виске. Мои мысли возвращаются в день, когда мы хоронили мою мать. Мне снова двенадцать, я беспомощен перед Риккардо, не могу защитить себя. Ненависть разрывает меня на части.

А мысль о том, что Эмелия думает, будто солнце светит из его задницы, заставляет меня кипеть.

И всё же она – его дочь. Грязь по крови. Это было бы достаточно — уничтожить их обоих. Смести его империю, разрушить её жизнь.

Если бы только она не была мне нужна.

Четыре дня, и я чувствую, как трещу по швам.

Вчера вечером, когда я упомянул о благотворительном бале и увидел, как на ее красивом лице отразилось замешательство, мне стало ее жаль. Жаль ее и еще больше отвращения к Риккардо за то, что он взял ее на что-то подобное. Синдикат — это банда могущественных людей. У них куча денег. Когда у тебя есть такие деньги, они дают определенные привилегии. Темные, тайные силы, к которым обычные люди никогда не получат доступа или даже не поймут.

Благотворительный бал — пример этого. Выглядящий как мероприятие по сбору средств, где члены ассоциированных компаний действительно могут собирать деньги для спонсируемых ими благотворительных организаций, он также маскирует другие виды деятельности. То, что люди классифицируют как темное и называют таковым Синдикат.

Такие мероприятия, как аукционы девственниц и продажа молодых женщин — это всего лишь несколько примеров. Возьмите свою девятнадцатилетнюю дочь на такое мероприятие и оденьте ее в черное, и это откроет площадку для торгов. Хотя Синдикат предоставляет возможности для более темных вкусов, они не следят за этим. Так что Риккардо мог иметь дело с кем угодно.

Эмелия была как ягненок, которого ведут на бойню. Не зная, зачем она там на самом деле, и, вероятно, думая, что это какая-то привилегия. Невинная. Она не должна была быть частью этого.

Я проснулся этим утром, и она все еще прижималась ко мне. Обнаженная и идеальная. Мой член все еще тверд от воспоминаний о ней. Мое сердце все еще согревалось от того, как ее пальцы порхали по моей груди, когда она свернулась в клубок, ее волосы рассыпались по подушке, словно мы провели ночь, занимаясь диким сексом.

Я был серьезен, когда сказал, что мне тоже интересно. Я поделился секретом, которым не должен, рассказав ей это.

Чтобы все шло так, как я хочу, я ни при каких обстоятельствах не могу проявлять эмоции. Все это испытание, война между семьями, которая началась много лет назад. В тот момент, когда ее отец подумал, что может украсть у меня и попытался разрушить мою жизнь.

Дело в том, что все это не изменит прошлого. Ни черта. Это не изменит ни черта. Это не вернет мою мать. Я знаю в глубине души, что жизнь моего отца была разрушена в тот момент, когда он узнал, что моя мать покончила с собой.

Риккардо — враг, как и Эмелия. Я не могу позволить себе сочувствовать ей.

Я паркуюсь на подъездной дорожке Андреаса и слезаю с мотоцикла. Этот визит давно назревал. Я должен был уже сделать это. Между нами не все в порядке. Я чувствую это, и я не могу позволить этому дерьму продолжаться, если я хочу быть тем боссом, которым надеюсь быть.

Положив шлем на ручку, я прохожу мимо его кабриолета, который открыт. Внутри я замечаю пару трусиков.

Он живет в кондоминиуме. У него самый маленький дом из всех нас, потому что он никогда не бывает там. Когда он не работает в D'Agostinos, он под парусом. По крайней мере, мы разделяем это сходство с нашей любовью ко всему, что связано с водой.

Я поднимаюсь по ступенькам к двери и замечаю, что она открыта. Сейчас, черт возьми, девять утра, а у него машина и дверь открыты, а охранника нет.

Учитывая обстоятельства, я нащупываю свое оружие в кобуре на спине.

Это на него не похоже — быть таким неряшливым.

Я поднимаюсь наверх в его спальню и тут же жалею, что открыл дверь.

В его постели две голые женщины крепко спят поверх одеяла. Рядом с ними стоит Андреас, которому делает минет голая блондинка.

— Блядь! — Он морщится, увидев меня.Я отступаю, закрывая дверь.

Блядь. Я и так у него на плохом счету. Блядь, я знаю, как сделать ситуацию хуже, чем она есть.

Я захожу на кухню и останавливаюсь у двери, замечая бутылки вина и другие бутылки со спиртным. Пустые и полные.

Через несколько минут он возвращается в спортивных штанах и одной из своих старых студенческих футболок.

— Мне жаль, — извиняюсь я.

— Не говори об этом, — отвечает он и оглядывает беспорядок на кухне.

— Что происходит? — спрашивает он.

— Пришел проверить, все ли у тебя в порядке.

Он усмехается.

— Я в порядке, брат. Как видишь, я живу лучшей жизнью. Две женщины в моей постели и еще одна сосет мой член. Что может быть лучше?

Это как наблюдать, как кто-то, кто стремился к совершенству, падает в дерьмо.

— Это не похоже на тебя, проводить ночь со шлюхами.

— У тебя разве нет своего публичного дома? — Он приподнимает бровь.

Я прикусываю внутреннюю часть губы.

— Это другое.

— Разве? Массимо, пожалуйста, шлюхи — это естественная часть пакета. У всех они есть. У тебя их в изобилии. И я знаю, что эта супружеская фигня не изменит тебя за одну ночь. Ты не так устроен. Так что, это в сторону. Я уверен, что у твоего визита была цель, босс. — Уголки его губ кривятся, а глаза темнеют.

— Андреас... — начинаю я, но не знаю, что ему сказать.

Извини, что Па выбрал меня, а не тебя? Извини, что я выбрал Тристана, чтобы стать частью синдиката, а не тебя?

Он, должно быть, чертовски зол.

— Что? Массимо, что? Ты знаешь так же хорошо, как и я, что тут нечего сказать. Все как есть. Ни больше, ни меньше. Па выбрал, кого видит, чтобы он взял на себя руководство, а ты выбрал, кто должен тебя поддерживать. Все как есть, — говорит он, кивая.

— Тебя это не устраивает, — заявляю я, переходя к сути.

Он усмехается.

— Брат, мне придется с этим смириться.

— Я хочу, чтобы мы были в одной лодке, Андреас.

Он протягивает руку и держит меня за плечо.

— Ты мой брат. Я поддержу тебя во всем, что ты делаешь. Это все, что тебе нужно знать. Неважно, выгляжу ли я дерьмово или веду себя как дерьмо. Я просто… зализываю свои раны. Ты бы сделал то же самое, если бы был мной. И я был бы на твоем месте. Поехал бы к тебе домой, чтобы разобраться с тобой.

Он отпускает меня.

— Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке.

— Я в порядке. Наверное, иногда я застреваю в традициях. Старший сын обычно становится боссом. Но, эй, если бы папа был традиционным, может быть, правильный человек никогда бы не был выбран. — Он коротко кивает мне.

Я ничего не скажу против Па. Он честный человек и мой гребаный кумир. Мне все равно, если я звучу как слабак, думая так, но это правда. Мужчина выложил карты на стол и дал своим четырем сыновьям шанс блеснуть. Вот что он сделал. Я выиграл лидерство честно и справедливо.

Я просто надеюсь, что это не стоило мне моего старшего брата.

— Мне нужно, чтобы ты занялся делами в D'Agostinos, — говорю я ему.

Мы так и не смогли обсудить то, о чем я говорил с остальными, потому что мы вышли на улицы, чтобы разобраться в смерти Пьербо. Самое большее, что я ему сказал, это то, что я разделил бизнес на четверых. Это все.

Андреас такой же человек, как и я: его не волнуют деньги. Его волнует власть.

— И я это сделаю. Ты можешь мне доверять. Я горжусь тобой, малыш. — Свет возвращается в его глаза.

Я сжимаю кулак, чтобы ударить его. — Спасибо. Это много для меня значит.

Он кивает и дарит мне первую настоящую улыбку, которую он мне подарил с тех пор, как Па объявил, что я беру на себя управление. — Она бы тоже гордилась. Ма. Я знаю, что она бы гордилась. Ты похож на нее. — Он усмехается. — А теперь убирайся отсюда нахрен. Мне нужно вернуться к своим женщинам.

Я ухмыляюсь. — Ладно. Увидимся позже.

Он наклоняет голову, и я выхожу. Я понимаю его, откуда он пришел. Единственный парень, который так же усердно работал, как я, ради этой должности, был он. Я бы тоже чувствовал себя дерьмово, если бы не получил ее.

Глава одиннадцатая

Массимо

К тому времени, как я вернулся с работы, Эмелии пришло две вещи.

Кольцо, которое я заказал, и одежда. И то, и другое прибыло. Ее вещи были отправлены с одним из лакеев ее отца, а ювелир, которого я поручил привести в порядок ее кольцо для меня в кратчайшие сроки, ждал меня в моей гостиной.

Кольцо красивое и действительно похоже на нее.

Это то кольцо, которое я бы купил, если бы это было по-настоящему между нами, и она была бы моей куклой. Моей девочкой. Я кладу его в задний карман и иду в холл, где все ее вещи. Я собираюсь лично в них разобраться. Никогда не знаешь, что этот старый ублюдок мог сюда положить. Я был удивлен, когда он согласился все прислать.

Это все, что она упаковала для Флоренс. Оно уже было упаковано, так что я не знаю, почему этому ублюдку потребовалось четыре дня, чтобы отправить, когда я запросил их на следующий день после встречи.

Ей предстояло взять с собой в самолет более двадцати чемоданов и пять сумок поменьше, а также четыре большие коробки, которые нужно было переправить.

Типичная Princesca со слишком большим количеством сумок. Иронично, что она собрала вещи, чтобы переехать в другую страну, и оказалась со мной.

Мне потребовалось чуть больше часа, чтобы разобраться с ее вещами. Сначала я разобрал ее одежду. Затем ушел в ее творчество. Она собрала все свои художественные принадлежности и десять картин, которые, должен признать, захватывают дух. Она хороша. Она действительно хороша и определенно имеет право называть себя художницей. Она собиралась в Академию во Флоренции. Нужно быть хорошим художником для этого. И из-за того, кто ею управляет, невозможно купить себе место у них. Ты должен заслужить свое место.

Кажется, она делает смесь пейзажа и темного фэнтези. Ма была пейзажисткой, и ей также нравилось рисовать портреты. Она любила рисовать людей и нарисовала много наших картин.

Когда я посмотрел на Эмелию, я должен признать, что первое, что меня в ней поразило, был ее талант. Теперь я это увидел.

Уже больше семи. Готовится ужин. У меня есть планы немного изменить отношения с Эмелией. Теперь, когда у меня есть кольцо, я думаю, что пришло время. Я смотрю на элегантное маленькое черное платье, в котором она была на балу, лежащее на подлокотнике дивана, и киваю себе. Она наденет его сегодня вечером. Для меня.

Я беру его и часть ее нижнего белья, затем иду в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться. Я надеваю черную рубашку с длинными рукавами и черные брюки, затем подстригаю бороду, чтобы просто привести ее в порядок. Закончив, я иду в комнату Эмелии с маленьким платьем и сумкой с ее трусиками, зная, что она будет ворчать на меня за то, что я роюсь в ее вещах.

Когда я вхожу, она сидит у окна, все еще завернутая в простыню.

Она садится и смотрит на меня так, как смотрят на меня многие женщины, и к чему я уже привык. Но с ней это возбуждает мой интерес, особенно когда огонь ярости наполняет ее глаза. Мне нравится, что она пытается противостоять мне. Она думает, что это мужественно, но все, что это делает, это заводит меня.

— Ты что, собираешься оставить меня здесь на всю оставшуюся жизнь без одежды? — резко бросает она, возвращаясь к своей прежней позе неповиновения.

— Ты хочешь, чтобы тебя заперли голышом здесь? Тебе, похоже, удобно сидеть там, и, может быть, мне нравится идея иметь голую женщину в моей комнате.

— Найди другую. Та блондинка, с которой ты был на днях, похоже, стремилась угодить, — шипит она.

Хороший ответ. Я знаю, что она ревнует к Габриэлле. Она не должна, но мне нравится ее ревность. Она выглядит красивее, и когда ее губы так надуваются, я представляю их вокруг моего члена.

— Иди сюда, — говорю я. Она напрягается.

— Почему?

— Блядь, иди сюда, Princesca. Если ты заставишь меня повторить, тебе это не понравится. Или, может быть, понравится.

Может быть, стоит еще раз отшлепать ее, хотя я надеюсь, что в следующий раз это будет больше для удовольствия, чем для наказания. Я думаю о том, как она отдалась мне прошлой ночью. У меня текут слюнки. Я хочу ее снова, но в следующий раз я хочу быть внутри нее.

Я ей нравлюсь. Я ей нравлюсь, и она не знает, что делать с притяжением, которое вспыхивает между нами, не больше, чем я.

Она слезает с подоконника и идет ко мне. От нее приятно пахнет, как и вчера. Я знаю, что Присцилла принесла ей кое-что. Я рад, что она приняла их. Эта сладость дополняет ее естественный аромат.

Когда она подходит ко мне, я протягиваю ей платье. Ее глаза расширяются, когда она понимает, что это ее.

— Мое платье. Мои вещи здесь? — Ее глаза ищут мои. Я почти чувствую себя придурком, что лишил ее этого.

— Да. Твои вещи здесь.

— Могу ли я их взять? — Она поднимает брови.

— В конце концов, — улыбаюсь я.

— Фу. — Ее плечи опускаются. —Почему я не могу получить их сейчас? Ты знаешь, как это странно?

— Есть несколько вещей, которые мне нужно, чтобы ты для меня сделала. Пришло время установить порядки.

— Что? Что мне еще нужно сделать, кроме того, что я уже сделала?

— О, гораздо больше, Princesca. Я хочу твоего послушания. — Я произношу это по буквам, потому что ничего подобного я еще не говорил.

— Послушание? Что ты, черт возьми, из себя представляешь?

—Ты лучше пойми меня и согласись, иначе будешь сидеть здесь голой до свадьбы. Ударь меня или нанеси ответный удар любым способом, и ты узнаешь, что значит быть запертой. Ты меня поняла? — спрашиваю я, удерживая ее взгляд.

— Я поняла.

— Единственный способ, которым ты покинешь эту собственность — если я так скажу. И когда я тебе что-то покупаю, ты это носишь. Когда я говорю тебе что-то сделать, ты это делаешь.

— Почему ты просто не завел собаку? — бросает она в ответ. — Недаром они лучшие друзья человека.

Я ловлю ее лицо и притягиваю к себе. Она ахает.

— Этот твой остроумный рот, нечто особенное. Такой притягательный, что я хочу его поцеловать, и такой дерзкий, что я хочу его заткнуть по-своему. Ты молчишь? Дорогая, если бы мне нужна была собака, я бы просто завел ее.

Я отпускаю ее. Она переводит дыхание. Сдерживает всхлип и разочарованно смотрит на меня.

— Ты как два разных человека.

Я понимаю, что она имеет в виду, но так и должно быть.

— Вот что ты получишь. Теперь надень платье, пойдем со мной на ужин, и мы поговорим о том, как ты получишь свои вещи.

— Ужин? — говорит она. Я улыбаюсь. — Хочешь, чтобы я поужинала с тобой?

— Я хочу, чтобы ты поужинала со мной.

— И ты хочешь, чтобы я надела то же платье, в котором была на балу? — замечает она и с любопытством оглядывает меня.

Я крепко стиснул зубы, когда меня застукали, но улыбнулся, увидев, что она такая наблюдательная.

— Да, — отвечаю я. — Что я могу сказать? Мне понравилось, как ты в нем выглядела.

Это время, когда я не мог иметь ее. Она была неприкасаемой, как и ее отец. Я снова был мальчиком, бедным в другом смысле, смотрящим на то, чего я не мог иметь. Я признаю это.

Если бы обстоятельства были другими, и она была бы не той, кто она есть, и ее чертов отец был бы не тем, кто он есть, я бы сделал ставку на нее. Я бы сделал ставку на нее и убедился, что она мне досталась.

Но посмотрите на меня сейчас.

— Почему ты не поговорил со мной на балу? — спрашивает она. Вопрос полностью сбивает меня с толку.

Я усмехаюсь, глубоко и низко.

— Нет... — Я качаю головой.

— Нет?

— Мы с тобой не те люди. Я не тот, кто станет бороться за тебя, Эмелия Балестери. Твой отец держал тебя в иллюзиях, но для меня ты такая же безжалостная, как и он, а значит, никто. Не ошибись, принимая нас за нечто большее, чем мы есть. Мы другие. Ты другая.

Её глаза наполняются слезами. Я чувствую себя дерьмово, но так надо.

— Сними простыню и надень платье, — приказываю я, и впервые она слушает и не спорит.

Она позволяет простыне упасть с нее, открывая мне ее наготу. Я смотрю на нее сверху донизу. Мой член твердеет. Я никогда не видел более идеальной женщины. Все в ней идеально. Все. Включая ее душу. Я не знаю, как Риккардо создал такое существо. Она, должно быть, пошла в свою мать.

Я улыбаюсь, когда она смотрит на меня. Ее щеки краснеют. Ее соски твердеют, а тяжесть ее груди подпрыгивает, когда она наклоняется, чтобы надеть трусики.

Она надевает бюстгальтер, а затем платье. Потом туфли. Но волосы у нее в хвосте. Я хочу, чтобы они были распущены, как на балу.

— Распусти волосы, — говорю я. И снова она делает то, что ей говорят.

С плеч струится струйка темных локонов. Она заправляет прядь за ухо. Я думал, что это ее стиль, но, похоже, она делает это по привычке.

Я протягиваю ей руку, и она берет ее. Мои руки тут же поглощают ее руки. Она чувствуется такой маленькой рядом со мной.

Мы выходим из комнаты. Я понимаю, что мы впервые идем вместе по этому коридору. Мэнни привел ее сюда в субботу вечером, и единственное взаимодействие, которое у нас было, было в этой комнате.

Несмотря на то, какое влияние я оказал на нее, на ее унылое настроение и на то, как я испортил все, что мы провели вместе вчера вечером, она, похоже, очарована этим местом.

Она смотрит на дизайн и декор коридора. С этой стороны дома у меня есть балкон, который выходит на первый этаж, и весь потолок сделан из стекла.

Пол во всем доме мраморный, но когда мы выходим на террасу, он сменяется камнем.

Когда мы вступаем в ночь, прохладный ночной воздух развевает ее волосы и ласкает кожу.

Длинный обеденный стол у фонтана накрыт. Присцилла и Кэндис стоят рядом, ожидая, чтобы обслужить нас.

Пир на столе выглядит потрясающе. Все мое любимое. Надеюсь, Эмелия не доставит мне хлопот сегодня вечером.

Присцилла улыбается, когда мы приближаемся, и Эмелия тоже. Я впервые вижу ее улыбку. Это красивое зрелище.

— Ух ты, посмотри на себя, — сияет Присцилла. — Ты выглядишь просто потрясающе, — добавляет она. Кэндис кивает в знак согласия.

— Спасибо, — отвечает Эмелия.

Они обе выглядят так, будто хотят продолжить разговор с моей невестой, но когда они видят строгое выражение моего лица, они понимают, что не должны. Настроение мгновенно меняется, когда они обе смотрят на меня.

— Ну, если тебе больше ничего не нужно, мы пойдем, — говорит Кэндис.

— Мне больше ничего не нужно. Можете идти, — отпускаю я их, и они уходят от нас.

Я отодвигаю стул, чтобы Эмелия села. Она садится. Я пока не буду давать ей кольцо.

— Спасибо, — говорит она, но не смотрит на меня.

Я сижу во главе стола прямо напротив нее. Это слишком далеко, но это работает. Я хочу смотреть ей прямо в глаза, когда я говорю с ней, и рассказывать ей, что будет дальше.

Она осматривает окрестности и смотрит на море. В лунном свете это выглядит как одна из ее картин. Интересно, что она видит, когда смотрит на это. Мама говорила, что настоящий художник видит мир другими глазами.

— Что это? — спрашиваю я, пугая ее.

Она снова переводит взгляд на меня и качает головой.

— Ничего.

—Ты выглядишь так, будто что-то увидела.

— Да. Я просто не хочу делиться с тобой этим, — отвечает она и откидывается на спинку стула.

— Ешь.

Она начинает сама себе накладывать еду. Немного, но она хотя бы ест.

Когда ее тарелка наполняется, она кладет вилку и смотрит на меня, приоткрыв рот, готовая задать мне вопрос, на который, я знаю, я вряд ли отвечу.

— Что сделал тебе мой отец? — говорит она.

Я был прав. Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Это вопрос для другой ночи.

— Почему? Ты не думаешь, что я должна знать, почему я здесь? Я думаю, я заслуживаю знать, почему у меня украли мою жизнь и почему я заслужила это. Ты знаешь обо мне кое-что, не так ли? Ты знаешь, кто я и что я. Ты знаешь, кто мои друзья. Черт, ты знал, что я направляюсь в Италию в прошлое воскресенье, и остановил меня. Я так усердно работала, чтобы попасть в Академию. Я так усердно работала... и лучшее, что случилось со мной, когда меня приняли. Ты отнял все это. Я хочу знать, почему.

Когда слова слетают с ее губ, я снова задаю себе этот вопрос. Кто я и кем я стал. Каким человеком я стал, чтобы сделать это с невинным?

Но когда я смотрю на нее, когда я впитываю ее красоту, я напоминаю себе о миссии и плане. Та же красота является неотъемлемой частью всего, чем владеет Риккардо Балестери. Красивая женщина передо мной действительно актив.

— Что он с тобой сделал? — снова спрашивает она, ее голос требователен.

— Он отнял у меня все и сделал так, чтобы у моей семьи ничего не было, — отвечаю я, произнося слова, которыми мне никогда не приходилось делиться ни с кем. Все, кто нас знает, уже имели хорошее представление о том, что произошло, даже если они не знали кровавых подробностей.

— Значит, это моя вина, и я должна страдать за то, что он сделал? — парирует она.

— Искусство войны. Иногда случаются вещи, и хорошим приходится страдать за плохих.

— Это абсурд! Как ты смеешь говорить мне такое? Посмотри вокруг! У тебя есть всё, ты так много забрал, а теперь заставил меня столкнуться с этой грязью и проблемами, связанными с моим отцом. Как ты можешь быть таким жестоким? У тебя столько денег, а ты всё равно такой.

— Деньги — это еще не все, Princesca. Они не могут вернуть мертвых. — Она проглатывает слова. — Хватит. Мы больше не будем об этом говорить.

Я не хочу, ни с ней, ни с кем-либо еще.

Я встаю, иду к ней и достаю коробочку с ее кольцом. Она вздрагивает, когда видит его, но я не упускаю из виду, как ее глаза сверкают от удивления, когда я открываю коробочку и она смотрит на кольцо внутри.

Это красота. Даже она не может устоять перед соблазном увидеть это таким, какое оно есть.

— Дай мне свою левую руку. — Ее черты лица становятся каменными. — Эмелия, не заставляй меня просить снова.

Она протягивает руку. Я беру кольцо и надеваю его на ее безымянный палец, чувствуя дрожь в ее руке.

Она смотрит на кольцо, крепко зажмуривает глаза, а когда открывает их, по ее щекам снова текут слезы.

— Я не понимаю, зачем дарить что-то столь прекрасное тому, кого считаешь ничтожеством, — заявляет она. Я стискиваю зубы, отталкивая эмоции, которые грозят вырваться на свободу и разрушить стену вокруг моего сердца. — Могу ли я вернуться в свою комнату, пожалуйста?

— Ты не ела.

— Я не голодна, — выдыхает она. — Можно мне пойти?

— Да.

Она встает, готовясь бежать, но я ловлю ее за запястье и удерживаю на месте.

— Завтра ты выберешь себе платье. Швея придет в полдень. Убедись, что ты готова.

Я отпускаю ее. Она не отвечает. Она просто уходит, а я смотрю ей вслед.

Я хотел побыть с ней сегодня вечером, но чувствую себя тем безжалостным, бессердечным ублюдком, которого я так усердно тренировал. Я должен поздравить себя. Я сделал это.

Я должен гордиться.

Я просто этого не чувствую, потому что она тоже мне нравится.

Глава Двенадцатая

Массимо

Тристан входит в мой кабинет со строгим выражением лица.

Он написал час назад, прося встретиться как можно скорее. У меня была встреча с некоторыми из наших главных инвесторов, которую я перенес, потому что я знаю, что когда мой брат просит о встрече, это серьезно.

Он пропускает мимо любезности и крадется к моему столу. Изнутри своей черной байкерской куртки он достает белый конверт и кладет его передо мной.

— Тебе нужно это увидеть, — заявляет он, решительно кивая и сжимая челюсть.

Я тут же открываю конверт и достаю фотографию. Мои руки напрягаются, когда я вижу, кто на ней.

Это человек по имени Влад Кузнецов. Он убийца из Бравы, который входит в группу убийц под названием Круг Теней. Что еще важнее, он должен быть мертв. Я должен знать. Я помог убить его, или так я думал.

— Где ты это взял? — спрашиваю я.

Тристан пододвигает стул и садится. Я ожидаю гневного выражения на его лице. Это он нажал на курок. Одна-единственная пуля в сердце, которая должна была убить ублюдка, убившего его жену. Почему я смотрю на фотографию этого человека? Очень недавнее фото, учитывая чертову дату.

— Доминик, — говорит Тристан, проводя рукой по бороде.

Односложного ответа достаточно, потому что Доминик может найти то, о чем вы даже не подозреваете. Например, это.

Тристан вздыхает и выпрямляется.

— Наши ребята нашли вещи Пьербо в мусорном контейнере возле доков. Некоторые сгорели, некоторые нет. Среди них была камера. Разбитая и сгоревшая дотла. Доминик смог получить изображение с чипа. Массимо, посмотри на дату, когда была сделана фотография.

Я снова смотрю на фото. Мои глаза расширяются, когда я понимаю, что это была суббота. Дата, когда Пьербо якобы покончил с собой.

— Ебать.

— Ага.

Влад и его банда убийц известные враги для всех в итальянской мафии и в Братве, кто не входит в его круг. Те из Братвы, кто связывается с ними, немногочисленны и редки.

— Если он здесь, значит, его кто-то нанял, — замечаю я.

— Ты думаешь я не знаю этого? Черт возьми, Массимо. Это сбило меня с ног. Я думал, что поймал этого парня. Я думал, что надрал ему задницу, но вот он здесь. Я уже чувствовал себя дерьмом, потому что он был той рукой, которая нанесла удар моей Алиссе. Но я так и не поймал человека, который приказал убить ее.

Я чувствую его боль, когда он говорит. Прошло пять лет, но я знаю, что он все еще чувствует боль. Голову Алиссы доставили ему в коробке.

Мортимер Вигго — неуловимый лидер Теней. Никто из нас никогда его не видел, и никто не знает, как его найти. Если Влад здесь, живой и здоровый, его послал Мортимер. Так же, как он сделал, когда послал его убить Алиссу.

Они забрали ее в ночь его свадьбы и отправили ее голову в коробке Тристану, завернутой в подарочную упаковку, на следующий же день. Затем мы нашли ее тело по частям, разбросанное по всему Лос-Анджелесу. Это не то, что можно пережить. Тристан и Алисса были вместе со школы.

— Тристан. Ты же знаешь не хуже меня, что Мортимера Вигго нелегко найти. — Я звучу как слабак, когда говорю это. Но это правда. Мы, должно быть, два года обшаривали все четыре угла земного шара в поисках этого куска дерьма, но так и не нашли.

Я знаю, что Тристан был раздавлен до глубины души, когда стало ясно, что нам придется прекратить поиски. Но теперь Влад восстал из мертвых. Его присутствие здесь, в Лос-Анджелесе, могло произойти только по приказу Мортимера Вигго.

— Блядь, Массимо. — Он сжимает кулаки и кипит. — Я не могу передать, как паршиво я себя сейчас чувствую.

Я встаю, подхожу к нему и кладу руку ему на плечо.

— Мы разберемся. Пожалуйста, ничего не делай, пока у нас не будет больше информации. — Мне хочется сказать ему, чтобы он не делал глупостей, но я останавливаю себя.

Я не могу сказать ему этого. Что бы он ни решил сделать, это не будет глупостью в плане возмездия и обеспечения того, чтобы мертвые оставались мертвыми. Но я его знаю. Он такой же человек, как и я. Месть — это его решение. Он ненавидит чувствовать себя беспомощным или находиться в неведении относительно чего-либо.

— Я знаю, что на моем месте ты бы что-то с этим сделал, — отмечает Тристан.

— Так и есть, я просто не хочу потерять брата. Тристан. Этот парень был призраком последние пять лет и вдруг снова появляется. Очевидно, что происходит какой-то заговор дерьма.

— Прямо у нас под носом, — протягивает он с нажимом. Я плотно сжимаю губы.

— Массимо, очевидно, Пьербо погиб, потому что увидел его. Влад не хотел бы, чтобы наш человек узнал о его возвращении в город.

— Нет, не хотел бы, — соглашаюсь я. — Но я не могу позволить ему продолжать. Последние пять лет он воспринимал как билет на свободу.

— Ты раскачаешь улей, Массимо, — замечает Тристан, тревога отражается в его взгляде.

— Я знаю. Я босс, и если бы Па был боссом, он бы сказал то же самое, что и я. Мы разберемся, выведем туда наших лучших людей и попытаемся найти его, где бы он ни был. Мы убьём его задницу и на этот раз позаботимся о том, чтобы отрубить ему гребаную голову. Для Алиссы.

Он резко выдыхает и кивает.

— Спасибо, брат. Трудно человеку признать, что он бесполезен для единственного человека, который нуждался в нем больше всего. Влад и его банда ублюдков украли ее у меня, и я не знал об этом, пока не стало слишком поздно. Я все время вспоминаю, как это произошло. Я отвез ее домой. На следующий день мы должны были уехать в свадебное путешествие. Я пошел на кухню, чтобы принести шампанского, а когда вышел, ее уже не было. Вот и все. Единственное, за что я держался, это убить его, но он не умер.

— Тристан, давай сосредоточимся и поймаем этого парня. Он объявил войну, вернувшись сюда.

Прежде чем вернуться домой, я отправился на место событий, где все произошло пять лет назад.

Мост Винсента Томаса. Именно там, как мы с Тристаном думали, мы убили Влада.

Мы дрались на мосту. Удар за ударом, пули летели. В конце концов нас осталось четверо. Я и Тристан. Влад и Алексей, его правая рука.

Я ударил Алексея ножом прямо в глаз и прикончил его. В то же время Тристан выстрелил в Влада. Я видел, как это произошло. Они были в нескольких шагах от меня. Пуля вошла ему в сердце, и он упал. Он упал прямо с моста и даже ударился о панели, прежде чем упасть в море.

Пуля должна была убить его мгновенно, но если это не произошло, то падение должно было убить его. Падение составляет триста шестьдесят пять футов. Так что, он должен был быть мертв в любом случае. Но Влад жив. Пьербо увидел его и поплатился за это.

Я думал, что Риккардо убил Пьербо. Теперь это имеет смысл. Пьербо был силой, с которой приходилось считаться. Только такой человек, как Влад Кузнецов и Круг Теней, могли одолеть такого человека. Так что теперь у меня на руках еще больше дерьма.

Еще больше вещей, которые пачкают меня и моих близких. Тристан хорошо сказал, когда говорил о раскачке улья. Я бы сделал именно это. Раскачку улья ос. Но дело в том, что они не беспокоят тебя, пока ты их не потревожишь.

Когда ты это сделаешь, они все придут за вами.

Они придут за тобой и уничтожат всех, кто тебе дорог.

Сейчас у нас есть преимущество. Влад не знает, что мы знаем, что он жив. Он, должно быть, думает, что он нас хорошо подставил, убив Пьербо и уничтожив камеру.

Я никак не смогу скрыть тот факт, что мы знаем, что он жив. Чтобы искать его, мне придется задавать вопросы, а это значит, что он будет знать, что мы ищем.

Вот на этот риск мне придется пойти.

Я иду домой и захожу в комнату Эмелии. Она спит, и я не собираюсь ее будить. Свет выключен, и только лунный свет льется на ее тело.

Она даже во сне выглядит как Princesca. Изящная, с темными локонами, струящимися по подушке, и руками, лежащими по бокам.

Сегодняшний отчет о ней был таков: она была тихой. Присцилла сказала, что она почти не разговаривала и делала то, что ей говорили. Она примерила свои свадебные платья, и ни одно из них ей не понравилось. Я не знаю, означает ли это, что она была сложной или они ей действительно не нравились.

Завтра придет швея. Я не хочу быть сволочью и выбирать ей платье. Мне и так уже достаточно неловко из-за кольца.

Она шевелится, словно чувствует, как я готовлю какую-то хрень. Я тихонько отступаю к двери.

Через несколько недель Эмелия станет моей женой.

Пять лет назад у меня не было никого подобного.

Теперь я женюсь.

Раскачивая улей в поисках Влада, я привлеку и ее.

Если я ошибусь, мне придется беспокоиться не только о себе.

Мне также придется беспокоиться и о ней.

Глава тринадцатая

Эмелия

Я смотрю вперед, в длинное зеркало, на свое отражение. Мое сердце сжимается.

Это свадебное платье прекрасное, очень.

Выглядит так, будто его вытащили из сказки. Определенно подходит принцессе. Его безрукавный лиф облегает мою фигуру, подчеркивая мою грудь и тонкую талию. Бесконечная длина ткани, струящейся от тела, создает тот волшебный эффект, заигрывая с моими ногами, когда я двигаюсь.

Я представляю, как все глаза будут обращены на меня в этот важный день. Я сегодня примерила десять платьев, и это выглядит лучше всего.

Мне вчерашние совсем не понравились, но, честно говоря, я и не особо старалась. Но я всегда чувствовала, что когда видишь платье, которое хочешь, то и стараться не придется. Ты влюбишься в него так же, как влюбляешься в парня. Он будет тем самым, и платье будет тем самым. Если бы это было реально.

Если бы это было правдой, я бы выбрала это платье. Сегодня утром я подумала, что упрощу себе задачу, притворившись, что это правда. Я знала, что если я сегодня снова отошлю швею, Массимо подумает, что я веду себя упрямо, и накажет меня за это, или еще что-нибудь.

Оно сверкает на фоне солнечного света, льющегося из длинных французских окон зала. Оно действительно, действительно идеально. Это, наверное, самая красивая вещь, которую я когда-либо видела.

Но, как и кольцо на моем пальце, оно не кажется мне принадлежащим. Такое ощущение, что оно мне не принадлежит.

Оба напоминают мне яд. Точно также, как яд проникает в твое тело и медленно убивает тебя. И платье, и кольцо оказывают на меня такое же воздействие.

Оба они созданы, чтобы причинить мне боль.

И то, и другое - ядовитое напоминание о том, что я - собственность.

Я принадлежу Массимо Д'Агостино, и как один из его многочисленных активов, я являюсь собственностью. Это все, что я для него, ничего больше.

— Как там дела? — кричит швея из-за занавесок. Зал был обустроен так, чтобы у меня было немного уединения, чтобы переодеться.

— Хорошо, мне... нравится, — отвечаю я. Я бросаю на себя быстрый взгляд в зеркало и выхожу за занавески.

Швея ахнула, вместе с Присциллой и Кэндис, которые пришли мне помочь. Клянусь, Присцилла выглядит так, будто собирается заплакать. Это заставляет меня задуматься о том, какой я представляла себе свою маму в это время. Я плачу от этой мысли.

— Боже мой, — говорит Присцилла. Она подходит ко мне и протягивает руки, чтобы взять мои. Я даю их ей, и она нежно сжимает. — Эмелия, ты выглядишь по-настоящему прекрасно.

— Спасибо. Большое спасибо, — отвечаю я.

— Дорогая, ты одна из самых красивых невест, которых я когда-либо видела, — говорит швея, соединяя руки.

Кэндис кивает в знак согласия.

— Согласна. Ты выглядишь потрясающе.

— Спасибо всем. Тогда, полагаю, это выигрышное платье, — отвечаю я.

— Определенно победитель, — соглашается она. — Идеально. Думаю, нам просто нужно немного ушить верх здесь. — Она дергает за край переплета.

— Хорошо.

— И могу ли я предложить тебе собрать волосы, чтобы продемонстрировать дизайн спины? И тиару, если вы специально не хотите фату.

— Мне нравится идея с собранными волосами и тиарой, — полностью согласна я. Когда я впервые увидела платье, я сразу подумала, что спину нужно выставить напоказ. Оно такое же красивое, как и спереди.

— Идеально. С тобой легко работать, как с невестой, — сияет она, потирая руки. Ее зеленые глаза сверкают от восторга, а гусиные лапки в уголках морщинятся, когда она широко улыбается.

Если я что-то и заметила, так это то, что все, кто общался со мной с тех пор, как я переехала сюда, были очень любезны.

— Спасибо, рада слышать.

— Ладно, иди переодевайся, а я поколдую. Вернусь через пару дней, и мы поговорим об обуви и аксессуарах.

— Это звучит здорово. — Звучит так, будто я говорю по умолчанию. Как будто слова выходят из моего рта, но я не знаю, что на самом деле говорю.

Кэндис, кажется, замечает. Я это вижу по сочувственному взгляду, который она мне бросает.

Я снова ныряю за занавеску и прижимаю руку к сердцу, когда снова смотрю на себя в зеркало.

Я хотела бы быть счастливее.

Я бы хотела, чтобы этот момент был лучше, чтобы я не выходила замуж за монстра, который так на меня влияет, что я не могу объяснить. Мне было бесконечно больно, когда он назвал меня никем. Я не могу объяснить, как мне было больно, когда он это сказал. Это было хуже, чем чувствовать себя вещью. Теперь я не уверена, где я нахожусь в своем сознании. То, что я здесь, застряла.

Я переодеваюсь в джинсы и майку. Одежда. Моя настоящая одежда.

Когда я проснулась сегодня утром, в моей комнате было две вещи, которых у меня не было вчера. Первая — мои чемоданы и сумки, которые я должна была взять с собой во Флоренцию, а вторая — немного свободы. Дверь была открыта. Она не была заперта. Я могла ходить снаружи комнаты, и я могла открыть окно.

Было ясно, что он специально пришел в комнату прошлой ночью, пока я спала, и сделал все это. Я просто знала, что это был он. Его запах витал в воздухе.

Чего там не было, так это моих художественных принадлежностей и картин. Я не знаю, было ли это потому, что папа их не прислал, или они были здесь, и Массимо решил не отдавать их мне. Я не знаю.

К тому времени, как я распаковала вещи и переоделась, пришло время примерки платья.

Я собираю волосы в хвост и снова выхожу с платьем. Швея забирает его у меня и кладет в сумку.

Кэндис подходит ко мне и хлопает по плечу. Сегодня она не в форме. Вместо этого на ней футболка с длинными рукавами и джинсы. Ее волосы заплетены набок, а на ногах, кеды Converse, которые делают ее модной.

— Я сегодня тусуюсь с тобой, — говорит она. — Как насчет прогулки по пляжу?

Я улыбаюсь.

— С удовольствием.

— Девочки, возвращайтесь к обеду, — говорит Присцилла.

— Обязательно, — отвечает Кэндис. Я просто улыбаюсь, потому что у меня нет выбора.

Мы выходим из зала и направляемся по тому же коридору, по которому я шла с Массимо вчера вечером, но вместо того, чтобы подняться по лестнице на террасу, мы спускаемся по другой лестнице. Дверь открывается прямо на патио, которое ведет к пляжу. Когда Кэндис открывает двери, меня окутывает соленый запах моря, и я чувствую себя живой.

Удивительно, что мы принимаем как должное в жизни. Такие мелочи, как ощущение горячего солнца на коже, когда ленивый бриз развевает кончики моих волос, вот чего мне так не хватало в последние несколько дней. Я улыбаюсь и наслаждаюсь этим чувством, наслаждаюсь свободой.

А поскольку я очень люблю гулять по пляжу, я снимаю обувь, чтобы чувствовать песок между пальцами ног.

Кэндис усмехается. Я улыбаюсь в ответ.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спрашивает она.

— О да. Я всегда снимаю обувь, когда нахожусь на пляже.

— Может быть, я слишком привыкла, — отвечает она. — Давай пойдем этим путем.

Мы спускаемся к каменному бассейну и садимся на песок, откуда открывается живописный вид на бесконечное море. Это напоминает мне Италию. О пляже в Тоскане, куда папа всегда водил меня и маму, когда мы ездили в отпуск.

— Давай останемся здесь на некоторое время, а потом я покажу тебе остальную часть дома и, возможно, проведу экскурсию, — говорит она.

Думаю, ей дали разрешение показать мне что-то большее, чем просто пляж.

— Спасибо. Это прекрасно, — говорю я. — Мне нравится.

— Мне тоже. Моя семья с Сицилии. Пляж, где они живут, как раз такой.

— Моя семья из Тосканы. Пляж там тоже великолепный, — говорю я.

Она кивает, соглашаясь.

— Когда ты последний раз возвращалась?

— Несколько лет назад, с моей матерью. Как раз перед тем… перед тем, как она умерла. — До сих пор трудно произнести слова, подтверждающие ее смерть.

Она выглядит грустной, услышав это.

— Мне жаль.

— Все в порядке. Это было несколько лет назад. Я все еще так сильно по ней скучаю, но смерть случается, не так ли? — Я звучу храбрее, чем себя чувствую. Эти слова скрывают правду о том, что я чувствую глубоко внутри. Я все еще плачу по ней. Эта печаль никогда не заканчивается, и я знаю, что если бы она была жива сейчас, этого бы со мной не случилось.

— Да... случается, — отвечает она. Грусть застилает ее глаза. — Оба моих родителя мертвы. Это был несчастный случай.

— Мне жаль это слышать, — сочувствую я.

— Спасибо.

— У моей мамы был рак. Та последняя поездка в Тоскану была ее последним визитом на родину. Мы рисовали… это то, чем я занимаюсь. Я рисую.

— Что ты рисуешь? — Она звучит заинтригованной.

— Все. Все, что только может представить мое воображение.

— Звучит круто. Я пишу стихи. Я застряла в этом после колледжа.

— После колледжа? — Я думала, что она примерно моего возраста.

— Да, мне двадцать пять.

— Ты выглядишь намного моложе, — она сияет.

— Спасибо. Я думаю, это мой молодой дух. — Она хихикает. — Я изучала английскую литературу. Я хотела стать учителем, но, думаю, я соберусь с силами в конце концов. Там может быть трудно начать карьеру.

— Да, — соглашаюсь я. Мой старт в карьере был трудным по причине, с которой, я уверена, большинство людей никогда не столкнется, и похоже, что со мной этого никогда не случится.

— Как долго ты здесь работаешь?

— Годы. Хотя я знаю Массимо всю свою жизнь. — На ее лице тот же самый нежный взгляд, который я видела на лице Присциллы. Надеюсь, она не собирается петь ему дифирамбы или делать что-то в этом роде. Я не хочу этого слышать.

— Если ты не против, я... не хочу о нем говорить, — говорю я. Это лучшее, что я могу сказать, не звуча слишком грубо, хотя, вероятно, я звучу именно так.

— Тебе не обязательно это делать. — Она кивает. — Я здесь не для этого. Я подумала, может, тебе понадобится кто-то, с кем можно поговорить. Или просто потусоваться. Но если ты захочешь поговорить о нем, клянусь, все, что ты скажешь, будет строго между нами.

Я смотрю на нее, размышляя, могу ли я ослабить свою защиту и довериться ей. Она и Присцилла были добры ко мне, но это ничего не значит, когда дело касается преданности.

Я многому научилась, общаясь с людьми, которые работали на моего отца. В конце концов, они всегда отвечали перед ним. Хотя, может быть… Я могла бы просто говорить о том, что у меня на уме, о чем она, должно быть, уже знает.

— Тяжело, здесь находиться. Тяжело… делать то, что я делаю. Выходить замуж за человека, которого не знаю, — объясняю я. Внезапно мне хочется излить душу.

Она понимающе кивает.

— Я знаю. Я могу только представить. Я видела это, когда ты примеряла одно платье за другим. Ты выглядишь так, будто хочешь быть счастливой, потому что платья и твое кольцо такие красивые, но ситуация все портит.

Она попала в точку.

— Да. Все мои надежды и мечты рухнули просто так. Моя жизнь украдена. Я не знаю, как мне жить дальше. Для меня нет спасения.

Она смотрит на песок, мгновение смотрит на него, затем снова поднимает взгляд и встречается с моим.

— Эмелия... — ее голос затихает. — Мне жаль, что это случилось с тобой. Признаюсь, я не согласна. Мне платят за работу, но я вижу много вещей, которые мне не нравятся. Твой отец много сделал что бы испортить жизнь семьи Массимо, но я не согласна, что ты должна за это страдать.

Ее слова возбуждают мой интерес. Она звучит так, будто у нее есть ответы.

— Я не знаю, что он сделал. Я ничего не знаю. До прошлой недели я даже не знала, что мой отец знаком с семьей Д'Агостино.

— Да, это понятно. Женщины и дети не допускаются к работе. Мне не так повезло. Так же, как Массимо. Я увидела уродливую сторону, когда была слишком молода. Это меняет тебя навсегда.

По мере того, как она говорит, у меня складывается впечатление, что в ее истории есть нечто большее, чем просто несчастный случай с ее родителями.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Я... не могу говорить о своей истории. Пока нет. Может быть, когда-нибудь. — Она нервно и неуверенно улыбается. — Но Массимо... для него многое изменилось, когда его семья потеряла все. Моя семья служила Д'Агостино на протяжении многих поколений. Будучи дочерью прислуги, я слышу кое-что. Я видела кое-что. Я знаю кое-что, чего, вероятно, не должна знать.

Моя грудь сжимается от напряжения.

— Например что?

— Ты когда-нибудь слышала о Синдикате?

Я качаю головой.

— Нет, никогда.

— И правильно. По большей части это тайное общество, хотя они и не скрывают своего существования. Если ты знаешь, то знаешь. Но того, чего ты не знаешь, это как они действуют и чем занимаются. Однако нетрудно понять, что они неприкасаемы. Синдикат состоит из шести влиятельных преступных семей. Двое из нынешних лидеров — твой отец и Массимо.

Мои глаза расширяются.

— Мой отец? Я не могу себе представить, что я не знала о них.

— Да. Я не удивлена, что ты не знала. Членство только у мужчин. Так что, может быть, твои дяди или кто-то вроде них имел с ними дело.

Дядя Лео, по сути, правая рука папы.

— Понятно.

— Посвящение получают на основе богатства или ресурсов. Любая ценность, которую ты можешь предложить, имеет значение, — объясняет она, обхватив колени руками. — Они живут по кредо, которое подписывают кровью, обещая защищать друг друга до самой смерти.

Она делает паузу и продолжает.

— Твой отец и Джакомо Д'Агостино были лучшими друзьями. Но твой отец украл их бизнес, который теперь принадлежит тебе, и уничтожил его. Оставил Джакомо ни с чем. А когда у тебя ничего нет, ты не можешь быть посвящен в Синдикат. Это даже хуже, чем полное разорение. Иногда это хуже смерти, потому что тебя не должны оставлять в ситуации, где ты можешь раскрыть информацию о Синдикате, его тайных планах и заговорах.

Господи Иисусе. Я не могу поверить в то, что слышу.

— Что с ними случилось?

— Все плохо. Они потеряли свой дом. В какой-то момент они жили в трейлерном парке. Пятнадцать лет назад Джакомо начал свой нефтяной бизнес и процветал. Богатство было как лесной пожар, но оно так и не компенсировало их самую большую потерю из всех. Они потеряли все, чем владели, в то ужасное время, но они потеряли кое-что похуже, когда умерла мать Массимо.

— Что с ней случилось?

— Она покончила с собой, когда Массимо было двенадцать. Он нашел ее.

— О Боже, — я подношу руки к щекам.

— Я знаю. Это было так грустно, потому что она была идеальной. Она всегда была так добра ко мне. Называла меня дочерью, которой у нее никогда не было. Я всегда тусовалась с мальчиками. Массимо никогда этого не говорил, но он винит твоего отца в ее смерти.

Мои глаза расширяются, когда я вспоминаю, что он сказал о невозможности вернуть мертвых к жизни.

— Это кошмар.

Она невесело улыбается.

— Это хуже, чем кошмар, Эмелия. Эта война началась задолго до нашего рождения. Массимо винит твоего отца в ее смерти и в тяжелой жизни, которую им пришлось вести, когда он рос. Но его отец винит твоего отца за гораздо большее. Когда слишком много слышишь, приходится нести ответственность за то, чтобы знать, когда следует промолчать. Причиной, по которой их отцы поссорились, была она. Мать Массимо.

У меня перехватывает дыхание.

— Что ты имеешь в виду?

— Они оба были влюблены в нее. — Стальной груз опускается в глубину моего живота. — Это все, что я знаю, но это заставляет задуматься, не так ли? Заставляет задуматься, что еще произошло.

Секреты и ложь, вот на чем, как мне кажется, основан мой мир. Я смотрю на нее долго и пристально и удивляюсь, почему она так много мне рассказывает.

— Зачем? Зачем ты мне все это рассказываешь? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Может быть, мне жаль, что тебя втягивают в битву, которая тебе не принадлежит. Может быть, мне жаль, что у тебя украдут жизнь, если ты выйдешь замуж за Массимо. Может быть, я просто не хочу быть тобой. Или... может быть, я пытаюсь оправдать свои причины помогать тебе, нарушая преданность человеку, которого я считаю братом.

Мои нервы разбегаются.

— Что ты говоришь, Кэндис?

Поможет ли она мне? Как?

Она наклоняется ближе. Ее глаза становятся стеклянными, поскольку в них наворачиваются слезы.

— Он доверяет мне больше всех. Вот почему я могу тусоваться с тобой. Я и Присцилла. Но он не тот парень, с которым я росла. Никто из братьев не такой. Но это не их вина.

Нет, кажется, это моего отца.

— Кэндис, ты мне поможешь? — осторожно спрашиваю я. Мы оба нервно оглядываемся.

Мы далеко от ближайшего охранника, который стоит на террасе. Он не слышит, о чем мы говорим, но это понятно, учитывая обстоятельства, в которых возникли бы страх и паранойя.

Кэндис кивает, когда я оглядываюсь на нее.

— Если он узнает, что я не преданна, я не буду винить его, даже если он убьет меня.

— Тогда не надо. Я бы этого не вынесла. — Я морщусь, качая головой.

— Зло всегда будет продолжаться, если хорошие люди будут стоять и смотреть, Эмелия. Зло всегда победит, если хорошие люди будут сидеть сложа руки и позволят ему произойти. Я бы никогда не простила себя, если бы не помогла тебе, но, пожалуйста, подумай, прежде чем действовать. — Она удерживает мой взгляд, пока я обдумываю ее слова.

Подумай, прежде чем действовать … Шанс на побег сейчас для меня на вес золота, но я знаю, что она имеет в виду. Если я ошибусь, то наказана буду не только я.

Она смотрит вперед и осторожно указывает на конец пляжа.

— Видишь эту пещеру?

— Да. — Пещера находится в самом дальнем конце пляжа. Отсюда она почти размыта, но я ее вижу. Волны разбиваются о скалы, и область выглядит так, будто обрывается после этой точки.

— Камеры не работают дальше зоны с пальмами. Одна камера на фонарном столбе. И все. Тропа ведет прямо в пещеру. Внутри есть лодка, — объясняет она.

Я не верю своим ушам. Она только что дала мне ответ.

— О Боже, Кэндис, — выдыхаю я.

— Ты также увидишь катер, но даже не пытайся его взять. Массимо всегда держит ключи при себе, и даже если бы ты смогла заставить ее работать, у него есть система безопасности, которой он может управлять изнутри дома. Она предупредит его, как только включится мотор лодки. Так что твой единственный выбор — гребная лодка.

Дрожащими губами я киваю.

— Хорошо. Я пойду за лодкой. Кэндис...

— Эмелия, это опасно, — прерывает она. — Это самое важное предупреждение, которое я тебе дам. Опасные воды. Ты в самом центре событий на той стороне.

Боже... Я не умею плавать в безопасных водах, не говоря уже об опасных. Но это путь к спасению. Я позабочусь о своей безопасности, если у меня появится шанс им воспользоваться.

— Со мной все будет в порядке. Я должан быть в порядке.

— Тогда, пожалуйста... убедитесь, что ты сбежишь и никогда не оглянешься назад, потому что если он найдет тебя, он поймет, что это могли быть только я или Присцилла, которые сказали тебе, как сбежать. Так что... пожалуйста, подумай как следует, прежде чем ты попытаешья сбежать. Он дал нам разрешение показать тебе окрестности. Ты должна завоевать его доверие, чтобы ты могла ходить без присмотра и постоянной охраны. — Она протягивает руку и берет меня за руки. — Пожалуйста, подумай об этом, прежде чем что-то сделать. Это моя единственная просьба.

— Я подумаю, — обещаю я.

Теперь план — заставить его доверять мне. Я смотрю на пещеру и вижу свободу.

Как мне заставить Массимо доверять мне?

Послушание.

Делает то, что он говорит.

Быть его.

Глава четырнадцатая

Массимо

Я встаю, смотрю в глаза каждому члену Синдиката и поднимаю церемониальный клинок.

Все глаза обращены на меня.

Кроме Па, Риккардо и его брата, это люди, которых я никогда раньше не видел. Все люди с властью и невероятным богатством, всего двенадцать, включая меня.

Они все сидят за длинным прямоугольным столом в зале заседаний и смотрят на меня. Я, самый молодой, новый член, готовлюсь к посвящению и подписанию клятвы крови и верности.

Они не будут говорить со мной, пока я не приму присягу. А нам есть о чем поговорить.

Когда я надрезаю кончик указательного пальца, я приковываю свой взгляд к Риккардо. Я смотрю на него долго и пристально, убеждаясь, что другие члены Синдиката могут наблюдать за мной и заметить, что у меня с ним проблема.

Они узнают историю. Они узнают прошлое. Мне не нравится, что эти люди могли убить меня и мою семью по слову Риккардо, но это следующая фаза власти.

Капли крови капают на контракт. Один из них похож на тот, что мы дали Риккардо.

Это предусматривает, что я разделяю свои ресурсы, власть и жизнь с членами Синдиката. Одно тело, одна власть, все для достижения богатства.

Моя кровь на контракте — моя подпись. Это серьезное дело, потому что подписать кредо означает подписать свою жизнь. Единственный выход — смерть или, как я видел у своего отца, отказ.

Со мной этого не случится.

Когда я кладу нож обратно на стол, председатель Филипп одобрительно кивает. Я видел, как он посмотрел на меня, когда я вошел. Он и два лидера Братвы обменялись взглядами. Любопытными взглядами. В его глазах сейчас мелькает искорка одобрения, когда он оглядывает меня.

Они все знают, что у меня есть право голоса Риккардо.

Чего они не знают, так это того, что будет теперь, когда оно у меня. Такого рода вещи никогда не случались раньше. Взятие права голоса за долг. Вопросы, на которые мы не ответим, будут подняты.

Я сажусь. Па кивает мне в последний раз. Теперь я член организации, как и он.

Вот где все начнется. Следующее поколение. Когда Па уйдет, я буду здесь с Тристаном, как лидеры со своими коллегами. Риккардо здесь с Лео, его братом. Они оба смотрят на меня через стол. Кипящие.

Бессильный, бесполезный, беспомощный…

Я почти рассмеялся. Я бы рассмеялся, если бы не образ его дочери в моем сознании.

Бессильная, бесполезная, беспомощная.

Это тоже ее описывает.

Я не видел ее четыре дня.

Я был занят со своими людьми на улицах, искал Влада. Я уверен, что крысы шептали ему, что я знаю, что он жив, и я ищу его задницу, потому что его нет и следа. Я также признаю, что избегал Эмелию. Я думал, что так будет лучше, но то, что я ее не вижу, действует мне на нервы.

Филипп кивает мне и прочищает горло. Его загорелая оливковая кожа выглядит натянутой, когда он улыбается. Как будто он слишком долго находился на солнце. От этого его светло-голубые глаза кажутся более интенсивными.

— Замечательно, — говорит он. — Здорово иметь среди нас такого сильного человека, как ты. Ты такой же, как твой отец.

— Я воспринимаю это как высший комплимент.

— Тебе следует, — говорит он.

Пa перестроил себя, и они подошли к нему, прося его присоединиться, после того как он стал титаном без них. Я всегда задавался вопросом, почему он согласился, хотя, ведь они отвернулись от него после предательства Риккардо.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это не так просто - отвернуться. Они были такими объективными, какими мы хотим, чтобы они были сейчас. Мой отец стал слабым звеном в цепи. Так же, как они в конечном итоге придут к Риккардо.

Когда Эмелия спросила меня, что ее отец сделал со мной, мне было трудно придумать ответ, который бы все обобщил. А произошло следующее: Риккардо подставил Па. Па руководил семейным бизнесом. Тогда это были инвестиции. Такие же, как у Риккардо. В те дни Синдикат был низкого уровня и начинался с наших прадедов. Когда Па и Риккардо объединили усилия, он создал схему — накачки и сброса, нанял людей для обналичивания и разорил Па.

Это было после того, как Риккардо основал Balesteri Investments и украл всех клиентов, которых Пa получал годами. Это сделало Пa банкротом. Все его деньги и активы были конфискованы для уплаты долгов, и поскольку некоторые члены Синдиката и их семьи были клиентами, его было легко вытащить. Весь заговор был тщательно сплетенным планом по уничтожению. Нам пришлось пройти через ад и обратно, но лучше добиться всего, что у нас есть, голыми руками, чем стоять на плечах гигантов. Это сделало нас тоже гигантами.

— А теперь к делу, — говорит Филипп, прочищая горло.

— Стреляй, — говорит Па.

— Отнятие у лидера права голоса делает его бессильным в вопросах, по которым нам нужно договориться как группе. Это первый раз, когда такое произошло. Мы бы хотели, чтобы вы пролили свет на этот вопрос.

Филипп не дурак. Я уверен, что ему так же очевидно, как и Риккардо, что мы собираемся сделать. Мы — дьяволы, вышедшие поиграть. У всех есть вопросы. Мы решим, как на них ответить.

Па складывает пальцы домиком и наклоняется вперед к столу. — Он был должен мне, и это один из способов, который я выбрал, в качестве оплаты. Вот и все.

— Давайте будем реалистами, ладно? — говорит Филипп, переводя взгляд на Риккардо. — Потеря права голоса, должно быть, того стоит. Я также знаю, что большая часть ваших активов теперь принадлежит Массимо, который стал боссом семьи Д'Агостино. Все, кроме Balesteri Investments, но, если я не ошибаюсь, ее получит ваш наследник. Новости о ее помолвке с Массимо распространились за пределы страны. То есть, это практически его тоже. Не мое дело задавать вам вопросы о делах, не связанных с синдикатом, но если меня подтолкнут, я это сделаю. Мой вопрос в том, что теперь?

Мне нравится этот парень. Он сразу переходит к делу. Эти люди не дураки. Они поймут, что у нас, должно быть, огромный долг над головой Риккардо, раз мы так много требуем. Я уверен, они, скорее всего, догадаются, что Эмелия попала в план погашения. В нашем мире несложно вычислить такие вещи.

Риккардо напрягается, как и его брат. Загнанный в угол. Именно там, где мы хотим его видеть.

— Я знаю, что ситуация дерьмовая, но дайте мне время, и я со всем разберусь. У меня может не быть тех активов и богатства, которыми я владел раньше, но у меня есть навыки, и я работаю над этим, — отвечает Риккардо.

— Тебе лучше надеяться на это. Мы дадим тебе восемь недель, чтобы разобраться, а затем мы встретимся снова, чтобы обсудить это подробнее. Однако это все еще оставляет вопрос о чаевых в балансе сил. — Филипп оглядывается на меня. — Массимо, независимо от того, что произойдет с Риккардо, ты сохранишь право голоса за него и твоего отца. Что ты планируешь с этим делать?

Теперь моя очередь говорить. Все, что я сейчас скажу, станет руководством к моему будущему.

— Я не собираюсь править вами. — Все они смотрят на меня вопросительно. — Синдикат — это братство и единство. Вера, которая нас защищает, связывает нас вместе. Когда ею злоупотребляют, структура рушится, поэтому я не буду использовать дополнительный голос, если только не возникнет ситуация, в которой мне придется это сделать. Если придется, я уверен, мы обсудим, что будет справедливо и разумно и пойдет на пользу группе.

Когда Филипп кивает, я знаю, что он удовлетворен ответом, но он не глуп. Никто из них не глуп. Они поймут, что месть заставила нас хотеть, чтобы Риккардо был бессилен.

— Ну что ж, хорошо. Добро пожаловать в Братство, Массимо Д'Агостино.

Я с почтением склоняю голову. Затем они продолжают говорить о делах.

Встреча продолжается еще час, прежде чем закрывается. Все это время я чувствовал на себе взгляд Риккардо. Интересно, о чем он сейчас думает в первую очередь. Что я делаю с его драгоценной дочерью или что я собираюсь сделать с ним.

Когда встреча заканчивается и мы с папой выходим на парковку, я ожидаю, что Риккардо пойдет за нами, поэтому я не удивляюсь, когда он это делает.

Он зовет меня по имени. Я поворачиваюсь к нему лицом. Па останавливается рядом со мной и расправляет плечи.

— Лучше не причиняй вреда моей дочери, — кипит он.

Я только и делаю, что смотрю на него.

— Ты животное. Ты грязное животное. Вы двое, — добавляет он, переводя взгляд с Па на меня.

— Ты не такой уж умный, да? Пришел поговорить с нами, когда мы едва вышли из здания, — отвечаю я.

— Это безобразие. Полное безобразие. Но именно этого ты и хотел. — Он смотрит на Па. — Око за око.

— Иди на хер, Риккардо, — говорит ему Па. — Не понимаю, почему ты продолжаешь совершать одни и те же ошибки. Ты не понимаешь, правда? У нас есть преимущество. Я могу уничтожить тебя одним словом.

Риккардо сжимает кулаки по бокам и смотрит на нас, его лицо искажается от ярости.

— Это еще не конец. Ты. — Он указывает на меня. — Я помню, как ты смотрел на мою дочку на балу. Тебе пришлось связать меня, чтобы победить. Зная, что иначе ты ее никак не получишь. Ты гребаный кусок дерьма. Она никогда тебя не захочет. Можешь делать все, что хочешь. Она тебя не захочет. Ты всегда будешь никем.

Его слова должны катиться по моей спине. Они не должны ничего значить, но я хочу выбить из него дерьмо.

— Никем, — повторяет он. И всё. Я теряю самообладание и хватаю его за шею.

Ублюдок. Я не знаю, с кем он, блядь, думает, что разговаривает. Я крепко держусь за его горло и сильно сжимаю. Мы одного роста, но у меня больше мышц. Я сложен как танк, а он старик. Он визжит, пытаясь вырвать мои руки, но я продолжаю держать его.

— Отстань от меня, — кричит он.

— Ебаный пёс. Я хожу по тонкому льду, готовый сорваться и убить тебя нахрен. Поверь мне, я готов убить твою задницу. Я просто хочу увидеть, как ты страдаешь, но, боже мой, смерть может быть лучше, — рычу я.

Рука Па на моем плече вырывает меня из пелены гнева.

— Отпусти его, сынок. Он просто напуган, потому что не может нам ничего сделать. Его слова - это просто слова.

Дело в том, что его слова - это всего лишь слова, но они меня задели, и он это знает. Вот почему он их сказал.

Подняв голову, я вижу Филиппа и лидеров Братвы впереди нас, наблюдающих. На их лицах все еще читалось любопытство.

Они хотят знать, что произошло на самом деле. Они хотят знать, как так вышло, что я женюсь на дочери своего врага, и почему я контролирую его власть. Они хотят знать, как мы загнали в угол человека, который должен был быть неприкасаемым.

Они бы разорвали Риккардо на части, если бы узнали, что он сделал.

Тогда они придут и за ней. Эмелия. Они убьют ее без колебаний, просто за то, что они разделяют одну кровь, не заботясь о том, кем она для меня является.

Я вспоминаю ту ночь, когда я зашел к ней в комнату. Когда я думал о том, что Влад сделал с Алиссой, я думал о том, чтобы защитить ее. Та же сила заставляет меня делать то же самое сейчас. Синдикат ничем не отличался бы от Влада. За исключением его жуткого, отвратительного увлечения женщинами, они будут жестоки в том, как они убить ее. Мы получили бы больше, чем просто ее голову в коробке.

Мой темперамент привлекает внимание к нам, и к ней тоже. Я не могу позволить своей ненависти к этому человеку овладеть мной.

Я отпускаю Риккардо на этой мысли и отступаю. Он замечает, что Филипп и лидеры Братвы наблюдают за ним, и, по крайней мере, у него хватает здравого смысла сдерживать свой гнев.

— Не смей, мать твою, разговаривать со мной, если у тебя нет ко мне дела, — шиплю я. — Скоро увидимся, пап, — добавляю я с угрозой в голосе и грубым смешком. Ублюдок. Он ненавидит, что я называю его папой, до бесконечности.

Мы с папой оставляем его стоять там, кипящего от ярости.

Вот ублюдок. Хотел бы я его не видеть. Никогда. Есть сбор средств, а потом свадьба. Кроме встреч Синдиката, это все. Я не хочу иметь с ним ничего общего, и я не хочу, чтобы он был рядом с Эмелией.

— Эй, — говорит Па, касаясь моего локтя, когда мы останавливаемся у моей машины. — Ты в порядке?

— В полном.

— Он добрался до тебя. Я вижу.

— Все в порядке, па. Он всегда до меня добирается.

— Как дела дома у Эмелии?

Дерьмо.

— Показываю ей, кто тут главный, — отвечаю я, потому что это правильно. Я не могу сказать ему иначе.

— Хорошо. Эти люди заслуживают того, что они получают. Увидимся утром.

Я киваю и смотрю ему вслед.

Мне нужно выкинуть эту девчонку из головы. Вот что. Я не могу никому дать понять, что она может быть моей слабостью, тем более кому-то вроде Риккардо.

Мне нужно держать голову в тонусе и следовать плану. Жениться на ней и забрать ее состояние. Все должно быть просто.

Она просто киска. Военный трофей. Женщина, которая согреет мою постель и послужит цели в великой схеме вещей.

Вот что я должен себе сказать о ней, как бы сильно она меня ни очаровала.

Глава пятнадцатая

Массимо

Для меня крайне необычно возвращаться домой в четыре вечера в будний день.

Обычно я либо в D'Agostinos, либо в клубе. Но после моей встречи с Риккардо ранее я не могу сосредоточиться ни на том, ни на другом.

В клубе я могу расслабиться, но это обычно подразумевает трах. В D'Agostinos мне пришлось бы заниматься бумажной работой, с которой я не могу себе позволить возиться в своем несосредоточенном уме, поэтому я попросил Андреаса заполнить ее за меня.

Я дома. В глубине души я знаю, почему я здесь. Я просто пока не хочу это принимать.

Чертов Риккардо.

Этот гребаный пес всегда знает, как залезть мне под кожу. Всегда.

Всегда знает, что сказать, чтобы меня разозлить, даже когда я в выигрыше. Его гребаные слова об Эмелии застряли у меня в голове.

Весь чертов день я пытался выкинуть оскорбления из головы. Но я не могу от них избавиться. Я и не думал, что этот ублюдок видел, как я смотрю на Эмелию на балу. Я даже не думал, что он будет беспокоиться обо мне на таком мероприятии.

Это была моя вина. Моя ошибка. Я потерял бдительность и позволил себе момент слабости, не осознавая, что мой враг мог меня видеть.

Но почему это должно иметь значение?

Почему меня это должно волновать?

Эмелия теперь принадлежит мне, несмотря ни на что.

Она моя. Ничто не может изменить эти подписи на контракте.

Так почему же я так себя чувствую? Как будто это имеет значение.

Как будто я хочу, чтобы она хотела меня.

Да?

Черт … с каких это пор я пытаюсь лгать себе?

Карты на стол. Я, блядь, знаю, что хочу, чтобы она хотела меня. Я хочу с того чертового бала. Вот почему я здесь. Вот почему я избегал ее.

Идея брака была моей, но когда я об этом задумался, я повел себя как безжалостный негодяй.

Я хочу, чтобы она стремилась ко мне, но я не должен поддаваться этому желанию. Как только это станет главным в моих мыслях, я начну проявлять заботу, а значит, рискую упустить шанс насолить её отцу.

По сути, осталось выполнить две части этого плана. Жениться на Эмелии, а потом смотреть, как Синдикат вышвырнет его задницу за дверь. Без них он будет никем.

Я в отчаянии падаю на кровать и смотрю через панорамные окна на море, набегающее на берег и отступающее от него.

Яркий солнечный свет бьет в воду, сверкая на ее поверхности, словно рассыпанные по ней бриллианты. Затем, словно в фантастике, из воды появляется Эмелия, заставляя меня резко выпрямиться.

Моя будущая жена поднимается вместе с волнами и направляется к берегу.

На ней бирюзовое бикини, и ее тело полностью выставлено напоказ, напоминая мне, как сильно я хочу испачкать ее и заняться непристойностями.

Должно быть, нас разделяет добрых тридцать футов, но я вижу, как блестит ее золотистая кожа. Она сияет на фоне солнечного света.

Я смотрю на нее. И я хочу ее. Я хочу прикоснуться к ней и попробовать ее на вкус. Поглотить и сожрать ее. Похоть подавляет мою способность мыслить здраво или контролировать себя. Я не хочу сопротивляться. Я хочу сдаться и почувствовать это влечение и химию, которые вспыхивают, когда я с ней.

Поднявшись на ноги, я ослабляю галстук и выхожу на террасу, преследуя то, что мне нужно.

Ярость переполняет меня, когда я вижу, как Мэнни подходит к ней с маленькой сумкой, и она протягивает ему что-то, что принесла с моря. Ярость поглощает меня, когда он что-то говорит, а она смеется. Я никогда раньше не слышал ее смеха, и я определенно не ожидал услышать этот звук от другого мужчины.

Чтобы добавить оскорбления к травме, его чертовы глаза обшаривают все ее тело, задерживаясь на ее заднице, когда она наклоняется, чтобы поднять то, что она уронила. Хотя я знаю Мэнни почти десять лет, я чувствую, что хочу покончить с ним прямо там, где он стоит. Он знает, что лучше не пялиться на женщину, которая моя. Желать ее. Какого хрена он вообще с ней делает?

Я направляюсь к ним, не заботясь о том, что выгляжу как ревнивый ублюдок, который готов убивать. Больше всего я ненавижу то, что Эмелия, похоже, очарована им. Только когда мои ботинки хрустят по песку неподалеку, они оборачиваются и видят меня.

Мэнни выглядит так, будто он готов обосраться, а Эмелия смотрит на меня суровым взглядом. Таким же, каким она смотрела на меня, когда увидела меня здесь с Габриэллой.

— Босс, — говорит Мэнни, опуская голову для почтительного кивка.

— Что ты здесь делаешь? — Возмущение в моем тоне подсказывает ему, что его ответ должен быть правильным.

— Я просто составил компанию мисс Эмелии. Она не очень хорошо плавает, и мы подумали, что мне будет неплохо побыть здесь на всякий случай, — объясняет он.

Ублюдок.

Он говорит правду, но он должен знать, что я видел, как он на нее смотрел. Зная, что единственное наказание, которое я ему выдаю, это смерть, его глаза умоляют меня не убивать его задницу. То, сколько времени он работал на меня, и тот факт, что я смог доверять ему больше, чем большинству, не сделает его неуязвимым к моему гневу.

— Убирайся с глаз моих. В следующий раз, если мисс Эмелия захочет поплавать и ей понадобится кто-то, кто присмотрит за ее задницей, я это сделаю, — отвечаю я, к большому смущению Эмелии.

Но Мэнни знает, о чем я говорю, и что я не несу чушь.

— Да, сэр, — отвечает он.

— Дай мне это, — приказываю я, жестом показывая ему, чтобы он отдал мне маленький пакетик. Он отдает и практически убегает.

Я заглядываю в сумку и вижу, что она полна ракушек. Затем я смотрю на Эмелию и вижу, как она расстроена. Но поскольку она скрестила руки под грудью, все, что я вижу, это массивные выпуклости ее сисек и глубина ее декольте.

— Что с тобой? — резко говорит она. — Он не делал ничего плохого.

— Не подвергай сомнению мои действия. Ты не видела, как он на тебя смотрел.

Она невесело ухмыляется и подносит руки к щекам.

— Невероятно. Кого волнует, как он на меня смотрит?

Мои глаза широко распахиваются, и мне приходится крепко стиснуть задние зубы, чтобы сдержать раздражение. Кажется, мое отсутствие слишком расслабило обстановку, и люди, включая ее, забыли, что она моя.

— Мне, блядь, не все равно. К тому же, почему ты здесь в таком виде? У тебя нет цельного купальника? — Я понимаю, как нелепо это звучит. Она тоже.

— Массимо. Я в бикини. Люди носят их все время. Но, эй, если мы играем в эту игру, я должна спросить, где ты был последние четыре дня.

Мои губы раздвигаются, и я смотрю на нее сверху вниз. Босая, она кажется намного ниже. Я возвышаюсь над ней. Правда моего отсутствия всплывает в моем сознании, но я хочу отогнать ее.

Она принимает мои колебания за что-то другое, и в ее глазах появляется что-то, чего я не совсем понимаю.

— Ты был с ней, не так ли? — Я мгновенно определяю эмоции в ее глазах как ревность. И боль.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что она имеет в виду Габриэллу. Но прежде чем я успеваю ответить, она начинает уходить, обратно в дом. Я хватаю ее за руку.

— Нет, — отвечаю я, притягивая ее к себе, — я не был с Габриэллой.

— Габриэлла... — задумчиво повторяет она. Раньше она не знала имени Габриэллы. Может быть, сказать ей это было ошибкой.

— Я был занят, — спокойно отвечаю.

— Мне всё равно. Ты можешь быть с кем угодно, — с усмешкой бросает она.

— Ревнуешь? — ухмыльнувшись, интересуюсь.

— Почему я должна ревновать? — отрезает она. — Я не провожу дни запертая в четырёх стенах и не живу под каблуком надменного... придурка.

Придурка? И ещё надменного? Интересно. Последний, кто позволил себе говорить со мной в таком тоне, вряд ли об этом жалеет... но она стоит здесь, почти постукивая ногой, и швыряет мне в лицо такие слова.

Я не выдерживаю и усмехаюсь.

— Ты правда назвала меня надменным придурком?

— Именно так, — не отводя взгляда, подтверждает она.

Я качаю головой, сдерживая улыбку, но всё же позволяю ей проявиться. Она пытается остаться серьёзной, но я вижу, как уголки ее губ дрогнули. Она отворачивается, чтобы скрыть это, но я мягко поворачиваю её лицо обратно.

— Ты гораздо красивее, когда улыбаешься.

Её выражение лица меняется. Взгляд смягчается, плечи расслабляются. Резкость улетучивается.

— Это ты пытаешься быть милым? — спрашивает она, прищурившись.

— Я не из тех, кто умеет быть добрым.

Её губы трогает легкая надутось, и я ловлю себя на мысли, насколько они идеальны. Этот умный рот явно создан, чтобы приносить гораздо больше удовольствия, чем просто обмен колкостями.

Я снова поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, и на мгновение снова оказываюсь в состоянии потока, когда я не уверен, что делать. Мне следует уйти или отправить ее в ее комнату, но желание уже начало проникать в мой разум.

Она упирает руки в бедра, снова привлекая мое внимание к своему телу, и тут мне в голову приходит прекрасная идея о том, как мне заново познакомиться со своей будущей женой.

— Пойдем, примем душ со мной. — Я почти смеюсь, глядя на нее, словно на оленя, попавшего в свет фар.

Ее спина выпрямляеться, а все тело напрягается. Ее глаза наполняются тревогой. Однако вместо того, как она выглядела в тот день, когда боялась, что я лишу ее девственности, есть что-то еще, что таится за ее взглядом, что я определенно не скучаю. Похоть.

Невидимые пальцы похоти тянутся ко мне, любопытные. Я отпускаю ее, и ее щеки вспыхивают.

— Нет, — отвечает она.

Я ухмыляюсь ей, и ее прекрасные глаза цвета виски сужаются до размеров щелочек.

— Princesca, я тебя не спрашивал. — Я наклоняюсь ближе и провожу носом около ее уха. — Перестань вести себя так, будто ты не хочешь.

— Это не игра.

— Нет? — Я смотрю на ее соски, прижимающиеся к прозрачной ткани ее бикини. Эти твердые, отчетливые точки, которых раньше не было.

Я протягиваю руку и протираю пальцем левый, к ее большому удивлению. Я провожу пальцем по упругой вершине и улыбаюсь.

— Твое тело предает тебя, Эмелия. Пойдем, прими со мной душ. Ты только что вылезла из соленого моря, а я только что вернулся с работы. — Я дергаю галстук, подчеркивая слово, работа, чтобы она знала, что я серьезно отношусь к тому, где я был. — Я не играл с тобой четыре дня.

Ее лицо краснеет, и румянец ползет по ее изящной шее. Она знает, что если мы вместе примем душ, я точно не буду держать одежду на себе.

Положив руку ей на поясницу, я веду ее к дому и, пользуясь моментом, провожу пальцами по ее идеальной попке.

Я провожу ее в ее комнату, решив, что вернусь в свою позже, и запираю дверь. Она не видела, откуда я пришел раньше. Хорошо. В ту ночь, когда я решу показать ей свою комнату, она останется там и будет прямо в моей кровати.

Я провожу ее в ванную и вдыхаю сладкие ароматы клубники и ванили. Я чувствовал этот запах на днях, но в ванной он сильнее.

Я закрываю дверь, как только мы отказываемся внутри. Она поворачивается ко мне лицом, нерешительно. Ее глаза вбирают меня, пока они пробегают по моему телу.

Она нервно сводит руки вместе. Я знаю, что над ее головой висит важный вопрос. Когда я ее трахну?

Я удивлен, что я этого еще не сделал. Я ничего не скажу. Это добавляет таинственности. Это добавляет желания.

— Раздевайся, — говорю я, и она подчиняется. Мне нравится, что она стала покорной. Но, может быть, дело не в этом. Может быть, она сама этого хочет.

Может быть, она хочет этого, как и я.

Сначала она снимает свой топ. Мой взгляд устремляется прямо на ее напряженные соски и выпуклости ее грудей, округлые и идеальные, с маленькими розовыми кончиками, которые так и просятся, чтобы их пососали.

Когда она наклоняется, чтобы стянуть трусики с ног, ее мокрые волосы падают на лицо, а грудь подпрыгивает.

Когда она выпрямляется, в ее глазах снова появляется прежний взгляд, а руки дрожат, когда я смотрю на ее прелестную киску, ждущую своего часа.

Я делаю шаг вперед. Она делает шаг назад, и смотрит на меня со страхом на лице.

Я улыбаюсь и провожу пальцем по ее подбородку.

— Я же говорил. Я не монстр. Я не причиню тебе вреда.

— Почему я должна тебе верить?

Я медленно приближаюсь, наклоняюсь к её лицу, касаюсь губами её щеки и шепчу у самого уха:

— Princesca, ты поверишь мне, потому что я не дал тебе ни одного повода усомниться. Ты была в моем доме почти неделю. Если бы я был монстром, я бы воспользовался тобой так, как ты ожидала той самой первой ночью.

Я знаю, что она мокрая. Если бы я сейчас потрогал ее тугую маленькую киску, я знаю, что она будет мокрой от моих грязных слов. Когда я отстраняюсь, она снова пытается проявить неповиновение, но терпит неудачу. Я улыбаюсь про себя.

С этими словами я расстегиваю рубашку и спускаю ее с плеч. Затем я снимаю штаны, а также обувь и носки. Любопытный взгляд на ее лице, когда она наблюдает, как я раздеваюсь — это классика. Она смотрит с увлечением, которое пытается скрыть. Увлечение, которое становится еще более очевидным, когда я спускаю свои боксеры, спускаю их с ног, и мой член высовывается наружу. Я полностью стою и готов трахнуть ее.

Она смотрит именно туда, куда я хочу, и я надеюсь, что она ответит на мой следующий вопрос положительно.

— Ты впервые видишь голого мужчину, Эмелия? — спрашиваю я. Ее глаза встречаются с моими.

— Да... — нерешительно отвечает она. Это звучит как музыка для моих ушей. Я все еще не уверен в ее лучшем друге. Я не знаю о нем многого по документам, но у меня такое чувство, что он хотел чего-то большего, чем просто дружба с ней. Глядя на нее, я не знаю, какой мужчина на свете не хотел бы этого.

— Иди сюда. — Она подходит ближе. Я открываю дверь в душ и веду ее внутрь.

Я захожу следом и включаю душ на слабую струю, чтобы намочить нас. Положив руки по обе стороны от нее, я смотрю, как вода стекает по ее лицу.

— Что мы делаем? — спрашивает она. — Что ты делаешь?

— Разве мужчина не может купаться вместе со своей невестой? Особенно после долгого рабочего дня.

— Разве у тебя нет для этого Габриэллы? — бросает она в ответ.

— Нет. Я же говорил тебе, что я не лжец, так что прекрати задавать вопросы о ней. Ты умная девочка, Эмелия, — поддразниваю я и провожу рукой по мокрым волосам. — Ты же знаешь, кто я. Ты прекрасно знаешь, что если бы я хотел Габриэллу, я бы не стоял с тобой в душе голый. Ты прекрасно знаешь, что я именно там, где хочу быть.

Когда я отодвигаюсь и смотрю на нее, и получаю ответ, который хотел весь чертов день. Она тоже хочет меня. Я бы хотел, чтобы Риккардо был здесь и увидел, как его дочь смотрит на меня так, как сейчас. Мне не нужно ничего брать. Она хочет дать мне это.

Я беру гель для душа и мочалку, выдавливаю гель на мочалку и протираю ей грудь, смывая песок с кожи. Она поворачивается, когда я призываю ее повернуться лицом к стене, и я провожу мочалкой по ее прекрасной спине.

— Зачем ты так много работаешь? Зачем, когда тебе это не нужно? — спрашивает она.

Я задерживаю взгляд на ее пояснице.

— Это отвлекает меня от всяких глупостей, — отвечаю я, делясь частичкой себя.

— От чего именно?

Я убираю ее волосы с дороги, перекидывая их ей на плечо.

— Дерьмо, с которым, надеюсь, тебе никогда не придется иметь дело.

Слишком много всего можно сказать.

Она оглядывается через плечо и смотрит на меня.

— Это мне ни о чем не говорит. Так будет каждый день? Тебя не будет несколько дней, и я не знаю, где ты?

Ее вопрос удивляет меня, поэтому я останавливаюсь и поворачиваю ее лицом к себе. Она прижимается спиной к стене. Ее взгляд цепляется за мой.

— Нет, так не будет.

— Тогда как? Я представляю, как мною будут помыкать, как ребенком, и запирать здесь, как животное, ожидающее возвращения хозяина.

Я заслужил это. Она снова пробудила во мне того человека. Того, кем я был до того, как увидел тьму.

— Нет, так не будет. Я буду брать тебя с собой везде, куда пойду. И в Лос-Анджелес, и в Италию.

Ее лицо оживляется при упоминании Италии.

— Ты бы отвез меня в Италию?

— Конечно. И показал бы всем, чтобы они знали, что ты принадлежишь мне.

— О... понятно. Трофейная жена. То, что ты забрал у моего отца. Ты бы хвастался мной, чтобы все видели, как ты его победил.

Я опускаю голову ближе к её лицу, останавливаясь всего в нескольких дюймах от ее губ.

— Нет... — мой голос звучит тихо, почти как эхо. — Я бы не ради этого показал тебя всем, Эмелия. Я бы сделал это, потому что ты из тех женщин, которыми восхищаются.

Она моргает, затем фокусируется на мне, удивленная моими словами. Ее глаза становятся более открытыми, менее настороженными, чем дольше она смотрит в ответ, и огонек желания сверкает в ответ на меня.

Мой взгляд снова падает на ее губы. На этот раз, глядя на пухлую плоть, я думаю о том, чтобы поцеловать ее. Взять ее первый поцелуй, украсть его.

Или, может быть… она мне его отдаст. Охотно.

Когда я приближаюсь к ее губам, невинность в ее глазах растворяется в воздухе, и красота движется ко мне.

Глава шестнадцатая

Эмелия

Раньше, когда я впервые увидела его на пляже, мои мысли сразу же перескочили к плану побега. Заставить его доверять мне, и это открыло бы дверь на свободу.

Все идеи, пришедшие мне в голову за последние несколько дней, стремительно всплыли в моей голове, и я увидела свой шанс.

Шанс, который исчез в ту секунду, когда он произнес эти слова, и я больше не чувствовала себя тем ничтожеством, которым он меня описал.

Желание мелькнуло в глубине его глаз. Притягательное и магнетическое, оно заманило меня, как приманка, и я больше не могла сдерживать свое любопытство или влечение, которое я к нему испытываю.

Теперь он задержался передо мной, в нескольких дюймах от моих губ, ожидая, когда я подарю ему свой первый поцелуй. Я знаю, что он мог бы взять, он мог бы легко украсть у меня.

То, на что я смотрю это дверь. Дверь, которая может открыть мне путь к побегу. Как и сказала Кэндис. Беги и никогда не оглядывайся.

Дверь открыта, но то, что я вижу внутри, на этом пути, который может стать моей свободой, это что-то еще, что манит меня и возбуждает мое любопытство.

Он хочет меня. Вот что я вижу. Я вижу, что он хочет и желает меня.

Никогда еще ни один мужчина не смотрел на меня так, как он, и я никогда не могла посмотреть на человека и так ясно увидеть, чего он на самом деле хочет.

Подтверждение этой мысли вызывает дрожь возбуждения, проносящуюся по моему телу. Она искрит мои нервы и разжигает дикий жар во всем моем существе.

Он придвигается еще ближе, маня меня подойти к нему. Когда я это делаю, мысли о побеге улетают из моего разума. Все, о чем я думала раньше, заменяется желанием попробовать его на вкус.

Это я закрываю пространство между нами. Я даю его ему.

Мой первый поцелуй.

Когда мои губы касаются его губ, огонь пронзает мою душу.

Он запретен для меня, он мой враг, мой похититель, но у меня такое чувство, будто я всегда должна была его целовать.

Удовольствие пробуждает страсть, сильную и неумолимую, делая поцелуй голодным, а затем жадным за считанные секунды. Вот тогда я теряю рассудок.

Похоть сжигает мой мозг. Я стону в его твердый, ищущий рот. Он пользуется случаем, чтобы провести своим языком по моему. Страсть поет в моих венах.

Мы целуемся.

На самом деле мы целуемся, и я не хочу, чтобы он останавливался.

Я хочу, чтобы он продолжал меня целовать.

Когда он кладет руку мне на затылок, чтобы углубить поцелуй, я также не хочу, чтобы он прекращал прикасаться ко мне.

Я смакую его. В глубине души, зная, что этот запретный момент, тот, которым я не должна наслаждаться.

Его руки бродят по моему лицу, затем вниз по шее, вниз к груди, где они сжимают мою грудь. Я стону так громко, что звук смущает меня.

Моя обнаженная плоть касается его, и когда я целую его, он ощущается как мой. Массимо ощущается как будто он тоже принадлежит мне. Когда я представляла себе, каким будет мой первый поцелуй, я не представляла этого.

И когда я представила, каково это, поцеловать этого мужчину, я никак не могла подумать, что буду чувствовать себя так. Как будто часть меня сошла с ума, а другая часть... эта часть меня так сильно жаждет его, что мне больно.

Боль резонирует из глубины моего существа и каскадом распространяется по всему телу, заставляя меня жаждать его прикосновений. Заставляя меня хотеть большего.

Мы целуемся, пока мир не уходит на второй план, и все остальное не уходит вместе с ним. Все, что я чувствую, это удовольствие. Первобытная потребность в том, чтобы он взял меня.

Его губы спускаются к моей шее. К уху. Он наклоняется и касается губами моей мочки, его дыхание нежно ласкает мою душу. Его губы спускаются к моей груди, и он начинает сосать мои соски. Волнующее ощущение заставляет мою киску сжиматься. Я уже чувствую себя близкой к оргазму. Он сосет сильно и скользит пальцем глубоко в мою киску,

Я задыхаюсь и хватаю его мощные плечи, чувствуя под кончиками пальцев твердые мускулы. Я не знала, что мускулы могут ощущаться так. Он начинает попеременно с одной груди на другую, доставляя мне невообразимое удовольствие. Это так чертовски приятно. Я кончаю несколько мгновений спустя, и пока он продолжает входить в меня, я чувствую, что снова нахожусь на грани.

Он наклоняется и зарывается лицом между моих бедер, облизывая мой уже набухший клитор, облизывая и выпивая мои соки. Он хватает меня за задницу, продолжая свой пир, и не останавливается, пока не останется ничего.

Когда я встаю, в его груди раздается глубокий стон, и он вдавливает свой член мне в живот.

— Прикоснись ко мне, — говорит он.

Я сначала смотрю на него, а потом на его длинный, толстый член. Толстая грибовидная головка тянется ко мне. Интересно, каково это будет внутри меня.

Точно так же, как я никогда не могла себе представить, что почувствую то, что испытываю от этого поцелуя, я никогда не могла себе представить, что увижу мужчину настолько идеальным.

Я смотрю на него и протягиваю руку, проводя пальцем по его длине. В этот момент я чувствую себя менее невинной, чем несколько минут назад. Я сжимаю кулак вокруг его члена. Он накрывает мою руку своей, направляя меня, чтобы я гладила его вверх и вниз.

— Сильнее, Princesca. Сильнее и быстрее, — стонет он и обхватывает мое лицо, чтобы снова прижаться губами к моим.

Мы целуемся, пока я делаю то, что он хочет. Глажу его сильнее и быстрее, надеясь, что у меня хорошо получается. Касание его таким образом, пока он целует меня, высвобождает ненасытный голод, чтобы он меня трахнул, и я начинаю качать его член с яростной силой.

Его поцелуи становятся такими же жадными, но затем он отстраняется, берет мою руку, и прежде чем я это осознаю, струя горячей спермы устремляется на мой живот и мой холмик. Я не прекращаю гладить его, но продолжаю, и выходит еще больше.

Мы оба тяжело дышим, пока последняя жемчужная капля не вытекает. Так тяжело, что я не могу отдышаться. Я отпускаю его. Он прижимает руки к стене, нависая надо мной.

Я не знаю, ожидаю я от него слов. Или действий. Хотя это не то, что он делает дальше. Его лицо каменеет, и он снова становится зверем.

Тот Массимо, к которому я привыкла. Не тот мужчина, которому я только что подарила свой первый поцелуй.

Он отталкивается от стены и оставляет меня стоять там. Я не знаю, что я сделала не так.

Реальность медленно возвращается ко мне, и я также не понимаю, что, черт возьми, только что произошло.

Меня переполняет сомнения, и как бы мне ни хотелось лгать себе и верить, что мне не понравилось то, что мы только что сделали, я знаю, что это неправда.

А что с ним? Он просто бросил меня.

Почему?

Я едва спала всю ночь. То, что произошло в душе, снова и снова крутилось у меня в голове, и это было первое, о чем я подумала, когда проснулась сегодня утром.

Массимо — мой враг. Я не должна наслаждаться ни одной частью этого безумного соглашения, которое у нас есть. Это контракт дерьма, с которым мне придется жить всю оставшуюся жизнь.

Жить с этим. Или попытаться сбежать.

План побега определенно по-прежнему актуален, но как я это сделаю?

Мне понадобится помощь во всех смыслах этого слова.

Я ничего не смыслю в гребле на лодке, тем более в опасных водах.

Но я не могу так жить. Я определенно не могу жить с нестабильным мужчиной. Поэтому побег должен быть чем-то, что я ставлю на первый план своего разума.

Это значит придерживаться плана, чтобы он мне доверял, так что мне не понадобится постоянный надзор. Мне нужен всего час для себя, максимум. Пещера примерно в десяти минутах от того места, где мы с Кэндис сидели на пляже. Так что не совсем далеко, но мне придется учесть все остальное.

Помимо проблемы с лодкой и опасностями моря, моя проблема в том, что мои эмоции выдают меня, когда я с Массимо. Вчера не было никакой игры. Все, что я делала с ним, было настоящим. Так как же мне начать притворяться?

Может быть, нужно позволить событиям развиваться. Так может прийти доверие. И поскольку я сомневаюсь, что заслужу его до свадьбы, я предполагаю, что все произойдет по плану. Мне придется выйти за него замуж и стать символом поражения для моего отца.

Я хочу поговорить с папой. Мне это нужно.

Я хочу поговорить с ним вне всего этого и получить ответы. Я ненавижу то, что он сделал со мной. Это так несправедливо. Мне нужно узнать у него правду. Я здесь уже почти две недели, и насколько я знаю, он не пытался вернуть меня. Никто ничего не сказал, но у меня такое чувство, что он этого не сделал. Что касается того, что это значит, я не могу сказать ни того, ни другого, пока не поговорю с ним. А это значит, что придется ждать сбора средств.

День проходит, а я чувствую себя призраком в доме. Наступает ночь. Интересно, где Массимо. Я не уверена, верю ли я, что он не проводил ночи с Габриэллой.

Послушай меня. Господи. Честно говоря... Я ревную. Да. Ненавижу в этом признаваться. Я никогда не видела ее вблизи, но могу сказать, что она за женщина. Именно такая, какую я представляла себе Массимо. У нее идеальная фигура, идеально уложенные волосы, и она выглядит так, будто точно знает, что делать с мужчиной в спальне. В отличие от меня, которая до вчерашнего дня не видела члена.

Я тяжело сглатываю. Мысль о нем и ней терзает мое сердце так, что я ненавижу, потому что я не должна ничего чувствовать к нему. Но я знаю, что в глубине души я не просто испытываю к нему влечение. Он мне на самом деле нравится.

К ночи я сижу на балконе на втором этаже, смотрю на пляж и думаю, где он. Я такая тупая. Он может быть здесь с Габриэллой, а я не буду знать. Я ни черта не буду знать.

Я до сих пор не знаю, где находится его спальня. Во время моего осмотра дома эта часть была опущена. Есть части дома, в которых я не была. Никто ничего не говорил об этих частях. Я заметила их, но не рискнула туда пойти, даже сама. Я предполагала, что двери в любом случае будут заперты.

Я оборачиваюсь, когда слышу шаги, и вижу, как Кэндис приближается ко мне, неся маленькую тарелку с печеньем. Она выглядит более расслабленной, чем я ее видела до сих пор.

— Эй, там, — говорит она. — Я надеялась, что тебя здесь не будет, так что у меня будет повод забрать все это себе.

Я улыбаюсь первой настоящей улыбкой за день.

— Можешь их взять. Я не голодна.

— Нет, я бы не хотела быть жадной или лгать Присцилле. Ты не спустилась к ужину и не появлялась дома весь день.

— Я просто бродила вокруг, — отвечаю я. Я знаю, что не могу поговорить с ней о том, о чем мы говорили на пляже несколько дней назад. Не в доме, во всяком случае. Я не буду настолько глупа, чтобы не учесть, что у этих стен определенно есть уши.

Она обеспокоенно смотрит на меня и протягивает мне тарелку. Затем присоединяется ко мне на балконе.

— Что творится в твоей голове, Эмелия? — спрашивает она тихим голосом, бросая на меня понимающий взгляд.

— Разное, — отвечаю я, тоже понижая голос.

— Это то о чем мы говорили на днях?

— Да, да.

— Я не могу здесь говорить...

— Я знаю, — киваю я. — Я знаю, что мы не можем здесь разговаривать.

— Ты собираешься это сделать?

— Я хочу. Было бы глупо не попробовать. Но я не знаю, что может случиться на другом конце.

— Это определенно повод для беспокойства. Кажется, он начинает доверять тебе, — замечает она. Я вздыхаю.

— Ты так думаешь?

— Да, однако, если у тебя есть хоть малейшее сомнение, ничего не делай, — предостерегает она.

— Я не буду. К тому же, — я понижаю голос и смотрю вниз на сад, где вижу, как Мэнни закуривает сигарету, — за мной всегда кто-то наблюдает. Будет трудно узнать, когда он, наконец, успокоится. Сейчас это кажется чем-то, что может никогда не произойти.

— В те несколько раз, когда я тебя видела, было такое ощущение, будто ты хочешь побыть одна.

— Нет, я бы хотела что бы ты была рядом. — Мне приходит в голову мысль спросить ее о Массимо. — Кэндис, где он?

Она оглядывается на меня, и ее глаза мерцают. — Массимо может быть где угодно. Он такой. Здесь он есть, а тут нет.

— Куда он ходит? Недавно здесь была женщина по имени Габриэлла. Он с ней?

Улыбка тронула уголки ее губ, и она подняла брови. — Эмелия, ты беспокоишься о том, что он с Габриэллой?

Мои щеки горят. Я такой глупая. Должно быть, я кажусь слишком очевидной, когда спрашиваю ее о чем-то подобном.

— Я просто хотела узнать.

— Ладно... вот что тебе нужно знать о Габриэлле... ничего. Она плохая новость. Не стой у нее на пути. Она наверняка слышала о свадьбе, возможно, поэтому она и была здесь на днях. Если увидишь ее, не вступай ни в какие разговоры.

— Но…

— Нет, Эмелия, поверь мне. Иногда чем меньше ты знаешь, тем лучше. Поэтому я скажу тебе сосредоточиться на том, чего ты хочешь больше всего, и действовать исходя из этого. Я не знаю, будет ли он дома сегодня вечером, так что не жди. Пожалуйста, не спрашивай меня больше. — Она спрыгивает с балкона и ставит тарелку. — Позови меня, если тебе понадобится что-нибудь еще поесть.

Когда она неторопливо уходит, у меня возникает ощущение, что она ушла потому, что больше не хочет говорить о Массимо или Габриэлле.

Я вздыхаю и кладу печенье обратно на тарелку. Я не могу есть. Мой желудок скручивается в узел.

Кэндис сказала сосредоточиться на том, чего я хочу больше всего, и исходить из этого. Моя свобода должна быть тем, чего я хочу больше всего. Но вчера мое тело хотело Массимо.

Вчера я хотела его. С тех пор я не перестаю его хотеть.

Я не знаю, как остановиться.

Он дьявол, который соблазнил меня. Часть меня хочет перейти на темную сторону. Так же сильно, как я хочу свободы, теперь, когда я попробовала его, эта часть меня хочет большего.

Глава семнадцатая

Массимо

Я захожу в Renovatio. Впервые чувствую, что мне здесь не место.

Я чувствую себя не в своей тарелке со вчерашнего дня, когда оставил Эмелию в душе. Какой я ублюдок, что практически сбежал от женщины? Девятнадцатилетняя женщина, которая так на меня блять, подействовала, что мне пришлось ее бросить.

Когда ее мягкие губы двигались по моим, все, чего я хотел, это заявить права на ее сладкую, невинную, запретную плоть. Голод пронзил меня, заставляя меня хотеть прижать ее к стене и трахнуть до бесчувствия.

Я никогда не терял контроль над своими эмоциями таким образом. Это было опасно, потому что это показывало, что она имела надо мной власть.

Власть.

Вот в чем проблема. В тот момент я отдал себя ей и позволил себе поддаться своей потребности в ней. Потребность и желание — это две разные вещи. Я хотел ее. Я никогда не ожидал, что буду нуждаться в ней.

Теперь я здесь, в стрип-клубе, хотя, честно говоря, я должен быть дома. Я не планировал приходить сегодня вечером, но обнаружил, что направляюсь сюда после того, как закончил работу в офисе.

Едва ли девять. Обычная толпа богатых, утонченных бизнесменов пришла посмотреть на моих стриптизерш, потому что я выбираю лучших девушек с лучшими активами. Большие сиськи и большие задницы. Они все красивые, и что еще важнее, это девушки, которые не боятся раздеться догола и трахаться, если им придется.

Мой клуб из разряда рискованных. Это не секс-клуб, но у нас есть комнаты, где наши клиенты могут заказать танец на коленях. У меня есть особенные девушки, которые не против того, чтобы им платили дополнительно, чтобы они прошли весь путь.

Па был так зол на меня, когда я впервые обустроил это место. Он ненавидит это место и все, что оно собой представляет. Он сказал, что это то, что сделали бы Доминик или Тристан, и был в шоке, когда я это сделал. Это был мой способ расслабиться.

Что может быть лучше, чем иметь бесконечный запас женщин, которых можно трахнуть, когда захочешь? Раньше я практически жил здесь с этим бесконечным запасом шлюх, которые всегда были готовы меня ублажать. Некоторые все еще здесь. Некоторые здесь сегодня вечером и смотрят, как я прохожу мимо, голодными глазами, надеясь, что сегодня вечером они вернутся в мою постель.

Лучший способ выкинуть одну женщину из головы, заняться сексом с другой.

Я иду в свою личную гостиную. Бармен начинает готовить мне напиток. Крепкую водку со льдом. Я выпью только один сегодня вечером. Я не хочу совершать ошибки, которые не смогу вспомнить.

Он с улыбкой протягивает мне его. Я сажусь на свое место, откуда могу видеть девушек, раздевающихся на сцене, и они тоже могут видеть меня.

Там есть брюнетка, которая положила на меня глаз с того момента, как я вошел. Она только что сняла лифчик, и ее огромные сиськи качаются, когда она проводит руками вверх и вниз по шесту позади себя, как будто она держала мой член. Это мгновенно заставляет меня вспомнить об Эмелии и о том, как она доставила мне удовольствие вчера. Я, блядь, кончил на нее. Бля.

Стриптизерша улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Она именно та женщина, с которой я бы обычно заканчивал свою ночь.

Пальцы порхают над моим плечом, и когда я поднимаю взгляд, я определенно удивляюсь, увидев, кому они принадлежат.

— Габриэлла, какого черта ты сюда пришла? — спрашиваю я. Она улыбается.

— Ищу тебя. Я подумала, что сначала приду сюда. Ты обычно здесь в это время, когда приходишь.

— Чего ты хочешь от меня? — спрашиваю я. Это глупый вопрос. Я смотрю на нее и точно знаю, чего она хочет. Это то же самое, что она сказала на днях. Она хочет вернуться в мою постель. Вернуться на мой член.

Она плывет ко мне на колени, и я мгновенно вспоминаю, как в последний раз она была со мной. Эти ярко-зеленые глаза мерцают, когда она проводит рукой по моей груди и трясет задницей по моему члену.

— Ты жесткий, — говорит она с озорной улыбкой.

— Не для тебя, — отвечаю я.

— Это стриптизерша, за которой ты наблюдал? Тебе понравилась ее внешность. А что, если мы оба присоединимся к тебе? Тебе нравится секс втроем. Очень, Массимо. И я не против иногда делить тебя. Я бы не отказалась от этого сегодня вечером. — Соблазнение исходит от нее волнами.

Я смотрю на нее, удерживая ее взгляд. Это должно быть что-то новое для меня. Новый рекорд. Это второй раз, когда я нахожусь в присутствии этой женщины, и мне приходится дважды подумать, стоит ли мне быть с ней.

В первый раз я был зол и в каком-то странном состоянии духа.

Габриэлла снова проводит пальцами по моей груди, выводя меня из оцепенения мыслей.

— Пойдем со мной наверх, — призывает она, опуская голову, чтобы прошептать мне на ухо. — Пойдем, позволь мне позаботиться о тебе.

Я должен пойти с ней. Трахнуть ее и выкинуть Эмелию из головы. Но даже когда я так думаю, я вижу ее в своем сознании. Я вижу ее прекрасное лицо, удовольствие на ее лице, когда я ее касаюсь, взгляд в ее глазах каждый раз, когда она смотрит на меня. Даже когда я ее разозлил, этот взгляд все еще там.

Я представляю ее мягкую кожу и нежность ее поцелуя. Она подарила мне свой первый поцелуй, и мне показалось, что это был и мой первый поцелуй. Это был, безусловно, единственный поцелуй, который заставил меня почувствовать страсть.

Я закрываю глаза, когда Габриэлла проводит рукой по моей груди и переминается, чтобы схватить мой член.

— У тебя есть презерватив? — шепчет она мне на ухо. Ее губы скользят по моей шее.

— Да, — отвечаю я. Мой голос звучит где-то далеко, словно я слышу его на краю ветра.

Она слезает с моих колен. Улыбка торжества озаряет ее лицо.

— Пойдем со мной, — снова говорит она, маня меня сгибом пальца.

Я встаю, и она идет вперед, точно зная, куда идти. В мой номер. В номер, в котором я ее принимал много раз.

Мы добираемся до лестницы, и когда я ставлю ногу на первую ступеньку, я застываю, увидев мельком длинные волосы цвета воронова крыла, развевающиеся за одной из занавесок. Я смотрю на женщину с гибким телом и вижу ее. В моем мысленном взоре снова вижу Эмелию. Мой разум вызывает в памяти воспоминание о том, как я имел ее в душе, и я знаю, что она та, кого я действительно хочу.

Что она обо мне подумает, если я это сделаю?

Что я буду думать о себе?

Черт возьми… этого не должно было случиться. Я хочу ее, и мое чертово тело хочет только ее.

Габриэлла поворачивается ко мне, видя мою борьбу. Ее лицо каменеет.

— В чем дело? — спрашивает она.

— Мне пора, — отвечаю я и отворачиваюсь.

Она бежит вниз по лестнице и хватает меня за руку. Я смотрю на нее так, чтобы напомнить ей, кто я. Она обращает внимание и отпускает мою руку, выпрямляясь.

— Почему? — бросает она вызов. — Из-за нее? Твоей трофейной невесты?

Я не готов признаться в этом никому, тем более ей. Я нависаю над ней. Она содрогается под тяжестью моего взгляда.

— Осторожнее, Габриэлла. Помни, с кем ты говоришь. Я не хочу тебя сегодня вечером.

Она отступает и делает шаг назад. С этими словами я оставляю ее. Я спускаюсь по лестнице, ведущей к выходу, по пути мельком замечая Тристана и Доминика в баре, но не останавливаюсь. Я даже не знаю, видели ли они меня.

Мое тело движется само по себе. Как будто меня зовут домой. Домой к ней.

Я еду обратно, думая о ней и о вчерашнем дне. Я думаю о том, как сильно она хотела меня. Когда я приезжаю домой, еще не так поздно, но я не знаю, спит ли она. Дверь ее спальни открыта. Когда я подхожу, я останавливаюсь и жду у двери, когда вижу, что она стоит на коленях на полу. Перед ней стоят несколько маленьких баночек с косметикой и белая копировальная бумага. Она рисовала на ней.

Я различаю ласточек, летящих над горой. Небо размазано оттенками синего и фиолетового. Она окунает пальцы в одну из баночек с тенями для век и размазывает их по тем местам, которые не были тронуты.

Я не отдал ее художественные принадлежности, потому что у меня были планы на них. Планы на нее. Ничего злонамеренного. Это была просто идея, но сейчас мне на самом деле плохо, когда я вижу, как она использует все, что может найти, чтобы заниматься любимым делом.

Она передвигается на четвереньках, чтобы дотянуться до большой веерной щетки. Это дает мне возможность увидеть ее идеальную задницу в этих коротких шортах.

Только когда она обернулась, она увидела меня и вздрогнула от неожиданности.

Тревога, которую она обычно проявляет, когда она со мной, мгновенно отражается на ее прекрасном лице. Она встает, готовясь к тому, что я могу сегодня вечером припрятать в рукаве.

Мы молча смотрим друг на друга несколько мгновений. Она выглядит лучше, чем в моем воображении, и то, что я нарисовал, было чертовски хорошо. Отличие в том, что под ее взглядом таится тоска. Она доходит до меня и говорит, что она тоже обо мне думала.

Я вхожу и закрываю дверь, запирая щеколду, чтобы никто нас не беспокоил. Персонал будет знать, что если они повернут эту ручку, а дверь не откроется, то им нельзя стучать. Я пока не знаю, что я собираюсь с ней сделать. Все, что я знаю, это то, что мне придется к ней прикоснуться.

Я придвигаюсь к ней и делаю именно это. Я касаюсь ее щеки. Она отступает назад, от меня.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

Мой взгляд падает на то, как поднимается и опускается ее грудь и как учащается пульс ее сердца.

— Я хотел тебя увидеть, — отвечаю я. Когда слова слетают с моих губ, я ощущаю ту часть себя, которая была заперта годами.

Заперта с того дня, как я нашел свою мать в реке и увидел ее широко раскрытые испуганные глаза, смотрящие на меня так, словно она звала меня на помощь из могилы.

Я смотрю на Эмелию и чувствую себя тем человеком, которым я был до того, как это случилось. Тем человеком, которым я мог быть, если бы не обжегся.

Ее осенние глаза сужаются и наполняются разочарованием, которое я видел несколько ночей назад, когда она смотрела на мою рубашку.

— У тебя на воротнике помада, — говорит она. — И ты пахнешь духами.

Ревность.

Это все из-за нее. Ревность и боль. В отличие от того дня, однако, я не хочу дразнить ее по этому поводу.

— Это ее? — требует она, глядя мне прямо в глаза. — Габриэллы?

— Да, — отвечаю я. Боль в ее глазах усиливается. Никогда еще женщина не смотрела на меня так. В основном потому, что я никогда не давал им возможности поверить, что мы можем быть чем-то большим, чем просто трахаться.

— Кем для тебя является Габриэлла, Массимо?

— Друг.

— Друг, с которым ты спишь?

— Да... — Она выглядит явно подавленной этим заявлением. Ее грудь и плечи впадают. Брови хмурятся, а губы дрожат.

— Отстань от меня, — хрипло кричит она и отступает.

Я следую за ней, пока она не упирается спиной в стену, неустойчивая. Она делает движение, чтобы ускользнуть, но я кладу руки на стену по обе стороны от нее, загораживая ее.

— Отстань от меня, Массимо, — снова бормочет она.

— Нет, — отвечаю я, и в этот момент вспоминаю, что сказал Тристан.

Думай о том, что она, а не о том, кто она. Я сказал, что это одно и то же. Это не так. Она женщина, к которой я был привлечен месяцами. Я был привлечен к ней. Так же, как и сейчас.

— Я не хочу делать этого сегодня вечером, — говорит она, качая головой.

— Что делать?

Слеза течет по ее щеке.

— Послушай, ты говоришь мне, что я ничто. Я не хочу слышать о твоей ночи с ней. Мне не нужно напоминать, что я с мужчиной, который мне не принадлежит. А теперь убирайся...

Я не даю ей закончить. Прежде чем она успевает сказать хоть слово, я прижимаюсь к ее губам, захватывая ее прекрасный рот. В ту секунду, когда я пробую ее, все желание, которое я испытывал к ней прошлой ночью, нахлынуло на меня.

Ее вкус. Ее сладость, ее невинность, все это сводит меня с ума. Но я пьянею от вкуса ее потребности во мне.

Он такая же, как у меня.

Шок выводит меня из транса поцелуя. Я слегка отстраняюсь и впитываю ее ошеломленное выражение и желание в ее глазах. Это снимает с себя ограничения, которые я на себя наложил, и заставляет меня сказать ей правду.

— Я не спал с ней, — говорю я, еще больше себя шокируя. Я никому не объясняюсь. Ни свои действия, ни свои мотивы для чего-либо. И все же эта женщина заставляет меня сделать ее исключением. Особенно когда она делает неожиданную вещь, протягивает свою изящную руку, чтобы коснуться моей щеки.

Это первый раз, когда она добровольно коснулась меня. Это похоже на прикосновение ангела. Женщина слишком чистая для таких, как я. Женщина, которая не сломлена и не испорчена.

Она как будто имеет что-то святое в моем присутствии, в то время как я дьявол, ждущий у двери, чтобы провести ее по пути искушения. Она знает это. Она полностью осознает, кто и что я, но она смотрит на меня так, будто хочет меня. В ее взгляде я вижу путь к искуплению. Искуплению от мести, которую я искал так долго.

Внезапно мне становится все равно на то, что я хочу доказать, что Риккардо неправ. Это неважно, потому что, глядя на нее, я тоже вижу, кто она. Она просто Эмелия, и прямо сейчас мне все равно, дочь ли она моего врага.

Когда красавица снова подводит мое лицо к своим губам, я иду, отвечая зову страсти, отбрасывая все прошлое и настоящее, чтобы иметь возможность насладиться ею.

Дикая страсть пульсирует от меня к ней, когда я наслаждаюсь ее восхитительным языком. Она стонет мне в рот. Я поднимаю свободную руку, чтобы обхватить ее левую грудь. Эмелия отвечает, прижимаясь ко мне, сжимая мою рубашку.

С моими губами, все еще нацеленными на ее, я двигаюсь с ней к кровати и ставлю ее в центр. Я отрываюсь от ее губ только для того, чтобы стянуть свою рубашку и снять ее тоже.

К моему огромному удовлетворению, она не носит бюстгальтер под топом, так что ее прекрасная грудь вываливается наружу. Вместо перепуганной женщины, которой она была на прошлой неделе, она смотрит на меня с возбуждением, переполняющим ее прекрасные глаза.

— Я хочу трахнуть тебя, Эмелия, — хрипло говорю я. Багровый румянец темнеет на ее коже. Ее грудь поднимается и опускается. Ее дыхание становится тяжелее. Я хочу трахнуть ее так сильно, что она будет кричать мое имя всю ночь.

— Я хочу трахнуть тебя, Princesca. Пожалуйста, позволь мне, — добавляю я. Для моих ушей это звучит как мольба.

— Да, — отвечает она. — Трахни меня.

Услышав, как я уже очернил ее, я улыбнулся.

Я отступаю от кровати. Она приподнимается на локтях, чтобы посмотреть, как я снимаю с себя остатки одежды. Когда ее взгляд останавливается на моем члене, я чувствую, как он твердеет еще больше, а капля предякулята на кончике показывает, как сильно я ее хочу.

Я подхожу к ней и одним движением снимаю с нее шорты и трусики, обнажая ее красивую киску.

Я хочу засунуть свой член глубоко в эту девственную киску и сделать ее своей. Заклеймить ее как свою. Заявить на нее права так, чтобы, когда кто-нибудь посмотрит на нее, он бы понял по ее взгляду, что она принадлежит мне. Я знаю, что должен быть осторожным, нежным. Я никогда раньше не трахал девственницу, но я знаю, что для нее все будет новым и страшным. Я не хочу, чтобы у нее были страхи сегодня вечером.

Когда я возвращаюсь на кровать и наклоняюсь над ней, она кладет руки мне на плечи.

— Я не знаю, как... — начинает она, но я поцелуем отгоняю ее слова.

— Ты доверяешь мне. Ты доверяешь мне свое тело, — говорю я ей.

Наблюдать, как доверие появляется в ее прекрасных глазах, это наслаждение, которое я никогда не думал, что увижу.

— Я... доверяю тебе, — говорит она, приближаясь, чтобы поцеловать меня.

Я крепко целую ее, затем ловлю ее лицо и смотрю на нее, возвращая себе контроль.

— Раздвинь для меня ноги. — Я отпускаю ее, и она подчиняется. Мой рот наполняется слюной, когда я наблюдаю, как она раздвигает для меня ноги, ее восхитительные шары подпрыгивают, когда она движется, а кончики роз твердеют под моим взглядом. — Хорошая девочка.

Я утыкаюсь лицом между ее бедер, проникая языком в ее тугую киску.

Бля, она уже мокрая для меня. Я хочу довести ее до оргазма один раз, прежде чем я ее возьму, так ей будет легче. Легче и приятнее.

Я облизываю твердый бугорок ее клитора, заставляя ее стонать. Когда она держится за мои плечи, я толкаю ее сильнее и сосу маленький бутон, пока она не запрокидывает голову и не выкрикивает мое имя.

Мое имя на ее прекрасных губах заставляет меня поднять голову, чтобы посмотреть, как она раскрепощается в моих объятиях. Я вбираю в себя образ чистого удовольствия на ее лице и запечатлеваю его в памяти. Вот как я хочу ее запомнить. Вот что я хочу запомнить, что бы ни случилось.

— Массимо, — ахает она, протягивая ко мне руки.

— Все в порядке, Princesca. Это только первый вкус удовольствия. — Я ныряю обратно и провожу языком по ее клитору, вдыхая ее сладкий женский запах, смакуя первый вкус ее соков, когда они начинают течь в мой рот. Она кончает жестко, брыкаясь и бьясь об мое лицо, но я держу ее задницу и прижимаю ее к себе, чтобы я мог взять от нее все, что хочу.

Я слизываю достаточно ее соков и оставляю ровно столько, чтобы направить меня в ее вход. Вставая на колени, я раздвигаю ее бедра. Наши взгляды переплетаются, когда я тянусь к своему члену, чтобы направить его в нее.

Я никогда не ожидал, что буду нежен в этом. Во мне нет ничего нежного, но я хочу попробовать для нее.

Я протираю своим членом ее половые губы и проталкиваюсь в ее вход, прокладывая себе путь, медленно продвигаясь в ее девственный проход. Я останавливаюсь, когда ее стенки сжимают кончик моего члена. Черт, она такая узкая, что это почти больно, но в то же время чертовски приятно.

— Массимо, — задыхается она. Я провожу пальцами по ее стройным бедрам.

— Тебе скоро станет хорошо, я обещаю. — Она задыхается, когда я врезаюсь в ее девственную киску.

Она снова кричит, и ее глаза наполняются дикой смесью боли и чистого удовольствия. Все для меня.

Теперь она действительно чувствует, что принадлежит мне.

Глава восемнадцатая

Эмелия

Удовольствие и боль воспламеняются во мне и разливаются по всему телу.

Я чувствую, будто меня насаживают на его член, когда боль пронзает мое тело, но сладостное удовольствие возвращает мою душу обратно в объятия страсти.

Удовольствие в чистейшей форме пронизывает каждую фибру моего существа, зажигая меня. Оно приходит перекрывающимися волнами. Мое тело склоняется перед ощущением, уступая ему.

Массимо обхватывает мои бедра, не отрывая от меня взгляда, и покачивает бедрами вперед, начиная медленные, ровные движения.

— Бля… Эмелия, ты такая узкая, — рычит он.

Толстая вена сбоку на его шее пульсирует, заставляя мой живот скручиваться в узел.

Похоть сгущается в моем горле так сильно, что я не могу говорить. Вместо этого я стону в нарастающем большем удовольствии, на этот раз чувствуя себя иначе, чем когда он впервые вошел в меня, иначе, чем когда мы делали что-то другое. Мои пальцы ног сжимаются. Судорожные волны накатывают на меня, когда моя спина выгибается на прохладных атласных простынях под моей кожей, когда он увеличивает свой темп, трахая меня так, будто он действительно владеет мной.

Я пытаюсь поймать его взгляд, стремясь понять, что у него на уме. Но разгадать его мысли не удается. По напряжению на его лице мне кажется, что он сдерживает себя. Однако что-то меняется, когда удовольствие начинает нарастать. Оно становится все более интенсивным, диким, жарким и наполненным первобытной страстью, которую мы уже не в силах обуздать. Он тоже ощущает это и сжимает зубы. Его яйца шлепают по моей заднице, когда он вгоняет свой член глубже в мой проход, ударяя по моей точке G. Он вонзается в мое тело снова и снова. Еще один оргазм нарастает и растет, подталкивая меня к краю. Дикий рык срывается с его губ, когда его толчки становятся сильнее, увереннее, и быстрее. Это слишком, и он снова доводит меня до края.

Взрыв страсти и удовольствия проносится сквозь меня с яростной силой, и я падаю в еще один дикий, сотрясающий землю оргазм. Мои кости покалывают, а моя душа дрожит в чистом наслаждении, которое поглощает меня, заставляя меня задыхаться и вдыхать наш запах, пока наши тела хлопают друг друга.

— Массимо! — Я громко стону, когда он начинает в меня входить. Мои стенки сжимаются вокруг его члена от интенсивности оргазма, заставляя трение его движущихся ударов прорезать мой разум.

Массимо задыхается и бормочет серию неразборчивых ругательств на итальянском, затем вбивается в меня отбойным молотком, когда его освобождение заполняет меня. Горячая сперма покрывает мои стенки. Это новое ощущение снова возбуждает меня. Оно согревает все мое тело и наполняет меня нежным ощущением, которое оставляет покалывание в моих нервных окончаниях.

Его плечи опускаются вперед, и его дыхание выходит неровными хрипами. На фоне барабанного боя в моих ушах моего колотящегося сердца, я слышу его больше, чем свое собственное.

Он выскальзывает из меня. В тот момент, когда его толщина покидает меня, я чувствую боль. Я замечаю мазок крови на его длине, смешанный с его спермой. Но его это, кажется, не волнует. Кажется, он больше очарован мной.

Массимо наклоняется, опираясь локтями на матрас, чтобы коснуться губами моих губ. Я поднимаю руку, чтобы коснуться его щеки, ощущая шероховатость его бороды. Он подносит мои руки к своим губам, чтобы поцеловать костяшки пальцев.

— Ты в порядке, Princesca? — спрашивает он низким хриплым голосом, все еще наполненным страстью, которую мы только что разделили. Он проводит большим пальцем по костяшкам моих пальцев и смотрит на меня своими грозовыми голубыми глазами.

— Я... — шепчу я и улыбаюсь ему. Улыбка получается у меня естественной, как будто я должна дарить ее ему после того, что мы только что сделали.

В его глазах мерцает огонек, который я хотела бы запечатлеть. Взгляд и все, что мы только что сделали, сбивают меня с толку, но я отталкиваю любые мысли, которые могут разрушить этот момент, который я хочу запомнить навсегда. Между нами есть заметная разница. То, кем мы были в начале этого дня, и то, кем мы являемся сейчас, существенно отличается.

— Ты называешь меня принцессой, когда меньше злишься на меня за то, какая я есть, — шепчу я. Он сжимает губы.

— Я не должен злиться на тебя за это. — Он проводит пальцем по кольцу на моем пальце и крутит его из стороны в сторону. — Когда я это увидел, я подумал, что оно тебе подходит.

— Спасибо…

Пока мы смотрим друг на друга, я позволяю его словам впитаться. Он больше ничего не говорит. Я знаю, что это самое близкое к чему-то сентиментальному, что я от него получу. Думаю, это может быть извинение за то, как он подарил мне кольцо.

Я не знаю, что это между нами. Я не знаю, что мы делаем, но я не хочу противиться сущности, которая сближает нас с каждой минутой.

Он встает и тянет меня сесть. И вот тогда доказательство моей утраченной девственности становится очевидным, когда смесь крови и спермы вытекает из моего естества и стекает по бедрам, на простыни. Мои щеки горят от смущения, но он приподнимает мой подбородок, чтобы сосредоточить мой взгляд на нем.

— Ты моя. Это значит, что ты моя, что бы ни случилось. Ты принадлежишь мне, Эмелия, с контрактом или без него.

Я смотрю на него и чувствую силу в каждом слове, когда он показывает мне проблески своего истинного я. Даже несмотря на то, что эта стена мести все еще стоит. Оглядываясь на него, я хотела бы видеть за стеной. Я голая и раздетая изнутри и снаружи. Я отдала ему все. Самое дорогое, чем я владела, теперь принадлежит ему. Я отдала себя ему.

— Ты меня понимаешь, Эмелия?

— Да.

— Пойдем примем душ, который мы вчера так и не приняли.

Он подхватывает меня на руки, и я обнимаю его за шею.

Меня будит яркий утренний солнечный свет.

Открывая глаза, я вспоминаю прошлую ночь и все, что я делала с Массимо.

Мы занимались сексом еще трижды. Через несколько мгновений после первого раза, в душе, и еще два раза в этой постели.

Я переворачиваюсь на бок и вижу, что место, где он лежал, когда я заснула, теперь пусто. Я уснула, когда он обнимал меня, а моя голова лежала у него на груди. Мы уснули, как будто мы были любовниками, и держались друг за друга, как будто это было привычкой.

Теперь его больше нет.

Я тянусь к атласной подушке и подношу ее к носу, вдыхая его мускусный, мужской запах, который все еще держится на ткани. Когда аромат наполняет мои ноздри, я вызываю образ идеального богоподобного мужчины, который всю ночь лез на мое тело. Он брал меня безжалостно, снова и снова. Красивый и опасный, искушение в его лучшем проявлении.

Боже... что, черт возьми, я делаю? Что я наделала? Мои эмоции просто зашкаливают. Вчера я была одержима идеей сбежать. Но к закату я уже ревновала Массимо и Габриэллу. Несколько часов спустя я обнаружила себя с ним в постели.

Несмотря на то, что мой отец продал меня, чтобы выплатить долг, я чувствую, что предала его, переспав с врагом. Я снова и снова жажду прикосновения врага.

Если я придерживаюсь версии, что папа был вынужден сделать то, что он сделал со мной, то я его предала. Я не должна чувствовать себя так по отношению к человеку, который хочет уничтожить моего отца.

Но есть и другая сторона медали, часть, которую я до сих пор не знаю о папе. Та неопределенная информация, которую мне дали, именно это и есть. Неопределенная. Ее недостаточно, чтобы сделать какие-либо выводы относительно меня лично.

Итак... что теперь?

Что мне теперь делать?

Что мне делать с Массимо?

Я натягиваю одеяло поближе к груди, чтобы прикрыть свою наготу. Садясь, я оглядываю комнату и провожу рукой по своим растрепанным волосам. На улице светло. Должно быть, уже позднее утро.

И снова я не знаю, как сложится сегодняшний день. Мои дни прошли.

Я знаю, что сегодня суббота. Целых две недели с тех пор, как меня выдернули из моей жизни. Две недели я должна была провести во Флоренции. Я бы начала летнюю школу в рамках подготовки к официальному началу семестра через шесть недель. Размышления о таких вещах не приносят мне никакой пользы, я знаю. Я просто ничего не могу с собой поделать.

Решив встать, я принимаю душ и смываю с себя остатки вчерашнего вечера.

Область между бедрами очень болит, и когда вода льется на мою киску, она горит. Но это хороший ожог, и я не могу сказать, что я недовольна.

Я выхожу, переодеваюсь в летнее платье и собираю волосы в хвост.

Раздается легкий стук в дверь. Я уже знаю, что это не он. Он не стучит. Он никогда не стучал.

— Войдите, — кричу я. Присцилла открывает дверь. Кэндис стоит за ней и несет поднос с тостами и кофе.

— Доброе утро, — говорят они оба.

— Привет, — отвечаю я.

Кэндис смотрит на меня. Я краснею, когда в ее глазах появляется что-то, заставляющее меня думать, что она чувствует, чем мы с Массимо занимались здесь вчера вечером.

— У нас не будет еще одного дня, похожего на вчерашний, — заявляет Присцилла. — Уже почти полдень, а ты так и не спустилась к завтраку.

Мои глаза выпячиваются.

— О, боже, я не заметила, сколько времени. Я бы никогда не подумала, что уже так поздно. Я не из тех, кто любит поваляться в постели. Когда я жила дома, я вставала рано, чтобы порисовать.

— Съешь это, и мы вернемся через десять минут, — отвечает она.

— Массимо устроил для тебя сегодня что-то приятное, — сияет Кэндис.

Я не могу себе представить, что это может быть.

— Что именно?

— То, что тебе понравится, дорогая, — отвечает Присцилла. Уголки ее глаз морщатся, когда она улыбается.

Я прикусываю внутреннюю часть губы и пытаюсь выглядеть счастливой. Наверное, это больше связано со свадьбой. Я знаю, что им обеим понравилось помогать мне выбирать платья на днях, и когда вернулась швея, мы сделали все остальное вместе. Приходили и другие люди, которые имели отношение к свадьбе, и, насколько я знаю, беспокоиться особо не о чем, потому что обо всем позаботились.

— Ешь, а мы вернемся и покажем тебе. — Кэндис выглядит довольной. Это усиливает мое любопытство.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Мне любопытно узнать, что это может быть. Что устроил Массимо? В глубине души я молюсь, чтобы это не было чем-то, что напомнит мне, зачем я здесь, и не испортит прошлую ночь.

Они уходят. Я съедаю всю еду так же, как я поглощала ее две недели назад, после того как я не ела пару дней.

Через десять минут возвращается Кэндис. Подозрение в ее глазах заставляет меня думать, что она вернулась одна, чтобы допросить меня.

— Ты готова? — спрашивает она.

— Ага.

— Мы идем в другую часть дома.

— Мы? Какая часть?

— Это на левом крыле, — отвечает она. — Ты выглядишь лучше, чем когда я оставила тебя вчера вечером, — замечает она.

— Я? — спрашиваю я, притворяясь невинной. Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Раньше, когда я смотрела на себя в зеркало в ванной, моя кожа светилась, как лампочка.

— Да, в хорошем смысле. Ты в порядке?

Когда я киваю, она нежно сжимает мою руку. Это все, что она делает. Она больше ни о чем меня не спрашивает.

Мы проходим через атриум, а затем спускаемся по широким мраморным ступеням, ведущим в зал, где я примеряла свое свадебное платье. Мы попадаем в зал и продолжаем спускаться по тропинке к другой лестнице. Они каменные и ведут к большим дубовым дверям, которые всегда были заперты. Когда я их видела, я думала, что они ведут наружу. Видимо, нет. И сегодня двери не заперты. Кэндис широко распахивает дверь, открывая зал. То, что я вижу внутри, захватывает мое дыхание.

Искусство.

Это лучшее слово, которое я могу использовать, чтобы описать сцену передо мной. Искусство.

Искусство в изобилии. На стенах повсюду висят картины маслом. Мы заходим, погружаясь в великолепное произведение искусства, которое заставляет мои нервы напрягаться и покалывать.

Картины представляют собой смесь пейзажей и людей. Поскольку я так люблю пейзажи, меня больше тянет к ним. Я узнаю некоторые места. Они в Италии. Флоренция, Верона и Сицилия. Все такие красивые.

— О Боже, — бормочу я и поворачиваюсь лицом к Кэндис. — Они восхитительны.

— Да, мать Массимо была настоящей художницей.

Меня охватывает удивление.

— Это все нарисовала его мать?

— Да, она была невероятной. Вон там изображена я, когда была маленькой, играющей с мальчиками, — говорит она, указывая на одну из больших картин слева от нас.

На ней изображены пятеро маленьких детей, бегущих по лугу, маленькая девочка, четыре мальчика и золотистый ретривер.

Мы подходим ближе, и она указывает на мальчика, который ближе всего к собаке.

— Это Массимо. Ему здесь, должно быть, было восемь, может, семь.

Я замечаю, как сверкают его голубые глаза. Но яркая улыбка на его лице, это что-то чуждое мне.

— Это все действительно потрясающе, — говорю я.

— Так и есть. Думаю, Массимо подумал, что тебе здесь будет уютнее. Он пришел сюда пораньше, чтобы закончить обустраивать комнату для тебя, — отвечает она.

У меня пересыхает во рту.

— Что? Он подготовил для меня комнату? — Я смотрю на нее с недоверием. Она кивает.

— Это было больше похоже на музей. Он никогда никого сюда не приглашает. Но он принес их сюда на днях, и я помогла ему убраться.

Она указывает на угол комнаты. Я поворачиваюсь и вижу стопку коробок и мольберт, установленный у большой арки с видом на пляж.

Коробки кажутся знакомыми. Я подхожу к ним и ахаю, когда узнаю их. Они мои. Мои коробки, в которые я упаковала свои картины и все свои художественные принадлежности. Все, что я собиралась взять с собой во Флоренцию. Осознание заставляет меня броситься туда. Коробки открыты и расставлены, чтобы я могла закончить расставлять содержимое. На лице Кэндис сияет яркая улыбка. Неконтролируемая слеза течет по моей щеке, когда я хрипло выдыхаю.

Я не осознавала, насколько я скучала по своему искусству. Иметь свою одежду было приятно и успокаивало мой разум. Но... это успокаивает мою душу.

— Эй, — говорит Кэндис, когда я вытираю слезу ладонью. — Ты в порядке, Эмелия?

— Нет, — отвечаю я, потому что это правда. Я не в порядке.

Этот акт доброты вверг меня в штопор, в водоворот перемен. Я не знаю, что правильно, а что нет, и кому доверять. Было бы легче ненавидеть Массимо, если бы он вел себя как монстр, которого я встретила в кабинете отца. Тот самый монстр, который запер меня в той комнате и приковал цепью к кровати. Голой, чтобы преподать мне урок. Было бы легче, если бы он был действительно ужасен. То, что он делает это для меня, заставляет меня задуматься, что я должна чувствовать.

— Будь сильной, Эмелия. Будь сильной и слушай свое сердце.

— Я не знаю, Кэндис. Если бы я послушала свое сердце, это заставило бы меня предать отца. Боже... Я, наверное, сказала слишком много.

Она качает головой.

— Думай о себе. Ни о ком другом. В конце концов, это то, что тебе нужно сделать, чтобы выжить в этой игре. Ты не можешь думать ни о ком другом. В тот момент, когда ты это сделаешь, ты потеряешь себя. — Она хлопает меня по плечу и ободряюще улыбается. — Я оставлю тебя, чтобы ты заново познакомилась со своими вещами.

Она коротко кивает мне. У меня снова возникает ощущение, что она уходит, потому что не хочет больше ничего говорить.

Я смотрю ей вслед. Дверь закрывается, и я остаюсь наедине со своими мыслями и красотой окружающего меня искусства.

Сделав глубокий вдох, я решаю окинуть взглядом картины на стенах. Я хочу увидеть, какой женщиной была мать Массимо, прежде чем погрузиться в собственную картину.

Я подхожу к картине, которую Кэндис показывала мне ранее, и обнаруживаю, что смотрю на Массимо, на его глаза. По тому, как рисовала его мать, я могу сказать, что она работала с эмоциями. Это заложено в мазках кисти картины. Оттенки и градиенты, которые она использовала в фоновой текстуре, все вместе создают свою собственную историю. Это был счастливый день, который она нарисовала.

Массимо сказал, что мой отец позаботился о том, чтобы его семья потеряла все. Это было за день до того, как это случилось с ними.

Что на самом деле сделал мой отец? Какую жестокую вещь он совершил? Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что не знаю его. И я не знаю, кто монстры в этой истории.

Я думала, что это мой будущий муж.

Теперь я в этом не уверена.

Я действительно Princesca в башне, если я продолжу притворяться, что считаю своего отца святым. Я знаю, что он испачкал руки. Я знаю, что он делал плохие вещи.

Однако он, должно быть, совершил чистое зло, раз Массимо и его семья так нас ненавидят.

В самом глубоком уголке моего сердца есть место, которое не хочет, чтобы он меня ненавидел.

Глава девятнадцатая

Массимо

Я захожу в коридор и вижу ее.

Я был прав. Она здесь выглядит как дома. Так же, как и картины Ма выглядят как дома.

Эмелия настолько поглощена своей живописью, что не слышит, как я вхожу.

У моей матери было то же самое. Она терялась в своей работе. Я видел примеры работ Эмелии, когда просматривала коробки на днях, но наблюдать, как она создает что-то вживую это совсем другое.

У нее на мольберте установлено большое полотно. На нем она нарисовала бурное море на фоне ночной тьмы и черную как ночь лошадь с тусклыми крыльями, скачущую по воде. Это темная фантазия.

Она на мгновение бросает взгляд на море снаружи. На фоне ночи оно движется в тенях, совсем не похожих на ее картину. Но это то, что она видит, то, что она все еще видит, продолжая смотреть в арку.

Мой взгляд скользит по ее телу, пока ее маленькое платье задирается к ее заднице, и я думаю обо всех способах, которыми я брал ее прошлой ночью. Я мог бы продолжать, но я уничтожил ее. Я покинул ее постель сегодня утром в состоянии конфликта и, должно быть, целый час наблюдал, как она спит, прежде чем встал и пришел сюда, чтобы разобраться с этим местом. У меня была эта идея на днях, но я не был уверен, что готов поделиться этой частью себя.

Теперь, когда я вижу ее здесь, я рад, что сделал это.

Я останавливаюсь в нескольких шагах. Она не замечает моего присутствия. Мне это не нравится, потому что к ней может подкрасться кто угодно. Не то чтобы это могло произойти здесь.

— В воде лошадь? — говорю я как можно спокойнее, но она подпрыгивает, вздрагивает и поворачивается ко мне лицом, схватившись за грудь. Не знаю как, но сегодня она выглядит красивее, чем когда я ее оставил сегодня утром.

— Я не хотел тебя напугать, — произношу я.

— Ты дома, — выдыхает она.

— Я дома. Видишь? Больше не нужно гадать, где я. Пришел сразу после работы. — Это небольшая невинная ложь, и ей вовсе не обязательно знать все подробности.

На самом деле, я провел вечер с Тристаном и Андреасом, допрашивая несколько человек, которых мы знали как приближенных Влада. Из пятерых выжил только один, но, честно говоря, вряд ли он протянет долго, мы оставили его истекать кровью. Все пятеро оказались отвратительными извращенцами, худшими из возможных. Когда мы нашли их, они как раз похитили молодую девушку. Ей было не больше шестнадцати, и, по всему видно, они готовились надругаться над ней. Даже если бы смерть Пьербо не подталкивала меня к действиям, этого было бы достаточно, чтобы покончить с ними.

— Ты пришел прямо домой, — повторяет она, выводя меня из мыслей. Я перевожу взгляд на нее, потому что воспоминания снова начинают затягивать меня в прошлую ночь.

— Да.

— Спасибо, — говорит она.

И я понимаю, что она благодарит не за сам факт моего возвращения. Ее слова о том, что я сделал для нее. Это совсем не похоже на меня.

— За то, что я сразу пришел домой? — уточняю я.

На ее лице появляется та самая улыбка, которую я ждал. Улыбка, предназначенная только для меня.

— Нет, не за это. За другое. Я не знала, что ты принесешь мои художественные принадлежности. Это идеально.

Вот где я должен сокрушить эту легкость в ее присутствии по отношению ко мне. Я должен вернуть ее в строй и остановить ее от чувств ко мне. Но я решил, что не хочу, чтобы мы были такими. Взять ее прошлой ночью было волнующе, потому что она отдалась мне и позволила мне делать с ее телом все, что я хочу. Сегодня ночью я хочу трахнуть ее жестко, так, как мне нравится. Это не сработает, если она боится меня.

Я подхожу к ней ближе, и она откладывает кисть.

— Достаточно идеально, чтобы ты могла увидеть и нарисовать? — спрашиваю я, и она кивает.

— Это то, что ты видишь вокруг себя? Мама раньше говорила так же.

— Да. Я вижу это постоянно. Оно словно само всплывает в моей голове. Иногда мне кажется, что я могу до него дотянуться.

На ее холсте — черный Пегас, вырывающийся из воды. В одной части работа еще не завершена, но она уже начала добавлять оранжевое сияние, отражающееся на поверхности.

— И что будет дальше, Princesca? — спрашиваю, намеренно выделяя последнее слово.

Ее взгляд на миг задерживается на мне, но она ничего не говорит. Вчера она лишь наполовину была права, утверждая, что я называю ее так только в злости. Она напрягается при этом слове, и улыбка сходит с ее лица. Я ловлю ее лицо до того, как ее милый маленький ум начинает размышлять.

— Мне нравится называть тебя так. Вот и все. Я не злюсь.

— Но я не Princesca.

Я усмехаюсь.

— Ты моя. Теперь ответь на вопрос. — Я делаю жест обратно к картине и отпускаю ее.

— Это портал в море. Лошадь возвращается на землю, откуда она пришла. За порталом - отражение этого мира. Зеркальные отражения себя.

Я смотрю в ответ, завороженный услышанным. — Это впечатляет.

— Спасибо. Картины твоей матери прекрасны.

— Рад, что они тебе понравились.

— Моя мать тоже была художницей. Вот откуда у меня это. Мы все время рисовали вместе.

— Ты очень талантлива.

— Спасибо. — Похоже, она оценила комплимент.

Но хватит разговоров. Мне нужно попробовать ее на вкус. — Иди сюда, — говорю я. Она подходит ближе, охотно подходя ко мне, как послушная служанка.

Я провожу пальцем по ее щеке, и пока мы смотрим друг на друга, воздух наполняется желанием.

Я целую ее, прижимаясь к ее губам, и она целует меня в ответ. Она открывает рот, позволяя нашим языкам дразнить и переплетаться, пока мы пробуем друг друга.

Она знает, чего я хочу. Поэтому она не останавливает меня, когда я поднимаю подол ее платья и беру ее киску через атлас ее трусиков.

Двери открыты, но мало кто отваживается спуститься сюда. Я ждал ее весь день. Теперь, когда я с ней, я получу ее прямо здесь. Мне все равно, кто нас слушает. Если они нас услышат, это будет достаточным предупреждением, чтобы держаться подальше.

Я углубляю поцелуй и просовываю руки в ее волосы, чтобы вытащить их из хвоста. Мне нравятся ее распущенные волосы. Я хочу запустить пальцы в бархатные пряди, пока трахаю ее.

Я поглощаю ее рот, когда она откидывает голову назад, и обруч выскальзывает из моих рук. Ее роскошная грива локонов падает на ее плечи, стекая по моим пальцам, как жидкий шелк. Мне это нравится, так же, как мне нравится ощущение ее гибкого тела в моих руках. Хрупкое и нежное, но соблазнительное с изгибами ее форм и холмами ее грудей.

Мне удается отодвинуть маленькую ткань от промежности ее трусиков, чтобы я мог потрогать ее киску. Она дергается, хватаясь за мою рубашку. Она стонет мне в губы, и дрожь удовольствия пробегает по ней, когда я глубже проникаю пальцами в ее проход. Стенки ее киски содрогаются, и она задыхается, ее губы теперь дрожат.

Вытащив пальцы из ее сочной киски, я останавливаю свое нападение на ее губы, чтобы попробовать ее влажное желание. Сладкий нектар покрывает мои пальцы, свидетельство ее возбуждения для меня. Удивление щекочет ее щеки розовыми, когда я кладу пальцы в рот и слизываю каждую каплю.

— Ты снова хочешь меня... — заявляю я.

Она смотрит на меня так, будто не знает, что сказать. Я понимаю. В конце концов, у нас обоих одна и та же проблема. Нам должно быть запрещено. Это не должно быть приятным, но вот мы оба, жаждем друг друга, как редкое экзотическое блюдо.

Я улыбаюсь ей, и красавица делает странную вещь. Она проводит пальцем по моей челюсти и обводит мои губы. Я позволяю ей это, гадая, что она делает.

— Что?

— Улыбка, которая не насмехается надо мной, — шепчет она. Ее голос дрожит. Глядя на нее, я понимаю, что она не заслуживает ничего из этого.

Она не заслуживает быть с таким человеком, как я, который полон ненависти и смерти. Я не должен был сажать ее в клетку, как дикую птицу. Она заслуживает свободы.

Я беру ее пальцы и целую кончики. Начало улыбки приподнимает уголки ее красивого рта. Но когда соблазнение наполняет ее глаза, желание быть внутри нее стремительно возвращается.

Я наклоняюсь к ее уху и шепчу на ухо грязные слова, я знаю, что они сожмут ей пальцы ног.

— Твоя киска все еще болит, Princesca? — бормочу я

Я усмехаюсь, когда краска заливает ее шею.

— Я в порядке, — отвечает она.

— Я был возбужден весь день, Эмелия. Я хочу трахнуть тебя как следует. Жестко, так, как мне нравится. Ты сможешь справиться с моим членом? — Пришло время перейти на следующий уровень и научить ее доставлять мне удовольствие.

Мои губы сейчас близко к ее губам, и блеск в ее глазах говорит о том, что она больше, чем просто хочет, чтобы я ее взял. Что еще важнее, она позволит мне делать с ней все, что я захочу.

— Я справлюсь, — говорит она, подтверждая мои мысли.

Хорошо... это хорошо. Единственное хорошее в этом дне.

— Раздевайся. — Мне нравится наблюдать за ней.

— Дверь открыта, Массимо. А вдруг кто-нибудь войдет сюда или услышит нас?

— Если они хотят жить, они быстро уйдут. — Я серьезен, как черт, и она это знает. Она также знает, что я не люблю повторяться.

Она снимает платье, оставляя только бюстгальтер и трусики. Ее прекрасная грудь вываливается наружу, когда она снимает бюстгальтер. Она вылезает из трусиков и становится обнаженной богиней чистого совершенства, стоящей передо мной.

Я снимаю куртку и расстегиваю рубашку, сбрасываю ее и сбрасываю на пол. Ее глаза впиваются в меня, когда я расстегиваю ремень и штаны и спускаю их вниз по ногам. Я тянусь к ней одной рукой, а к своему члену — другой.

Прижимая ее к себе, я вбиваю свой член в ее узкую киску. Она задыхается и тянется к моим плечам. Она держится так крепко, что ее ногти впиваются в мою кожу так остро, что я знаю, что они оставят след. Но мне все равно. Иногда я люблю боль. Особенно, когда она сопровождается удовольствием. Она тоже это поймет, когда мы исследуем некоторые из моих более темных вкусов.

Она такая тугая, что снова больно. Как будто меня не было в ней прошлой ночью. Выражение ее лица, смесь удовольствия и боли. Я знаю, что, должно быть, причиняю ей боль, но она терпит.

Я слегка вытаскиваю, а затем снова погружаюсь, на этот раз глубже. Она громко кричит, запрокидывая голову назад, выгибая спину. Её вид делает мой член тверже. Звуки, которые она издает, делают мою жадность к ней ненасытной. Этот взгляд в ее глазах наполняет меня эгоистичным желанием. Я начинаю трахать ее жестко. Жестко и быстро, именно так, как я хотел прошлой ночью. Я сдерживался тогда. Прямо сейчас я не смог бы, даже если бы захотел. Я хочу ее так чертовски сильно, что физически больно. Я хочу забрать у нее все.

Мы оба стонем и стонем, когда звуки дикого секса заполняют комнату. Не может быть, чтобы кто-то, проходящий рядом, не услышал нас. Я думаю, люди услышали бы нас, даже если бы они не были рядом, из-за того, как звук распространяется по коридору.

Черт, она чувствуется слишком хорошо. Ее стенки восхитительно сжимаются вокруг моего члена, когда волна оргазма охватывает ее. Это так чертовски хорошо. Но я не собираюсь позволить этому заставить меня потерять контроль. Я хочу большего.

Решив именно это, я снова выхожу из нее на пике наслаждения и поднимаю ее. Она обхватывает руками мою шею.

— Держись крепче, Princesca. Сейчас тебя ждет поездка всей твоей жизни, — говорю я ей, подмигивая, и одновременно насаживаю ее на свой член.

Ее скользкая, мокрая киска горяча как трах. Она наполняет меня голодом. Я двигаю нас к стене, опрокидывая горшок с растением. Он грохается на пол, разбиваясь.

Прижимая ее к стене, я планирую поглотить каждую ее частичку. Пальцы глубже впиваются в мою кожу. Ее крики становятся громче. Удовольствие и боль сгорают в один восхитительный коктейль, когда я начинаю врезаться в ее тело с бешеной скоростью, наклоняя ее так, чтобы я мог сдержать свое обещание трахнуть ее как следует.

Когда я закончу с ней, она не сможет ходить, и она не забудет сегодняшнюю ночь. Пока она жива, она не забудет этот момент. Никогда, потому что я не забуду.

Опять же, мне все равно, что она Эмелия Балестери. Через несколько недель она станет Эмелией Д'Агостино. Вся моя, по всем законам страны и в глазах великого наблюдателя, когда мы дадим обеты перед священником.

Стенки ее киски пульсируют, сжимая мой член как перчатка, слишком туго. Она чувствуется слишком хорошо. И как бы мне ни хотелось продолжать, я знаю, когда достигну своего предела.

Последний крик из ее великолепного рта, и дуга ее сисек у моего лица заставляет меня кончить в нее. Блядь, мои чертовы колени подгибаются. Удовольствие настолько сильное, что я почти падаю.

Она выдаивает сперму из моего члена и забирает ее всю, оставляя меня истощенным. Истощенным, но все еще желающим большего.

Глава Двадцатая

Массимо

Два гребаных дня…

Вот как долго мы провели в постели. Два дня.

Рассвет во вторник утром. Сегодня вечером торжественный ужин, на котором Па вручит мне свое кольцо. Это будет настоящий символ его ухода с поста главы семьи Д'Агостино.

На мероприятии будут присутствовать мои братья, два моих дяди и их жены, прилетевшие из Италии, и трое моих кузенов, двое из которых уже женаты.

Это большое событие. Я должен взять Эмелию на этот ужин как символ нашей семьи, побеждающей дьявола. Она должна быть трофеем, призом.

Сейчас, когда я сижу на подоконнике комнаты, которую я ей отвел, и смотрю, как она спит, она похожа на женщину, которая занимала все мои мысли в течение последних двух дней.

Вычеркни это. С того вечера благотворительного бала. Начиная с того вечера, когда она приплыла под руку с отцом, и я понял, что должен ее заполучить.

И вот я здесь, сижу с ней и делаю то, чего не делал уже много лет, и то только по необходимости.

Я проснулся до восхода солнца и сидел здесь. Снова наблюдая за ней. Кажется, я часто это делаю в последнее время. Наблюдаю, размышляю, оцениваю. Все попытки понять, что я собираюсь делать дальше.

Глядя на нее, я обретаю равновесие. Она так мирно спит, а в этой комнате мы оказались в ловушке фантазии. Она и я. Мы двое потерялись в муках страсти, где не существует ничего, кроме притяжения и химии, которые влекут нас друг к другу.

Я забываю прошлое, когда я с ней. Не знаю, хорошо это или плохо, потому что моя ярость к ее отцу утоляется, и я ловлю себя на мысли, что думаю только о ней.

Солнце бросает свои яркие лучи на мою спящую красавицу, попадая на нее во все нужные места. Простыня на ее талии, она снова похожа на богиню с обнаженной грудью, этой великолепной гривой волос, разбросанной по подушке, и мягким солнечным светом, разливающимся по ее телу. Лаская его так, как я хочу.

Может быть, я наблюдаю за ней, потому что хочу запечатлеть все это до того, как она проснется, и мы станем теми, кем должны быть. Врагами.

Несмотря на то, что у меня и моей семьи есть эта огромная вендетта против ее отца, она не должна быть моим врагом. Я не хочу, чтобы она была им.

Все меняется. Мы не можем оставаться в постели еще один день. Я не могу оставаться дома, играя с куклой, потому что чувствую, что происходит на улице, и это мне не нравится. Мне следовало бы позвонить Тристану, просто чтобы проверить его. Я знаю, что у него дела идут не очень хорошо, и мне нужно присматривать за ним и следить, чтобы он не натворил дел, чтобы найти Влада в одиночку.

Когда я смотрю на свою девочку, лежащую в кровати напротив меня, меня переполняет желание защитить ее.

Моя девочка…

Может ли это быть так?

Быть женатым по расчету — это совсем не то же самое, что быть с кем-то, с кем ты хочешь быть.

Я не знаю, что это за чувства, но я хочу их исследовать. Я определенно хочу смаковать их, что бы это ни было, и играть со своей игрушкой, когда захочу.

Мне нужно ей кое-что сказать, и когда я это сделаю, это станет проверкой моего терпения, потому что она начнет спрашивать то, чего я не хочу слышать.

Когда я шаркаю, чтобы взять сигару, она шевелится. Ее глаза трепещут, и она смотрит на меня. Наблюдать, как она просыпается лучшее, что когда-либо было в моей жизни.

Она натягивает простыню на грудь, и улыбка танцует на ее прекрасных губах. Мне нужны эти губы на моем члене как можно скорее. Она встает с кровати, заворачивается в простыню и подходит ко мне, устраиваясь у меня на коленях.

Когда она делает такие вещи, я думаю о ее ублюдке-отце и о том дерьме, которое он мне наговорил. У него будет чертов сердечный приступ, когда он увидит, как она на меня смотрит. Это будет через несколько дней, когда мы соберемся на благотворительном вечере. Это будет как дежавю бала, только она будет у меня под руку.

Она целует меня. Я почти поддаюсь дикому возбуждению, которое держало нас в своих когтях последние несколько дней.

Я касаюсь своим носом ее носа и крепко обнимаю. Настало время оставить приятные моменты позади и сосредоточиться на главном. Сейчас она погружена в тот же туман, что окутывает и меня. Она теряет из виду, кто мы и кто я.

Я глава мафии, и нет реальности, которая бы видела такую милую девушку с таким парнем, как я. При обычных обстоятельствах она бы сбежала от меня и тьмы, которая исходит от меня.

— Мне сегодня нужно идти на работу, — начинаю я. — Но я вернусь к шести, чтобы забрать тебя на ужин. Я хочу, чтобы ты была готова.

В ту минуту, когда я это говорю, напряжение, столь сильное, что оно могло бы задушить нас обоих, заполняет пространство между нами. Я обнимаю ее за талию и чувствую, как она дрожит, вероятно, беспокоясь о том, как к ней отнесется моя семья.

Дело в том, что я не знаю, как они ее примут.

— Мне нужно идти?

— Да. Как моя будущая жена, ты должна присутствовать. Остальным я могу рассказать любую чушь, вроде того, что ты заболела, но Па это не устроит.

Он заставил бы меня привести ее к нему домой, даже если бы она была больна, хоть блевала бы и рвала. Он не бессердечный, но когда дело касается Риккардо, он становится совсем другим человеком.

— Что мне делать? Чего ты от меня ожидаешь? — нервно спрашивает она, поджав свои нежно-розовые губы.

— Ты будешь рядом со мной. — Если кто-то и проявит сострадание к ней, то это, вероятно, Тристан. Доминик и Андреас могут вести себя как полные придурки. — Всё, что мне нужно от тебя, это чтобы ты вела себя хорошо. Иногда твоя остроумность не к месту, а это не те люди, с кем стоит шутить.

— Вести себя хорошо? — уточняет она, прикусив внутреннюю часть губы.

— Да, веди себя хорошо. Говори только тогда, когда к тебе обращаются. Никаких дерьмовых комментариев.

— А если кто-то будет говорить мне гадости? — Ее глаза сужаются до щелочек. Мне трудно удержаться, чтобы не затащить ее обратно на кровать и не трахнуть до покорности.

— Этого не случится. — Я не думаю, что это случится. Это не в их стиле. Женщины даже не являются стандартным типом подлых, которых можно ожидать в такой ситуации. Хотя я не знаю, чего на самом деле ожидать. Они могут ревновать, а Эмелия очень красивая.

— Они все будут меня ненавидеть, даже если не знают меня. — Она права.

В поражении ее взгляд скользит вниз, туда, где моя рука касается ее тонкой талии. Я поднимаю ее взгляд, чтобы встретиться с моим.

— Любой, кто посмеет показать тебе что-либо подобное, будет иметь дело со мной.

Я не знаю, что я буду делать, но я чувствую некую обязанность по отношению к ней, убедиться, что она чувствует себя комфортно, куда бы мы ни пошли. Это на всю жизнь. Пока смерть не разлучит нас. С этого момента они примут ее как мою жену, и я ожидаю, что они будут относиться к ней с тем же уважением, что и ко мне. Это не значит, что так и будет. Последнее, что я хочу сделать это ввязаться в драку из-за этого.

— Ты это серьезно? — Она изучает меня.

Я улыбаюсь ей.

— Princesca, — говорю я, зная, что ей нравится, когда я ее так называю. — Ты умная девочка. Ты же знаешь, что я не говорю того, чего не имею в виду. Что и приводит меня к этому.

Я наклоняюсь и достаю маленькую сумочку с ее телефоном. Это ее настоящий телефон. Я не покупал ей новый. Она смотрит на сумку. Ее глаза расширяются, когда я достаю телефон.

Она берет его, когда я ей его протягиваю, и в ее глазах нарастают эмоции.

— О Боже, — выдыхает она, прижимая его к груди. — Что это значит?

— Я возвращаю его тебе. Мне не нужно напоминать, чтобы ты распоряжалась им мудро. Ты и так понимаешь, что я имею в виду.

— Ты собираешься диктовать, с кем мне можно разговаривать, а с кем нет?

— Разве это необходимо?

Ее взгляд становится настороженным, потом острым. — Пожалуйста, не испорть это, Массимо, — говорит она, покачав головой. В ее глазах мольба — не разрушай то немногое, что у нас осталось.

— Эмелия... дело не в этом, — отвечаю я, как сломанная пластинка, повторяя одни и те же слова уже слишком часто.

— А в чем тогда? Разве это не может быть просто о нас? — Ее взгляд буквально приковывает меня.

Я хочу сказать «да», но не могу. Так же как не могу сказать «нет».

— Осторожно, — предупреждаю, крепче обхватывая ее за талию. Я понимаю, что этими двумя словами разрушил всё окончательно.

— Могу ли я позвонить отцу? — спрашивает она, игнорируя смысл моих слов.

— Нет, только после свадьбы.

— Я не могу позвонить ему раньше? Но мы увидимся с ним на благотворительном вечере. Ты запретишь мне говорить с ним даже, если он захочет поговорить со мной? — Она соскальзывает с моих колен, и я позволяю ей это сделать.

Я вообще не хочу, чтобы она разговаривала с этим ублюдком, но даже я не могу быть таким жестоким.

— Пять минут. Я не хочу, чтобы он забивал тебе голову всякой ерундой.

Она придержала язык за зубами, когда сказала следующее. Поскольку ее руки сжаты в кулаки по бокам, я могу только догадываться, что она собиралась мне сказать.

— А как же мой друг? Джейкоб. Массимо, он мой лучший друг. Мы знаем друг друга с рождения. Он будет сильно переживать за меня.

— Друзья? — Ладно, я разрешу. Если она даст мне правильный ответ на мой следующий вопрос, она может называть его как угодно. — Твой друг когда-нибудь проявлял к тебе интерес? Он намекал тебе, что хочет быть больше, чем просто друзьями? Ответь мне честно, Эмелия. Я гребаный ублюдок, но я никогда тебе не лгал. Не лги мне.

Ее глаза затуманиваются. Я уже знаю ответ на свои вопросы.

— Ответь мне, — требую я. Она подпрыгивает от моего повышенного голоса. Я чертовски зол, что оказался прав.

— Да.

— Да, что?

— Да… Я думаю, он хотел, чтобы мы были больше, чем друзьями.

— Ну, тогда нет, никаких звонков и сообщений ему не будет.

— Как ты можешь быть таким придурком? Мы всего лишь друзья. — Кажется, она больше разгневана из-за того, что не может поговорить с этим Джейкобом, чем из-за своего отца. Я не буду спрашивать ее, что она к нему чувствует. Мне не нужен ответ на этот вопрос.

— Он друг, который хочет тебя трахнуть. Этот разговор окончен.

— Извини, мы что-то обсуждали? Больше похоже на то, что ты мне что-то указываешь.

Я кипю и встаю так быстро, что она выскакивает из моих рук, когда я тянусь к ней. Я все же хватаю ее, обхватив ее руками за талию. Простыня падает, когда она пытается меня ударить. Я отношу ее обратно в кровать, укладываю и прижимаю ее руки к голове, выкладывая ее как изысканное блюдо с ее великолепной грудью напоказ.

— Отпусти меня, — кричит она, но я держу ее.

— Эмелия, это чушь собачья.

— Как это может быть чушью? Я просто хочу поговорить с другом.

Мне хочется упомянуть Габриэллу и спросить ее, не против ли она, если я с ней поговорю, но это не одно и то же. Габриэлла — бывшая подруга по постели. Джейкоб — нет, и я это точно знаю. Это я лишил ее девственности, а не этот придурок. Хотя, я уверен, он хотел этого.

Она наивна и невинна. Она не знает, какое грязное дерьмо может выдумать мужчина. Я делаю это сейчас, наблюдая, как она борется подо мной.

— Я не собираюсь мириться с тем, что ты разговариваешь с мужчиной, который хочет мою девушку, — говорю я. Только тогда она прекращает попытки бороться со мной.

Я отпускаю ее руки и отступаю от кровати, подальше от нее. Она приподнимается на локтях и смотрит на меня.

— Я мог бы поставить на этот телефон трекер или что-то еще, чтобы следить за тем, с кем ты общаешься. Я мог бы дать тебе новый с новым номером. Я решил этого не делать, потому что хотел, чтобы у тебя был какой-то элемент приватности, — объясняю я. — Однако, когда дело касается этих двух людей, правила меняются. Ты не будешь звонить никому из них. Ты просишь меня не портить это. Я прошу тебя о том же. Если ты предашь меня, тебе это не понравится, так что не делай этого. Ты не хочешь проблем со мной.

Я ухожу и оставляю ее на этой ноте, смотрящую мне вслед.

Всю дорогу до дома моего отца она молчала, как я и предполагал.

Она едва разговаривала со мной дома, когда я пришел за ней. Я был слишком поглощен тем, как она выглядела, чтобы заметить, что она на меня злится.

Она выглядит прекрасно в коктейльном платье без бретелек, которое подчеркивает ее грудь и изгибы. Ее волосы распущены, как раз так, как мне нравится, а ее лицо накрашено так, как я никогда раньше не видел, с дымчатыми тенями для век.

Когда я паркую Bugatti на подъездной дорожке отца и смотрю на другие припаркованные машины, я тоже начинаю нервничать. Это важный вечер для меня. Я буду боссом над этими людьми. Сегодня мне впервые нужно заслужить это уважение.

Все начинается с нее и ее представления.

Я смотрю на нее, сидящую рядом со мной, и замечаю, как она нервничает.

— Ты выглядишь прекрасно, — говорю я ей, и она поворачивается ко мне.

Ее лицо смягчается от гнева, который она проявила этим утром.

— Спасибо.

— Это все, что я получу, Princesca? Никаких поцелуев? — Это самое игривое, что она получит от меня. Она знает, что я был прав насчет Джейкоба, но она злится, потому что не может ему позвонить. Мне нужно, чтобы она стряхнула с себя эту хандру.

Я наклоняюсь к ней, и она коротко целует меня. Придется обойтись этим.

Я беру прядь ее волос и смотрю, как кончики завиваются вокруг моего большого пальца.

— Мы закончим это позже, Princesca.

Когда в ее глазах снова появляется огонек, я понимаю, что поддерживаю ее, хотя бы для того, чтобы успокоить ее после нашей ссоры.

Я выхожу из машины и открываю ей дверь. Когда она выходит, я беру ее за руку. Это первый раз, когда мы вместе. Мы выглядим так, будто идем на свидание. На мне костюм и темная рубашка под ним, а она в платье. Я мельком вижу наше отражение в окне машины. Мы хорошо смотримся вместе.

Я смотрю на нее и вижу, что она тоже это замечает, но отводит взгляд.

Мы идем пешком остаток пути. Такое чувство, будто я несу ее на электрический стул. Я всегда рад навестить своего старика. Это первый раз, когда я жалею, что не могу перенести встречу.

Как обычно, Марио, дворецкий Па, открывает дверь прежде, чем я успеваю до нее дотянуться. Он был и нашим дворецким, когда я был мальчиком. После того, как мы потеряли все, нам пришлось расстаться с нашим персоналом, но первое, что мы нашли, были эти люди. Такие люди, как Марио, Кэндис и Присцилла.

— Buonasera, мистер Массимо, — приветствует он меня, наклонив голову для короткого кивка.

— Buonasera, Марио. Это Эмелия, моя невеста, — говорю я. Впервые я представил ее так.

— Buonasera, Signora, надеюсь, вам понравится ваше пребывание, — говорит он ей. Я рад его доброте.

Наши домашние работники всегда ведут себя так, будто не понимают, что происходит, но я знаю, что это не так.

— Спасибо большое, и Buonasera, — отвечает она. Он кивает головой.

— Все остальные здесь. Они приехали рано. — Это предупреждение, чтобы я держался на плаву.

Они хотят ее увидеть. Им любопытно, и, вероятно, они хотели быть здесь, чтобы посмотреть, как мы входим в столовую. Сегодняшний вечер определенно будет интересным.

— Спасибо, Марио.

Он идет вперед, и мы следуем за ним. Он продолжает идти без нас, когда мы заходим внутрь, и я иду в столовую с Эмелией под руку.

Сначала будет ужин, потом общение. Я слышу разговор в столовой. Однако он стихает, как только мы подходим к двери, и все нас замечают.

Эмелия крепче сжимает мою руку. Они все смотрят на нее и даже не делают ничего, чтобы выглядеть менее очевидными.

Па во главе стола. Рядом с ним есть два свободных места для нас. По другую сторону от него сидят мои три брата, в порядке ранга. Это первый раз, когда это произошло, поэтому Тристан сидит прямо рядом с Па, а Андреас сидит между ним и Домиником. Все остальные могут сидеть так, как им нравится.

— Добрый вечер всем. Надеюсь, мы не опоздали, — говорю я.

— Конечно, нет, — отвечает Па, наклоняя голову в мою сторону. Он смотрит на мою руку, держащую руку Эмелии. Его взгляд наполняется более глубоким любопытством. Когда он встает, все смотрят на него. — Я хочу поприветствовать моего сына, нового босса этой семьи, и его невесту, Эмелию Балестери.

Я не ожидал, что он это сделает. Однако, сделав это, он задал тон поведению всех остальных сегодня вечером.

— Спасибо, отец, — говорю я.

— Спасибо, — хрипло прохрипела Эмелия.

— Проходите и садитесь, — приглашает Па.

Да, мы подходим к столу. Все глаза следят за мной.

Я отодвигаю стул, чтобы она могла сесть, и опускаюсь рядом с Па. Я тоже задаю тон, когда кладу руку на стол, приглашая ее взять ее, чтобы все могли видеть.

Она смотрит на меня, но берет меня за руку, и когда папа смотрит на меня с новым восхищением, я чувствую себя лучше.

Сегодня вечером я чувствую себя лучше, но на работе еще есть дела, о которых нужно беспокоиться.

Например, что будет дальше.

Глава Двадцать Первая

Эмелия

Я никогда в жизни так не нервничала.

В то же время я никогда не чувствовала себя такой сильной. В ту минуту, когда Массимо потянулся к моей руке, в атмосфере произошел сдвиг. Напряжение почти испарилось, хотя любопытство все еще оставалось.

Я наблюдала, как его отец дал ему семейное кольцо. Он выглядел по-другому для меня. Он был главным раньше и имел эту власть. Но когда он надел кольцо, он стал больше похож на лидера.

Я до сих пор не могу смириться с тем, как сильно он похож на своего отца, и все его братья тоже похожи на него. У них такие же высокие, темные и красивые черты лица и глаза, которые так поразительны, что хочется смотреть на них. Андреас демонстрирует единственное отличие. Его глаза ярко-голубые, а не бурные, как у остальных трех братьев. Как будто Бог решил все изменить или просто сделать его другим. Он старший. Я поражена, что он не босс. Моя семья нетрадиционная, и для меня все было бы по-другому, потому что я женщина. Однако я знаю, что в большинстве итальянских семей старший сын берет на себя инициативу. Думаю, здесь должно быть по-другому. Это определенно не то, что я буду подвергать сомнению. Андреас выглядит более безжалостным, чем Массимо.

Мы съели замечательную еду, которой я действительно смогла насладиться, и я застряла, разговаривая с несколькими женами, которые хотели представиться мне. Они увели меня от мужчин и собрались в гостиной, чтобы поговорить. Теперь они говорят об отпуске. Я не могу присоединиться, потому что прямо сейчас это отпуск для меня. Они были милы, хотя я могу себе представить, что это должно быть трудно. Они знают, кто я.

Они знают, кто я, но они пытаются заставить меня почувствовать себя желанным гостем. И снова это заставляет меня задаться вопросом, кто эти монстры.

Когда Аврора, младшая жена, начинает говорить о детях, остальные начинают суетиться вокруг нее. Я не знаю, что, черт возьми, я должна сказать, поэтому я молчу.

— Массимо нуждается в тебе, — раздается голос позади меня. Я оборачиваюсь и вижу Андреаса.

— О, спасибо, — отвечаю я, нервничая из-за разговора с ним. Женщины замолкают в его присутствии. Я заметила, какое уважение все проявляют к братьям.

— Сюда, — говорит он, жестом приглашая меня следовать за ним.

Я так и делаю, и он выводит меня в коридор. Массимо там нет.

— Где Массимо? — спрашиваю я.

— Расслабься, похоже, тебя нужно было спасать, когда они заговорили о детях, если я не ошибаюсь? — Он приподнимает бровь, и я нервничаю.

— Нет. И, о... спасибо. Ты прав, — соглашаюсь я.

— О, хорошо, мне бы не хотелось ошибиться.

Я улыбаюсь, но мои нервы все еще на пределе. Я не знаю, что в нем такого, но я чувствую себя более неловко в его присутствии. Может быть, это потому, что он старше и, вероятно, лучше помнил бы жестокую руку моего отца, чем Массимо.

Или, может быть, это потому, что я знаю, что я была бы с ним, если бы он был боссом. Что бы тогда со мной случилось? Я действительно сомневаюсь, что меня постигла бы та же участь, что и с Массимо. Это о чем-то говорит, поскольку я точно не знаю, где я нахожусь с ним, кроме того, что я должна подчиняться и вести себя хорошо.

Он изучает меня. Я не уверена, о чем он думает, поэтому не поддерживаю разговор, чтобы не сказать что-то не то.

— Надеюсь, мой брат хорошо к тебе относится, — заявляет он.

— Да, — отвечаю я. Единственный ответ на этот вопрос — да.

— Ну, вы двое хорошо смотритесь вместе, — бормочет он. Его глаза пронзают меня. — Надеюсь, он продолжит хорошо к тебе относиться.

Кто-то прочищает горло. Это Массимо. Я смотрю на него и удивляюсь, что у него такой же собственнический вид, как и в тот день, когда я разговаривала с Мэнни на пляже. Я не думала, что он будет таким со своим братом.

— Просто спасаю твою девочку от разговоров о детях, — объясняет Андреас. Он назвал меня девочкой Массимо.

Весь день я думала о том, как Массимо сказал это сегодня утром. Хотя я была расстроена из-за того, что он не позволил мне поговорить с Джейкобом, мне понравилось, что он меня так назвал.

— Надеюсь, это все, что ты делаешь, — заявляет Массимо. Андреас прищуривается.

Андреас подходит к нему и кладет ему на плечо тяжелую руку.

— Расслабься, малыш, — говорит он и берет руку Массимо с кольцом. — Кольцо тебе очень идет. Горжусь тобой, как всегда.

У меня не так много друзей. Конечно, мой отец держал меня на поводке, но у меня не было много друзей, потому что во многих школах, в которых я училась, были снобы, которые завидовали тому, что у меня было. Если я что-то и могу заметить, так это фальшивый комплимент.

То, что Андреас сказал о кольце, было неправдой. Я не думаю, что он в порядке с тем, что его не выбрали боссом, и я не думаю, что он так гордится Массимо, как он говорит. Массимо тоже это заметил? Для меня это было очевидно.

— Спасибо, брат, — отвечает Массимо, обнимая его за плечо.

— Увидимся утром.

— Будь в безопасности.

— Всегда. И ты тоже. — Андреас снова похлопывает его по плечу и неторопливо уходит.

Массимо снова обращает на меня внимание и подходит ближе. — Готова идти?

— Да, — отвечаю я. — Ты всегда будешь так себя вести, когда мужчины будут со мной разговаривать?

— Да.

— Но это же твой брат, и он был милым, — возражаю я. Я не знаю, что к них за история. Я остаюсь в неведении, но я дам Андреасу шанс. Должно быть, тяжело быть старшим и не быть избранным главой семьи.

— Мои братья, как акулы, Эмелия. В их глазах, пока мы не скажем да, ты все еще на рынке. — Он говорит серьезно.

— О... ну, тогда я готова идти.

Положив руку мне на поясницу, он выводит меня. Я чувствую, что должна была попрощаться с дамами, но ничего.

Джакомо не заговорил со мной. Я и не ожидала, что он заговорит. Думаю, я бы не знала, что сказать.

Мы садимся в машину и едем обратно в то место, которое я теперь называю домом. Когда мы проезжаем мимо закусочной, мое сердце сжимается, и я думаю о Джейкобе. Я не могла лгать Массимо раньше. Я хотела лгать, потому что, честно говоря, Джейкоб никогда не говорил мне, что он чувствует ко мне. Было бы легко солгать и сказать, что я не знала, что он хочет быть больше, чем друзьями. Но я не могла этого сделать. И я думаю, Массимо бы видел меня насквозь.

Когда мы уже на полпути к дому, тишина достаёт меня. Я хочу хотя бы иметь представление о том, что обо мне думает его отец. Ребята долго болтали. Ужасно, когда знаешь, что люди говорят о тебе. Хотя я не хочу быть эгоистичной, думая, что они всё время говорили обо мне, я уверена, что меня обсуждали. Это само собой разумеется.

Я поворачиваюсь к Массимо и вбираю в себя очертания его резких черт на фоне смеси лунного света и мягкого янтарного свечения от фар внутри машины. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на него, потому что его черты настолько поразительны. В другие моменты я смотрю на него, потому что он загадка и чудо. Человек, который может меняться как ветер по темпераменту, но также и с секретами. Множеством секретов.

— Что? — спрашивает он. Глубокий баритон его голоса пронзает покров тишины, окутавший машину.

— Я просто думала, — начинаю я. — Думала о том, что твой отец думает обо мне.

— Он ничего не сказал, — говорит Массимо. Я не совсем уверена, как мне это понимать. Это хорошо или плохо? Это не может быть хорошо, определенно. — Не придавай этому слишком большого значения, Princesca. Такой уж он есть.

Я на мгновение задумалась об этом и вспомнила, как мы впервые приехали в дом. У Джакомо не было той злобной атмосферы, которую я наблюдала в офисе отца. Я бы сказала, что сегодня вечером было такое чувство, будто мы с Массимо могли бы просто пойти на семейный ужин.

— Было мило с его стороны представить меня, — заявляю я. Это правда. Ему не обязательно было это делать, и я могу сказать, что это задало направление тому, как все остальные должны были со мной обращаться.

— Так и есть.

Начинается дождь. Массимо тянется к богато украшенной приборной панели своего автомобиля, чтобы включить радио. Он находит джазовый канал и довольствуется им.

Я обращаю внимание на такие мелочи, потому что этот человек — определение закрытой книги. Я была удивлена несколько дней назад, когда он так много рассказывал о своей матери. Теперь я знаю, что ему нравится джаз.

— Тебе нравится джаз, — говорю я и чувствую себя лучше, когда уголки его губ изгибаются в чувственной улыбке.

— Да. Это успокаивает душу. Так же, как моя машина.

Я усмехаюсь. Он полностью поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я замечаю, что всякий раз, когда я улыбаюсь или смеюсь, он всегда смотрит на меня с восхищением.

— Твоя машина успокаивает твою душу? — спрашиваю я, стараясь не рассмеяться.

Глубокий смех грохочет в его груди. Я наслаждаюсь этим звуком, потому что я заставила его смеяться.

— Моя машина успокаивает мою душу.

— Как? Я понимаю, что Джаз делает это. Мне нравится джаз, но как, черт возьми, твоя машина может делать то же самое?

— Просто, Princesca.

— Это как-то связано с тем, что это большой старый Bugatti? Верный признак богатства?

Он ухмыляется. — Мне на это плевать. Если у тебя это есть, выставляй это напоказ. Мне нравятся красивые вещи. У меня не всегда было богатство, так что, полагаю, я балую себя, когда хочу.

Я думаю об этом, о том, что у него не всегда было богатство, и пытаюсь представить, каково ему было. Не у всех есть привилегия жить так же роскошно, как у меня всю жизнь. Я думаю, было бы трудно перейти от всего к ничему, а потом перестраиваться.

— Bugatti - хорошая марка, — утверждает он. — Я смотрю на нее и вспоминаю, какой путь я прошел. Это надежная машина.

Он собирается сказать что-то еще, когда машина глохнет и дергается. Раздается визжащий звук, а затем машина замедляется. Массимо направляет ее на обочину, где она останавливается.

— Блядь, что это за чертовщина? — рявкает он и пытается снова завести машину. Не получается. Включаются аварийные огни, но это все. Я не очень разбираюсь в машинах, но могу предположить, что эта машина сегодня никуда не поедет. Электроника, похоже, сломалась, а значит, ее нужно отдать механику.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Не знаю. Я собираюсь проверить. — Он выходит. Дождь хлещет внутрь, обдавая меня, пока дверь не закрывается.

Я наблюдаю, как он возится, поднимает капот машины и делает всякие другие вещи, пока не возвращается ко мне и не кладет мокрую голову на край двери.

— Машина сломалась. — Грозовая синева его глаз сочетается с темно-синим небом. — Блядь, я регулярно меняю машины, чтобы избежать такого дерьма.

— Как долго у тебя эта машина? — спрашиваю я. Когда я водила, машина у меня была три года, и я не планировала ее менять.

— Два месяца.

Я сжимаю губы и пытаюсь не рассмеяться, но через две секунды у меня это не получается.

— Почему ты смеешься, Эмелия?

— Потому что это смешно. Разве не ты сказал, какая это замечательная машина, какая надежная и хорошо сделанна?

Он смотрит на меня сурово, а потом тоже смеется. — Это не смешно. Так и должно быть.

Решив выйти и присоединиться к нему, я открываю дверь и выхожу. Дождь уже не такой сильный, хотя и моросит. Мне это нравится, чувствовать дождь на коже. Особенно когда погода жаркая, как сейчас.

Он внимательно наблюдает за мной, пока я подхожу к нему.

— С моей Miata такого никогда не было, а она у меня уже три года.

— Куколка, — говорит он, прислонившись к дверце машины. — Ты можешь представить меня за рулем Miata?

— По крайней мере, она не сломается так, как эта машина. Miata - надежные машины.

Он смотрит на меня и изучает мое лицо.

— Иди сюда, — говорит он, наклоняя голову набок.

Я придвигаюсь к нему ближе. Он тянется к моей талии, притягивая меня к себе, чтобы сократить расстояние между нами. Его губы находят мои, и мы целуемся.

Каждый раз, когда этот мужчина целует меня, я обнаруживаю, что забываю обо всем. Каждый раз, когда мы вместе в какой-то интимной обстановке, все, что существует в моем мире это он и то, кем мы являемся в эти моменты.

Мне опасно так думать. Весь этот день был для меня большим напоминанием и предупреждением, что я не могу позволить себе влюбиться в него. Просто тяжело, когда он целует меня так, будто хочет поглотить.

Оторвавшись от моих губ, он ловит мое лицо и оглядывает меня.

— Умный рот.

— Это правда. Miata - надежные машины. — Я провожу пальцами по его груди. Его глаза блуждают по моему телу.

— Мы примерно в миле от дома. Давай я вызову такси. Я хочу тебя, а дорога слишком открыта, чтобы я мог раздеть тебя догола прямо здесь и трахнуть на капоте этой машины.

Мои щеки горят, когда я представляю, как он делает со мной именно это.

— А что, если мы пойдем пешком? Такси придется ждать некоторое время. Мы могли бы просто прогуляться вместе.

Его глаза сужаются.

— Хочешь прогуляться?

— Да.

— В этих туфлях? — Он смотрит на мои каблуки. Он прав. В них было бы кошмаром ходить дольше десяти минут. Сегодня вечером я была благодарна, что мне не пришлось слишком много двигаться в них.

— Я справлюсь, — говорю я, потому что было бы неплохо просто пройтись. — А потом мы могли бы поговорить о том, что нам нравится.

Он смотрит на меня так, будто эта идея странная, но затем кивает.

— У меня есть идея получше, — говорит он. Я ахаю, когда он внезапно подхватывает меня, чтобы понести.

Я смеюсь, и он тоже.

— Ты отнесешь меня домой?

— Да, Princesca.

Я обнимаю его за шею, и он улыбается мне.

— Мне нравятся Bugatti, хотя в этой машине я выглядел дураком, — говорит он, захлопывая дверь ногой.

— Мне нравятся Miata. Это надежные машины, — повторяю я.

Он идет по дороге. — Я езжу на мотоцикле.

— Действительно?

— Угу, — отвечает он и начинает рассказывать о своем Ninja X2.

Он на самом деле разговаривает со мной, и меня так захватывают его слова и то, как светлеет его лицо, когда он говорит, что я почти не говорю о себе.

Глава Двадцать Вторая

Эмелия

Прежде чем я это осознаю, мы возвращаемся в дом. Ворота открываются прежде, чем мы до них доходим, и охранники у ворот наблюдают за нами, наблюдая, как он несет меня.

Никто ничего не говорит.

Двери открываются для нас, и я жду, что он меня опустит, но он этого не делает. Он продолжает нести меня. Мы направляемся в мою комнату, но отклоняемся по проходу, который мне не показали.

— Куда мы идем, Массимо?

— В мою комнату. Я хочу, чтобы ты была в моей постели. Ты будешь спать в моей постели с сегодняшнего вечера. Завтра я перенесу твои вещи.

Спонтанность этого решения должна была сбить меня с толку, но этого не происходит. Вместо этого я смотрю на него. Я снова иду по этим опасным тропам, не просто как мысль в моем разуме, но как мое сердце. Я подвергаю свое сердце риску, потому что я все время забываю, кто мы.

Мысль о том, что я окажусь в его постели, кружит мне голову, а вместе с ней и душу, бросая ее в объятия искушения.

Мы подходим к двери, и он открывает её. Как только мы оказываемся внутри, он осторожно ставит меня на землю. Свет загорается, и я замираю, пораженная элегантностью его комнаты.

Она огромна, почти как квартира. Я легко могу представить, как он исчезает на несколько дней, оставаясь незамеченным. В этой части дома вполне мог бы жить отдельный человек.

В комнате есть уютная зона отдыха с чёрным кожаным диваном и внушительным пятидесятидюймовым экраном на стене. Слева от нас — арка, за которой виднеется его кровать. Массимо берет меня за руку и ведет в спальню, когда видит, что я пытаюсь получше разглядеть.

Внутри напоминает комнату, взятую из классического европейского дома. Выглядит точно так же, как в Италии. Кровать из красного дерева размера king-size стоит в центре, вся мебель соответствует кровати. Над кроватью висит кованая люстра. Потолок высокий, а стены кремовые и темно-синие. Все, кроме одной стены, которая сделана из стекла.

Отсюда я вижу пляж и понимаю, что, судя по тому, что я вижу, комната не может быть так уж далеко от моей. Сбоку есть дверь, и я готова предположить, что она ведет в какой-то коридор, который ведет в мою комнату.

В моей комнате тоже была дверь, которая всегда была заперта. Я предполагала, что она ведет наружу. Думаю, она ведет сюда.

— Эта комната находится рядом с моей, — заявляю я.

— Да, это так. Ты выглядишь так, будто решаешь, стоит ли тебе злиться на меня или нет.

— Я не злюсь.

— Хорошо, я не хочу тратить время на то, чтобы дисциплинировать тебя сегодня вечером. Если только ты сама этого не хочешь. Ты была очень мокрой после той порки на прошлой неделе. — Он улыбается, и все мое тело краснеет от его скандальных слов и взгляда, который он на меня бросает.

— Мне это не понравилось, — отвечаю я. Он прав, что смотрит на меня с недоверием, потому что я была мокрой. Было очевидно, что я была возбуждена каким-то образом тем, что он сделал.

— Не волнуйся. В следующий раз я сделаю это более приятным. У тебя идеальная задница для шлепков. — Он усмехается, а мои глаза расширяются, и я с трудом сглатываю.

Я не спускаю с него глаз, пока он проводит языком по нижней губе и движется за мной. Теплота окутывает мою кожу, когда он расстегивает молнию на моем платье, и мы оба наблюдаем, как оно плывет к моим ногам. Мой бюстгальтер без бретелек следует за ним. Он тянется вперед и наполняет свои ладони моей грудью, сжимая, а затем разминая, заставляя меня стонать в ответ на его прикосновение.

— Платье на тебе смотрелось великолепно, но мне больше нравится твое голое тело. И мне нравится играть с твоими великолепными сиськами, — бормочет он мне на ухо, его горячее дыхание щекочет мою кожу.

Я стону от удовольствия, пока он продолжает массировать мою грудь. Удовольствие овладевает моим разумом. Я готова поцеловать его, когда он переворачивает меня, чтобы вернуть поцелуй, которым мы поделились на дороге.

Наши губы встречаются, и я решаю, что сегодня все будет по-другому. Обычно я как кукла в его доме, игрушка, с которой он может играть, но я тоже хочу его. Я хочу исследовать его тело так же, как он исследует мое. Я хочу наслаждаться этим.

Я тяну его рубашку, освобождая ее от пояса брюк, и расстегиваю нижнюю пуговицу. Я уже на полпути в своем преследовании, когда он ловит мои жадные руки и сжимает свои поверх моих.

Мрачная улыбка приподнимает уголки его рта, когда он отходит от меня, чтобы взглянуть на мое лицо.

— Ты хочешь меня. Скажи это, — требует он, глядя на меня с таким взглядом, что я таю.

— Я хочу тебя, — отвечаю я. Меня переполняет стыд.

Он приближается хищно, словно собирается взять меня целиком. Страх на мгновение наполняет меня.

— Будь осторожна, Эмелия, — предупреждает он. — Моя Princesca, будь осторожна в своих желаниях. Если ты не будешь осторожна, ты можешь это получить, и это не всегда хорошо. Я большой злой волк. — Он смотрит на меня с вожделением, но когда я смотрю на него, я вижу только Массимо, которого жаждет мое сердце.

Мужчина, к которому меня тянет, мужчина, который заставляет мое сердце биться так же, как оно бьется, когда я думаю о своих мечтах.

— Все еще хочешь меня?

— Разве ты не хочешь, чтобы я хотела тебя?

— Нет. Потому что ты заслуживаешь лучшего. — Я думаю, это ложь. Я думаю, он хочет в это верить, и это правда, но это ложь. Его глаза темнеют, как глаза заката, когда он долго и пристально смотрит на меня. — Я эгоистичный ублюдок, Эмелия. Ты должна уже это знать. Поэтому я хочу, чтобы ты хотела меня, хорошо это или плохо.

Теперь я беру на себя управление и заканчиваю расстегивать его пуговицы. Я снимаю с него рубашку, и он позволяет мне это сделать. Я начинаю расстегивать его ремень, пока он проводит большим пальцем по твердым пикам моих сосков.

— Что ты собираешься со мной сделать? — улыбается он.

— Я хочу отсосать твой член, — отвечаю я. Мои уши горят от моих слов. Я никогда раньше этого не говорила, и я никогда раньше этого не делала. Я знаю, что он этого хотел. Я тоже.

Его губы приоткрываются, когда он смотрит на меня.

Я спускаю вниз резинку его боксеров, как только расстегиваю его ширинку. Когда я это делаю, его член выскакивает на свободу, и я провожу пальцами по всей длине. Он полностью возбужден и готов оказаться внутри меня, но сначала его беру я.

Я опускаюсь на колени и слизываю преякулят с кончика его грибовидной головки. На вкус он солоноватый и мужской. Это его вкус.

Я хватаюсь за основание и качаю вверх-вниз, затем беру его прямо в рот. Он стонет от удовольствия, которого я никогда не слышала от него.

Я понятия не имею, что я делаю, но нет способа, которым я не сделаю это правильно. Я не хочу, чтобы он думал о ком-то вроде Габриэллы, когда он со мной. Или сравнивал. Я сосу сильнее, когда представляю, как она делает это с ним, и он переплетает пальцы в моих волосах.

— Чёрт возьми, Эмелия, ты просто идеальна.

Я воспринимаю это как знак того, что я хорошо справляюсь, поэтому продолжаю сосать. Он вонзается мне в рот, трахая мое лицо. Он проникает глубже, и я принимаю это. Он крепче сжимает мою голову, и я принимаю это. Он качает так сильно, что я думаю, что могу задохнуться, но я принимаю это, потому что знаю, что доставляю ему удовольствие.

Когда я начинаю массировать его яйца, он громко стонет. Он проводит пальцами по моим волосам, и я прекращаю сосать.

— Я хочу поиграть с тобой сегодня вечером по-другому, Эмелия, и кончить в тебя, — стонет он, притягивая меня вверх. Выражение удовольствия выглядит прекрасно на его лице. Удовольствие, которое я ему дала. — Я хочу быть грязнее, темнее с тобой сегодня вечером, Princesca. Позволь мне.

Он все еще эрегирован и выглядит так, будто готов кончить, но проявляет достаточно самообладания, чтобы поцеловать меня так сильно, что мои губы обжигаются.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я. В его глазах действительно таится что-то темное, что ожесточает его лицо от необузданного желания. Мне интересно узнать, что он имеет в виду под грязнее и темнее.

Он переносит нас к стене со шкафом, отпускает меня и тянет за занавеску, которая, как я предполагала, закрывала окно. Когда занавеска открывается, я вижу, что это не окно.

Я открываю рот, когда мой взгляд упал на большой металлический блок с изображением креста Святого Андрея у стены и на небольшой столик, на котором лежат различные средства ограничения свободы. Цепи, наручники, веревки и кнут.

БДСМ.

Вот что это такое. Вот на что я смотрю.

Всего за несколько недель я отдала свой первый поцелуй, потеряла девственность, а теперь посмотрите на меня. Что я делаю сейчас? На что я соглашаюсь?

— Тебе страшно, Princesca? — спрашивает он. Мой взгляд перемещается с креста на него. — Я хочу связать тебя и трахнуть. Я хочу воплотить в жизнь дикую, темную, безрассудную фантазию о тебе, которая у меня была с тех пор, как я увидел тебя на благотворительном балу.

Мысль о том, что такой мужчина фантазирует обо мне, цепляет меня и втягивает в фантазию о том, что я позволю ему связать меня и делать со мной все, что он захочет.

— Это пугает тебя, Princesca Эмелия? — снова спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я. Я не уверена, что хотела сказать это, хотя бы потому, что, честно говоря, я напугана, и все внутри меня должно говорить мне бежать. Этого нет. Мой мозг работает только для того, чтобы сказать мне да.

Согласна. Соглашаюсь на все, что этот человек хочет со мной сделать.

Пламя удовлетворения зажигает его глаза. Желание пылает глубоко в них, расплавленным жаром, таким горячим, что его взгляд сжигает меня.

— Ты позволишь мне связать тебя? — Он отходит от занавески и берет мою руку. Поднося ее к губам, он целует мои костяшки пальцев. — Ты можешь сказать нет. Я даю тебе свободу сказать мне, чтобы я отвалил, потому что это слишком. Но я хочу тебя такой.

Я хочу, чтобы он хотел меня.

— Я... хочу, — отвечаю я и сглатываю желание, обжигающее горло.

— Ты должна мне доверять. Это мы. Все просто. Ты и я.

— Да, — отвечаю я. Это самое легкое — да, которое я когда-либо давала, потому что я тоже этого хочу.

— Твое стоп-слово, Красный, Princesca. Я не причиню тебе вреда, но если я сделаю что-то, чего ты не хочешь, чтобы я делал, или захочешь, чтобы я остановился, ты скажешь Красный. Поняла?

— Хорошо.

Он сжимает мою руку и подводит меня к кресту. Пока я осматриваю конструкцию, он берет пару кожаных наручников со стола и закрепляет один наручник на левой стороне креста, продевая цепь через маленький обруч наверху.

Он протягивает мне руку, прося мою. Я отдаю ему ее. Затем он застегивает наручник на моем запястье и повторяет то же самое, с другой стороны.

Прежде чем закрепить мои лодыжки, он снимает с меня трусики. Когда он заканчивает и я связана, я понимаю, что полностью в его власти.

Я отдала ему не только свое тело. Я отдала ему свой выбор и свой разум. Мое сердце заставило меня сделать это.

Он снимает штаны и боксеры, сбрасывая одежду, и мы оба остаемся голыми.

Подойдя ко мне, он приседает и зарывается лицом между моих бедер, чтобы начать медленно сосать мой клитор. Он сосет, и медленная мягкость возбуждает меня еще больше.

Цепи на наручниках на моих ногах немного длиннее, так что я могу двигаться ровно настолько, чтобы он мог расположить меня так, как он хочет, чтобы вылизать меня. Наручники на моих запястьях достаточно длинные, чтобы я могла наклониться вперед. Все они отрегулированы так, чтобы я могла принять любую сексуальную позу, в которой он хочет меня видеть. Я ерзаю на его безжалостном языке, пока он дергается над моим отверстием, дразня мое тело.

— О Боже! — кричу я, запрокидывая голову назад. — Блядь. — Я кончаю, не успев сделать еще один вдох. Влага течет из меня прямо ему в рот. Пока он пьет, он тянется, чтобы помассировать мои соски. С ограничениями на мне я не могу двигаться так, как хотела бы, чтобы получить удовольствие. Это приятно, но странно болезненно из-за перегрузки от сильного удовольствия.

— Массимо! — кричу я. Он отвечает мрачным смешком.

— Кричи мое имя, Princesca. Кричи, пока не сможешь говорить. Я еще не закончил с тобой.

Я хрипло выдыхаю, когда он снова ныряет и продолжает меня пожирать. На этот раз его язык ощущается потрясающе, и тот факт, что я не могу двигаться больше, чем обычно, держит меня в тисках удовольствия, чтобы принять то, что он дает моему телу.

Грязное, темное, опасное удовольствие, которым я теперь опьянена и жажду, когда он накормит меня еще. Я кончаю снова, крича. Слова не выходят, только звук, который срывается с моих губ, сырого, первобытного удовольствия.

Массимо встает и облизывает губы, слизывая нектар из моей киски, стекающий по уголку его рта.

Его член выглядит так, будто он вот-вот взорвется, но он все еще излучает этот вид контроля. Я хочу прикоснуться к нему, но он отвечает за то, что мы будем делать дальше.

Он движется позади меня, хватает мои бедра. Выровняв свой член с моим входом, он погружается в меня. Я задыхаюсь, когда мое тело дергается вперед.

Он начинает меня трахать. Это так чертовски хорошо, что я едва могу дышать. Я чувствую себя настолько потрясающе, что забываю, что я связана.

Он жестко вбивается в меня, и я принимаю его жесткие толчки. Он хватает мои волосы и вбивается в меня, заставляя наши тела соприкасаться. Звуки заполняют комнату. Наши стоны и вздохи присоединяются к оркестру горячего секса.

Еще один оргазм охватывает меня, и он отпускает мои волосы. Он качает мое тело своими глубокими, грубыми толчками, пока я извиваюсь на нем, звеня цепями.

Тепло его пальцев движется по моей спине, как огненный след, и кружит по тугой кольцу моего ануса. Когда он вталкивает пальцы, мои колени подгибаются, но он удерживает меня и замедляет свои движения.

— Малышка, пожалуйста, позволь мне взять тебя сюда. Позволь мне, — стонет он. Я знаю, что должна быть подавлена, но я хочу отдать ему все.

— Да, — говорю я, и он выходит из меня.

Он покрывает мою задницу моими соками, работая пальцем внутри и вокруг этой области. Возбужденная от удовольствия, я лишь слегка осознаю, что он делает, пока не чувствую, как толстая головка его члена упирается в мою задницу.

Мои глаза расширяются, когда он медленно входит. Это так странно.

— Все в порядке, детка, я обещаю, что ты скоро почувствуешь себя хорошо, — успокаивает он меня и нежно гладит по спине. Он такой нежный, что я не могу поверить, что это он.

Я стону, и он останавливается.

— Уже Красный, Princesca? Ты можешь сказать Красный. Ты командуешь сегодня вечером.

Его слова захватывают меня. Я пытаюсь оглянуться на него, но мои волосы падают вперед.

— Нет. Я хочу, чтобы ты... — хрипло говорю я, и он снова гладит меня.

Он медленно продвигается, пока не оказывается глубже. Взрыв удовольствия проносится по моей крови. Черт возьми, это новое ощущение просто потрясающее.

Лучше всего, когда он начинает медленно двигаться внутри меня и проникает глубже. Вот тогда я мяукаю так громко, что уверена, что все в доме и вокруг меня слышат. Черт.

Звук, кажется, поощряет его, потому что он начинает входить сильнее. Я приспособилась принимать его толчки, так что, когда он трахает мою задницу, все, что я чувствую, это сырое, неразбавленное удовольствие, которое разрушает меня изнутри.

Я кончаю снова, и когда я это делаю, он затапливает меня яростным криком, звучащим как воин в битве. Тепло его спермы впрыскивается в меня, заявляя права на эту часть меня, как он сделал, когда лишил меня девственности. Больше нечего требовать. Этот мужчина забрал все.

Мы успокаиваемся. Мои колени подгибаются сильнее, чем раньше. Даже когда он ловит меня, я не могу выпрямиться.

Я полностью истощена и опустошена. От меня ничего не осталось. Тяжесть истощения пришла, чтобы забрать меня целиком.

Он держит меня одной рукой, пока снимает наручники. Они снимаются по одному, освобождая меня от милости его фантазии. Я знаю, что ему это нравилось, но удовольствие, которое он мне доставлял, было не похоже ни на что, что я испытывала. Как наркотик, которого я жажду больше. Больше его.

Он подхватывает меня и несет на кровать. Я так истощена, что едва замечаю, что он отошел от меня. Только когда он проводит теплой тряпкой по моему холмику, я понимаю, что он, должно быть, оставил меня, чтобы взять его. После того, как он меня помыл, он ложится рядом со мной на кровать, и мне удается перекатиться в его объятия, чтобы он мог меня обнять.

— Ты в порядке, Princesca? — спрашивает он.

— Я устала.

— Я позабочусь о тебе. — Это звучит как клятва.

Так ли это?

Я удерживаю его взгляд. Как будто я вижу его впервые. В глубине его глаз сверкает блеск. Это то же самое, что я видела на картине, которую нарисовала его мать. Это его душа. Это то, что она нарисовала в его глазах. Она открыла окно в его душу, и я вижу это.

— Я тебя вижу, — говорю я.

Он медленно качает головой, и вот так просто блеск исчезает.

— Не надо...

Это хороший совет.

Я могла бы применить к этому что угодно, но я знаю, что он имеет в виду.

Не поддавайся ему, вот что он пытается мне сказать.

Я много думала о своем сердце сегодня вечером. Предостерегая себя от того же. Он собрал части меня. Я думала, что мне нечего больше отдать.

Да. У меня есть сердце и душа. Это то, что у меня осталось.

Он меня не любит. Я так не думаю. Я не думаю, что он может.

Поэтому я ни в коем случае не должна позволить ему отнять у меня последние две вещи.

Глава Двадцать Третья

Массимо

Я выхожу на террасу, смотрю на звезды и вспоминаю вчерашнюю ночь.

Я всегда буду помнить блеск в глазах Эмелии и то, как она смотрела на меня весь вечер.

Я тебя вижу…

Вот что она мне сказала. Я знал, что она имела в виду. Она могла видеть меня изнутри, сквозь стену, которую я построил, видеть глубоко внутри меня настоящего.

Как и на балу, я потерял бдительность. На балу, когда я впервые ее увидел, она была настолько яркой, что я не мог держать эту стену. То же самое произошло вчера вечером. Я впустил ее.

Но я всё испортил. Я раздавил связь, как букашку. Раздавил её до того, как она успела расцвести, задушил цветение чувств, которыми делятся люди после того, как сделали то, что сделали мы.

Она доверила мне свое тело вчера вечером, когда позволила мне связать ее. Чего она не осознавала, так это того, что она доверила мне больше, чем это.. Элемент доверия. Люди не думают об этом как о концепции, которая так же важна, как любовь, дружба, сострадание. Это одно и то же.

Мы занимались сексом дважды до утра, когда она просыпалась рано утром. Было приятно наконец-то иметь ее в своей постели, но в ней было что-то другое.

Она услышала мое предупреждение? Не поддавайся мне.

Я тоже не должен влюбляться в нее. Это не составит труда. Я уже на грани.

Однако есть так много причин, по которым я не могу любить ее. Так много причин, по которым я не должен этого делать. И она тоже не должна давать мне свою любовь.

Мы — контракт. Любовь — это слабость, которую я не могу себе позволить. Женщины — это просто женщины в моем мире.

Женщины в доме вчера вечером были хорошими примерами, хотя я признаю, что ясно, что мой кузен Мэтью влюблен в свою жену. Это его выбор, и я рад за него. Все остальные мужчины с женами изменяют. Я ненавижу это, но что я думал, что я буду делать?

Жениться на Эмелии и принять ее как свою жену, как ты и должен, или мне придется иметь женщин на стороне, как большинству мужчин в моей семье?

Па не был таким с моей матерью, и хотя мои братья помешанные на сексе животные, я знаю, что когда они любят, они любят сильно. Так же, как и я.

Вот почему я не могу этого сделать, и я знаю, что они тоже этого не делают.

Любовь сожгла моего отца. Любовь сожгла Тристана. Последнее, что я хочу сделать, это влюбиться так, как влюбился Па, и потерять свою девочку.

С Эмелией было бы тяжело, если бы я ее потерял или подвел ее в чем-то. Я не могу прожить жизнь в страхе.

Страх делает тебя слабым. Как босс и как член синдиката, я не могу быть слабым ни в какой форме. Эмелия была планом, который прекрасно разворачивается. Свадьба через неделю и один день. Все в движении. Я собираюсь получить все.

Я возвращаюсь в дом, и тут в заднем кармане завибрировал телефон. Здесь папа. Он хочет меня видеть.

Я только что вернулся из клуба. Эмелия меня еще не видела.

Когда я спускаюсь, папа уже закуривает сигару в гостиной.

Я захожу и закрываю дверь. Он хочет поговорить со мной, но мне тоже нужно поговорить с ним. Ситуация с Владом меня раздражает.

— Привет, па, — говорю я, садясь напротив него.

— Сынок, ты выглядишь дерьмово, — ухмыляется он, внимательно оглядывая меня.

— Я знавал и лучшие дни.

— Поговори со мной. Я весь во внимании, — предлагает он.

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— Я не знаю, что делать с Владом. Я не уверен, в Лос-Анджелесе ли он еще. Обычно он не остается на одном месте слишком долго.

— Есть все шансы, что он ушел. В то же время он все еще может быть здесь. Все дело в том, почему он здесь.

— Я знаю, и узнать это невозможно, — отвечаю я.

Па смотрит на меня долго и пристально. — Ты беспокоишься о ней, — замечает он. — Эмелии.

— Я должен защищать ее, если она со мной. — Мне будет трудно говорить с ним о ней, не выдавая слишком много эмоций.

— Ты практически объявил ее своей вчера вечером. Я видел.

Он не задает мне вопросов. Он констатирует факт.

Я провожу рукой по бороде. Выражение его лица смягчается.

— Я хотел, чтобы она чувствовала себя комфортно.

— Я это видел, но было еще кое-что. Она не такая, как он, Массимо. Не такая, как Риккардо.

— Ты прав, — я опускаю взгляд в пол.

— Ты ей сочувствуешь, — заявляет он. Мой взгляд снова поднимается, чтобы встретиться с его взглядом.

— Я... Я просто делаю то, что должен. Так и должно быть, верно?

Он улыбается мне.

— Массимо, на следующей неделе ты женишься на этой девушке. Она была с тобой последние три недели, и эта свадьба была твоей идеей. Блестящая идея, на которую я бы согласился в любом случае, но я заметил, как ты огрызнулся, когда Риккардо надавил на тебя из-за нее на собрании Синдиката.

Я прикусываю внутреннюю часть губы. — Он просто добрался до меня.

— Твои глаза выдали тебя. Я видел, как она смотрела на тебя за ужином, и я видел, как ты смотрел на нее. Ты защищаешь ее. Так же, как я защищал твою мать. — Он выпрямляется и смотрит на меня.

Я смотрю в ответ, не зная, что сказать. Если есть кто-то, с кем я могу быть честным, так это он. Это трудно, потому что мы говорим о дочери нашего врага.

— Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось.

— Я понимаю. — В его глазах появляется беспокойство. — Массимо… Я чувствую, что пришло время поделиться с тобой кое-чем из прошлого. Вот почему я хотел тебя увидеть.

Мой интерес возрос. Что он мне скажет?

Он вздыхает.

— Я уверен, ты всегда задавался вопросом, почему Риккардо ненавидит меня, ненавидит нас? Я говорил, что мы поссорились, и это правда, но не так, как ты думаешь.

— Что случилось? — Я был так поглощен ненавистью к тому, что он сделал с нами, что никогда не задумывался о мелочах.

— Мы втроём были лучшими друзьями, я, Риккардо и твоя мама. Я всегда любил её. Всегда. Но я никогда не считал себя достойным её. Когда мы повзрослели, я отстранился, а он воспользовался моментом.

Я напрягаюсь, чувствуя, что разговор идёт в неожиданном направлении. Я знал, что мои родители и Риккардо знали друг друга с юности, их отцы работали в синдикате. Но, похоже, Па собирается раскрыть нечто, чего я никогда не подозревал.

— И что ты сделал? — спрашиваю я, прищурившись.

— Я решил быть с ней. Но до этого она была с Риккардо.

Мои глаза расширяются. — Что ты хочешь сказать? — выдыхаю я, пытаясь понять, кто ещё об этом знал.

— Я был трусом, сынок. Я не мог признаться ей в своих чувствах. Но однажды я всё-таки решился. Я не мог больше смотреть, как он с ней, зная, что я люблю её больше, чем он. — Он делает паузу, складывая руки, а затем продолжает — Я сказал ей, что чувствую, и попросил подумать обо мне. На следующий вечер Риккардо сделал ей предложение, прямо перед всеми, кого мы знали. Но она не смогла сказать «да». Вместо этого она посмотрела на меня, и тогда я понял, что она выбрала меня.

— Папа, ты мне этого никогда не рассказывал, — хриплю я, пораженный.

— Это не та история, которой гордятся, сынок. Мы решили быть вместе, и это разрушило наши отношения с Риккардо. Только после твоего рождения он вернулся в нашу жизнь. Он предложил деловое партнёрство, которое могло укрепить нас обоих. Я согласился, потому что чувствовал вину за всё, что произошло. Эта вина заставила меня совершить множество ошибок. Я дал ему слишком много власти, а он воспользовался этим, чтобы подставить меня.

— Он как будто изменился за одну ночь, — добавляю я.

— Он вел себя так только по отношению к твоей матери. Но в тот раз, когда он это сделал, не было никаких причин. Прошли годы с тех пор, как они были вместе. Так что, я думаю, что-то произошло.

— Что, Па? — Я не знаю, что и думать. Мама никогда не изменит Па, тем более с Риккардо.

— Сынок, я принял его обратно в нашу жизнь, но я держал глаз открытым на случай, если он попытается увести мою девочку. Думаю, он пытался к ней подкатить, но она снова выбрала меня, и это его взбесило. В то время у него была власть, и он больше во мне не нуждался.

— Боже мой, — выдыхаю я.

Он поднимает руки. — Он настроил Синдикат против меня и отнял у нас все. Он ненавидел меня, потому что она была у меня. Я чувствовал, что тебе нужно знать. Это придает больше контекста истории.

— Спасибо, что рассказал.

— Ты не можешь ничего поделать с тем, к кому у тебя есть чувства, Массимо. Это просто то, что происходит. Так что… если ты чувствуешь что-то к этой девушке, неважно, кто она и откуда она. Не бойся показать ей свое сердце.

Я слушаю его и замечаю, как хорошо он меня знает. Он знает, что мое сердце - это единственное, что я держу взаперти от мира и единственное, что я бы держал подальше от Эмелии.

Я строю стену вокруг своего сердца, но каждый раз, когда я рядом с ней, части этой стены рушатся. И я падаю вместе с ними. Ради неё.

Эта свадьба может быть частью контракта, но мои чувства к ней настоящие, и это пугает меня до смерти.

Глава Двадцать Четвертая

Эмелия

Сегодня ровно неделя до свадьбы.

У нас утренняя церемония, так что к этому времени на следующей неделе мы поженимся. Я буду Эмелией Д'Агостино. Я много думала о свадьбе со вчерашнего дня. До меня дошло, что подготовка уже закончилась, и это последняя часть. Обратный отсчет.

Мы едем на благотворительный вечер. На этот раз мы на заднем сиденье лимузина.

С того вечера между мной и Массимо все стало странным.

Заметное напряжение, которое стало результатом того, что я перешла черту. Он был отстранен. Я чувствую, что вторглась и увидела слишком много, увидела то, чего он никогда не хотел, чтобы я увидела, когда я узнала этот блеск в его глазах. Блеск, который тут же исчез. Знак того, что мы будем близки физически, но он никогда не отдаст мне свое сердце. Знак того, что я тоже никогда не должна отдавать ему свое.

Когда я сказала ему, что могу его видеть, он сказал «не надо». Эти слова имеют так много смысла и имеют такой вес. Они вырвали меня из транса, или какого-то там заклинания, под которым я пребывала с момента нашего первого поцелуя.

Этот поцелуй настолько сбил меня с толку, что с тех пор я даже не думала о своем плане побега.

Мы ехали в этом лимузине больше часа, и Массимо ни разу не взглянул на меня.

Лимузин останавливается перед зданием. Охранники уже ждут, чтобы выпроводить нас. Это меня нервирует. Даже у папы не было столько охранников.

У человека с такой защитой много врагов.

Массимо рядом со мной, когда мы выходим из машины. Красивая женщина с каштановыми волосами смотрит на него так, будто хочет его, или, может быть, он у нее был и она хочет его снова.

Он видит, что она наблюдает, и берет меня за руку, но не смотрит на меня.

Сбор средств проводится в Стэнфордском зале, месте, зарезервированном для богатых и знаменитых. Сегодняшний сбор средств похож на благотворительный бал. Этот в помощь Детскому обществу.

Мы поднимаемся по большим каменным ступеням с колоннами, ведущими к дверям. Когда мы проходим через большие дубовые двери, Массимо отводит меня в сторону в маленькую комнату отдыха около фойе, вероятно, чтобы снова наказать меня.

— Мы не собираемся здесь долго задерживаться, — начинает он.

— Я думала, мы останемся на ночь.

— Нет, час максимум. Может меньше.

Я не знала, что он собирался уйти так скоро. — Почему?

— Ты задаешь слишком много вопросов, Princesca.

— А разве мы не можем просто сходить на обычное свидание? — бросаю я в ответ. Он смотрит на меня с удивлением.

— Это не свидание. Это деловая договоренность.

— Извини, ты говоришь о сборе средств или обо мне? — Зачем я вообще спросила? Как будто я не знаю ответа.

— Поосторожнее, Эмелия. Я сегодня не в настроении спорить из-за дерьма. Как я уже сказал, мы здесь максимум на час. У тебя пять минут с отцом. Не больше. Кроме этого, ты не должна отходить от меня.

Он всегда умеет все испортить. Я не пытаюсь поддерживать этот спор, потому что знаю, что не выиграю, поэтому, когда он протягивает мне руку, я ее беру. Мы выходим из комнаты, и к нам подходит Тристан.

— Эй, — говорит он Массимо, а мне он любезно улыбается и почтительно наклоняет голову. Это меня удивляет.

— Привет, — отвечает ему Массимо.

— Риккардо здесь. Прибыл десять минут назад, — сообщает нам Тристан и с опаской смотрит на меня.

Папа здесь. Не могу поверить, что я была в Штатах последние три недели и не видела его.

— Массимо, тут также есть несколько нежелательных лиц. Ничего такого, с чем мы не справимся. Просто подумал, что ты должен знать.

Массимо хмурит брови. Я тут же начинаю думать, что что-то не так. — Тристан, если случится дерьмо, ты забираешь Эмелию и уходишь.

Я поднимаю взгляд на Массимо.

— Не волнуйся, я все сделаю, — говорит Тристан и, кивнув, покидает нас.

Я тяну Массимо за руку. Он смотрит на меня.

— Что-то происходит? — спрашиваю я. Может быть, поэтому он так напряжен.

Он протягивает руку и касается моего лица.

— Нет, не о чем беспокоиться.

Когда мы входим в зал, я вижу папу. Он первый, на кого я смотрю. Он стоит у стола с напитками в дальнем углу и разговаривает с высоким, грузным итальянцем. Папа тоже видит меня, и я не могу отрицать, что мое сердце воодушевляется при виде его. Оно воодушевляется, а затем замирает на одном дыхании, когда я вспоминаю, как он продал меня и разрушил мои мечты.

Массимо и я идем к середине, и он тоже. Мы останавливаемся, когда встречаемся посередине. Я замечаю, как папа полностью игнорирует Массимо так долго, как только может, пока не вынуждает себя неловкостью посмотреть на него.

— Ты хотя бы позволишь мне поговорить с дочерью, или это демонстрация силы? — спрашивает отец.

Массимо не отвечает ему. Вместо этого он сосредотачивается на мне и говорит:

— Пять минут. Я приду и заберу тебя через пять минут.

Я киваю, соглашаясь, и он уходит.

— Ну, я бы не хотел тратить впустую то немногое время, что у нас есть, — насмешливо усмехается папа.

Я смотрю на него, действительно смотрю на него и пытаюсь увидеть в нем отца, которого я всегда знала, но на самом деле мне хочется разорвать его на части и спросить, что, черт возьми, произошло.

Мы направляемся на балкон, где можем поговорить наедине. Он хватает меня за плечи.

— Посмотри на себя, — говорит он, голос дрожит от эмоций. В этот момент он кажется тем отцом, которого я знаю сейчас. — Ты так похожа на свою мать. Пожалуйста, скажи мне, ты не ранена?

— Физически нет. Мне не больно в этом смысле. Но в других... да.

— Я пытался вернуть тебя, — бормочет он, и в моём сердце вспыхивает искра надежды. Эти слова проникают глубоко внутрь, заставляя почувствовать себя значимой.

— Правда?

— Конечно, Эмелия. Конечно, милая девочка. Я оказался в огромной беде. Потерять тебя - это была самая высокая цена, которую мне пришлось заплатить.

— Что случилось, папа?

— Я не могу рассказать всё. Но ты должна знать, что в ту ночь я сделал то, что считал нужным, чтобы сохранить нам обоим жизнь. Я бы никогда не отказался от тебя добровольно. Никогда. И уж точно не разбил бы твоё сердце или уничтожил твои мечты нарочно. В тот миг, когда я увидел, как тебя уводят, мой мир рухнул. Всё, от чего я хотел тебя защитить. Мне было стыдно называть себя твоим отцом, стыдно за то, что я не смог сдержать обещание, данное твоей матери, заботиться о тебе.

Слёзы струятся по моим щекам. Все эти долгие недели я металась между надеждой и разочарованием, не зная, чему верить.

— О, папа... — Я всхлипываю и бросаюсь к нему в объятия. Он крепко держит меня, и в этот момент я чувствую себя снова его маленькой девочкой.

— Боже, Эмелия, я так волновался. Мы все волновались. Джейкоб сходит с ума из-за этого. Я делал всё, чтобы остановить его от необдуманных поступков.

— Джейкоб... — бормочу я.

Я не знала, что в последний раз, когда мы с Джейкобом виделись, я войду в эту реальность, где я даже не смогу ему позвонить. Я знала, что он будет в состоянии беспокоиться обо мне без контакта. Когда я включила свой телефон, там было более сотни сообщений от него. Сообщений, на которые я не могла ответить по команде Массимо. Он сказал, что не ставил трекер на телефон, и да, я могла удалить сообщение после отправки, но я уверена, что есть способы, которыми он сможет их восстановить.

Папа крепко обнимает меня. Однако момент прерывается, когда мы отстраняемся друг от друга, и я смотрю на него в ответ. Чувства в его глазах гаснут, когда он снова смотрит на меня.

— Массимо причинил тебе боль? Я был в ужасе от того, что он это сделал.

Я кусаю внутреннюю часть губы и думаю, как ответить на этот вопрос. Я знаю, о чем он на самом деле спрашивает. Взгляд в его глазах говорит о том, что он хочет узнать, навязал ли мне себя Массимо.

— Он... не сделал ничего, чего бы я не хотела, — отвечаю я правдиво. Я знаю, что мой ответ выдает часть моих чувств.

Его глаза затуманиваются, и я уверена, что он знает. Папа берет меня за обе руки и вздыхает.

— Эмелия, ты очень молода. Ты не знаешь, как действуют такие мужчины. Они ломают таких женщин, как ты. Молодых и невинных в этой смеси. Ты не можешь доверять ему. Ты никогда не будешь номером один в его жизни. Ты будешь просто вещью. Пожалуйста, поверь мне в этом, — умоляет он.

То, что он говорит... Я знаю, что это правда. Я переживала об этом и видела то, что хотела увидеть, в те моменты, что я провела с Массимо, где я видела его душу.

— Он никогда тебя не полюбит, — добавляет папа. Мне приходится сдерживать слезы. Надеюсь, он не видит моего внутреннего смятения, потому что я снова чувствую это чувство предательства.

Что меня тоже сильно бьет, так это то, что за эти несколько недель я позволила себе влюбиться в монстра. Я влюбилась, и я не уверена, что смогу распутать эти чувства.

— Я знаю, — отвечаю я и коротко опускаю голову.

— Я все еще пытаюсь вернуть тебя, — снова заявляет он тем же тихим голосом и оглядывается через плечо.

— Как? Ты что-то сделаешь с контрактом?

— Нет, так не получится. Я работаю над планом побега. — Он понижает голос.

План побега ? Господи... как у меня был план?

Побег с помощью отца определенно был бы предательством.

— Сбежать, — шепчу я. Он кивает.

— Я знаю, что это не идеально, но я сделаю то, что должен, — обещает он. — Его дом тщательно охраняется. Вот в чем проблема.

У меня есть способ. Если я собираюсь его использовать, сейчас самое время ему сказать. У меня больше не будет такого шанса.

— Есть… способ, — начинаю я. Его глаза слегка расширяются.

— Что?

— В пещере на пляже есть лодка. Наблюдения нет. Он меня не увидит, но мне понадобится помощь, когда я туда доберусь.

— Боже, Эмелия. Ты уверена в этом?

Я доверяю Кэндис. Она рассказала мне о лодке и о том, как выбраться, потому что она видела, что все происходящее было неправильным.

— Да. Но я не знаю, когда я смогу это сделать. За мной практически все время следят, когда я не с ним. У меня есть телефон, но если я им воспользуюсь, мне придется воспользоваться им в тот единственный раз, чтобы позвонить тебе и подготовить план.

Ничего не случится до следующей недели. Выражение лица папы говорит мне, что он тоже это знает.

— Мне жаль. Мы можем это устроить. Мы должны попытаться.

— Да, — говорю я, но мой желудок скручивается в узел.

— Я соберу больше союзников и прослежу, чтобы они не пришли за тобой. Нам нужно сделать это, как только ты увидишь свободный путь, — говорит папа.

— Хорошо.

Но сначала мне нужно кое-что узнать. Я должна услышать правду от своего отца. Правду о прошлом. Я хочу его историю.

— Папа, я слышала кое-что. Это правда, что ты разрушил их семью?

Я хочу услышать его версию истории. Когда он кивает в знак подтверждения, я понимаю, что могу ему доверять.

— Да, Эмелия. Это не то, чем я горжусь. Пожалуйста... не ненавидь меня. Я делаю все возможное, чтобы исправить ситуацию.

— Я не знаю, можно ли это исправить.

— Это неважно. Важно то, что я не позволю тебе страдать из-за моих ошибок, — решительно говорит он, затем строгость возвращается в его бледно-голубые глаза.

Шторы раздвигаются, и по моей спине пробегает холодок, когда появляется Массимо.

Папа отпускает мои руки.

— Время вышло, — говорит Массимо, обращаясь ко мне и полностью игнорируя моего отца.

Массимо протягивает мне руку, чтобы я подошла к нему, и я подхожу, оставляя отца. Я дрожу, и мои ноги так трясутся, что я боюсь, что они могут сломаться подо мной.

Я оглядываюсь на папу, когда мы уходим. Ярость меняет его черты. Напряжение в плечах заставляет его спину выпрямляться, как шомпол.

Я не задаю вопросов Массимо, когда он говорит, что мы уезжаем. Я молчу и позволяю ему отвести меня обратно к машине, охранники рядом с нами. Я следую за ним, как марионетка, которой руководит мой хозяин.

Когда я смотрю на него краем глаза и вижу прекрасные очертания его профиля, я думаю о своем побеге.

Предательство заполняет мой разум, когда мы отправляемся в путь. Массимо всегда говорит, дело не в этом.

Я собираюсь позаимствовать его фразу и применить ее к себе.

Мой побег не предательство.

Все это было неправильно с самого начала. Меня похитили и заставили отдать свою жизнь человеку, который хочет меня контролировать. Я должна сделать то, что должна, чтобы вернуть свою жизнь.

Самое сложное — ожесточить свое сердце и сделать первую попытку сдержать любые чувства, которые я испытываю к Массимо Д'Агостино.

И любую любовь.

Глава Двадцать Пятая

Эмелия

Сегодня день моей свадьбы…

Наконец-то настал этот момент. Момент, до которого я вела обратный отсчет.

Остались последние минуты моего пребывания в роли Эмелии Балестери.

В соборе воцаряется тишина, когда органист начинает играть традиционный свадебный марш Мендельсона, возвещая о начале церемонии.

Все смотрят на меня, пока я в одиночестве иду по проходу.

На свадьбе, которую я представляла себе в детстве, мой отец вел бы меня к алтарю. Я представляла себе девочек с цветами и мальчика-пажа. Я бы вышла замуж на пляже. Не то чтобы я имела что-то против церкви. Я просто хотела пляж. Где-нибудь в Италии, где он прекрасен. Поскольку я представляла маму на своей свадьбе, это вполне вписывается в сон и в один ряд с тем, что никогда не произойдет.

У алтаря стоит отец Де Лука, священник, который нас поженит, и, возможно, единственное настоящее в этой свадьбе. Когда он пришел в дом, чтобы обсудить детали церемонии, в его глазах была гордость за Массимо. Та же гордость, которую я видела у большинства людей, знавших Массимо еще мальчиком.

Слева от отца Де Лукки стоит Массимо, его отец и братья — его шаферы.

Массимо выглядит идеально в своем смокинге. Он выглядит как принц в каждой истории, покоритель сердец каждого фильма. Возлюбленный в каждой рассказанной истории. Он выглядит как мечта, и снова я не могу отрицать, что чувствую к нему.

Просто все остальное кажется неправильным.

Я боялась этого дня неделями, с самого начала. С того самого вечера когда я подписала контракт в кабинете папы.

Тьма окутала меня в ту минуту, когда я надела это платье сегодня утром. Это прекрасное свадебное платье должна была носить невеста, которая была в восторге от свадьбы. Невеста, которая не могла дождаться, чтобы прыгнуть в объятия своего жениха.

Когда я смотрю на Массимо, стоящего впереди у алтаря, в моей голове всплывает предупреждение отца.

Он никогда тебя не полюбит…

Это знание у меня уже было и я боялась его. Каждый шаг, который я делаю, ощущается так, будто части меня медленно умирают.

Если я не сбегу, то не знаю, какой будет моя жизнь дальше.

Я представляю, как мы отдаляемся друг от друга, когда дикий сексуальный пыл развеется, и мы просто скатимся в брак без любви.

То, что я чувствовала той ночью, было реальным, но я пришла к выводу, что Массимо в конечном итоге причинит мне боль. Физические раны можно исцелить. Эмоциональные раны — это уже другая история. Их исцелить сложнее. Я бы не сделала себе одолжения, поощряя эти чувства, которые я испытываю к нему.

Я бы навредила себе, если бы действительно влюбилась в него.

Такие ужасные мысли в день моей свадьбы. Я готовлю свое сердце, чтобы оно не любило моего мужа. Мы еще даже не произнесли наши клятвы, а я уже планирую, как разорвать самую простую из них.

Не поддавайся ему.

Не люби его.

Я окидываю взглядом скамьи, разглядывая гостей, одетых в свои лучшие наряды. Их здесь больше сотни человек. Смесь семьи с моей стороны и с его. У него здесь есть друзья и люди, которые на него работают. У меня нет друзей. Я уже знала, что Джейкоба и его семью не пригласят.

Я ищу своего отца.

Я вижу его сейчас. Я вижу папу. Вот он на первой скамье. Как и все остальные, он смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. Раскаяние и поражение в его глазах захватывают меня. На нем лицо беспомощного человека, который наблюдает, как его единственный ребенок женится на его враге.

Его глаза следят за мной, когда я прохожу мимо, и я клянусь, что вижу, как по его щеке скользит слеза. Я оглядываюсь назад и понимаю, что я права. Но он быстро вытирает ее тыльной стороной ладони.

Я поворачиваюсь к Массимо и вижу, что он смотрит на папу с тем суровым выражением, которое я ненавижу.

Я добираюсь до него на своих дрожащих ногах, и вот тогда он снова сосредотачивает свое внимание на мне.

Отец Де Лука начинает с приветствия наших гостей и сразу переходит к благословению нас. Нервы переполняют меня, и я обнаруживаю, что переключаюсь на автопилот. Я не была на многих свадьбах, но я знаю, что наша будет быстрой.

Когда священник заканчивает благословлять наш брак и я понимаю, что пришло время произнести клятвы, серьезность того, что я делаю, обрушивается на меня с полной силой.

Я выхожу замуж. Я. Я выхожу замуж за этого мужчину, который перевернул мой мир во всех отношениях, кроме того, каким он должен был быть.

Мы женимся. Я буду его женой, а он будет моим мужем.

Даже если мне удастся сбежать, эти вещи не изменятся, пока смерть не разлучит нас.

— Когда будешь готов, можешь произнести обеты, — говорит отец Де Лука, прорезая мои мысли. Сначала он смотрит на Массимо, который выпрямляется и начинает произносить обеты.

— Я, Массимо Д'Агостино, беру тебя, Эмелия Балестери, в жены. Я обещаю быть верным тебе в хорошие времена и в плохие, в болезни и здравии. Я буду чтить тебя во все дни моей жизни.

Я делаю небольшой вдох и сосредотачиваюсь на том, что мне следует сказать.

— Я, Эмелия Балестери, беру тебя, Массимо Д'Агостино, в мужья. Я обещаю быть верной тебе в хорошие времена, в болезни и здравии. Я буду чтить тебя во все дни моей жизни.

Отец Де Лука улыбается и переключает внимание на Массимо. — Берешь ли ты, Массимо Д'Агостино, Эмелию Д'Агостино в законные жены, чтобы иметь и оберегать ее с этого дня и впредь, в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, любить и лелеять, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — говорит Массимо. Интересно, собирается ли он сдержать эту клятву, данную мне. Интересно, сколько у него будет женщин. Будет ли он все еще с Габриэллой? По крайней мере, ее здесь нет.

— Берешь ли ты, Эмелия Балестери, Массимо в законные мужья, чтобы быть с ним и оберегать его с этого дня и впредь, в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, любить и лелеять, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — говорю я. Наступает момент, когда Массимо и я смотрим друг на друга.

Не…

Это слово преследует меня, и мое сердце сжимается.

Не люби его. Не влюбляйся в него. В наших клятвах не было ни слова о любви. Это было сделано им намеренно.

Осознание этого заставляет меня ненавидеть его так сильно, что мне хотелось бы выбежать через эту дверь и спастись.

Тристан выходит вперед с кольцами. Отец Де Лука благословляет мое и передает его Массимо.

Массимо берет мою руку и говорит:

— Я принимаю это кольцо в знак нашего союза и верности во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Он надевает мне кольцо на палец. Я делаю то же самое, когда отец Де Лукка дает мне свое кольцо.

— Я объявляю вас мужем и женой, — заявляет отец Де Лука. Я смотрю на него, словно не могу поверить в то, что он говорит. Вот так я стала Эмелией Д'Агостино. — Теперь вы можете поцеловать невесту.

Массимо наклоняется вперед и целует меня. Его поцелуи всегда кажутся мне реальными, как будто это мы, как будто он действительно хочет поцеловать меня. Но этот поцелуй должен быть тем, что имеет значение, но я ничего не чувствую. Я не чувствую его нигде. Даже его губы холодные.

Он отстраняется и берет меня за руку, чтобы увести, пока все встают и аплодируют.

Внезапно крик сзади привлекает мое внимание. Он около двери. Какая-то суматоха. Я смотрю вперед, чтобы увидеть, что происходит.

— Я возражаю! — раздается сдавленный крик знакомого мне голоса.

Джейкоб?

Массимо и я останавливаемся, когда Джейкоб появляется в поле зрения, сражаясь с охранниками. Он кричит одни и те же два слова снова и снова.

Я возражаю.

Кровь стынет в жилах. Лед сворачивается в животе, когда я смотрю на Массимо и вижу, как его черты лица темнеют от ярости.

О Боже. Нет.

Крики Джейкоба привлекли внимание всех в церкви. Он не знал, какой опасности он себя подвергает, делая это. Или, может быть, знал. Он мой лучший друг. Он сделает для меня все, что угодно, несмотря ни на что.

Он вбегает, и мужчины бросаются на него с оружием. Я отпускаю руку Массимо и бегу со всем, что во мне есть, бросаясь перед Джейкобом.

— Нет, пожалуйста, не убивайте его! — воплю я.

Джейкоб хватает меня за руку, на его лице паника. Испуг. Больше, чем я когда-либо видела на его лице. Он держится за меня так крепко, что становится больно.

— Ты в опасности, Эмелия. Если ты останешься с ним, ты будешь в опасности, — кричит он. Камень падает мне в живот.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Оставь его. Беги. Он и его Синдикат не смогут спасти тебя.

Боже мой.

Синдикат? Он знает о синдикате.

Я не могу спросить его больше ни о чем. Кто-то хватает меня сзади. Это Мэнни. Снова он.

Охранники снова наводят оружие, когда Массимо и его братья выходят вперед.

— Уведите его отсюда, — командует Массимо, и охранники хватают Джейкоба.

— Беги, Эмелия, беги далеко-далеко, — кричит Джейкоб, когда стражники уводят его обратно тем же путем, которым он пришел. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Его голос разносится по церкви вместе с шепотом потрясенных гостей. Голос Джейкоба — это все, что я слышу, пока большая дубовая дверь не закрывается и не поглощает весь остальной звук.

Я тебя люблю…

Похоже на продолжение того разговора, который мы вели в закусочной. Вот что он хотел мне сказать. Теперь, когда он, в худшем из возможных мест, что теперь будет?

Массимо смотрит на меня, и я снова вижу ярость. Его руки сжаты в кулаки по бокам. Он не тот человек, которого можно смутить так, как только что сделал Джейкоб. Никто бы не посмел, но Джейкоб пытался предупредить меня, что я в опасности. Опасность придет ко мне, если я останусь с Массимо.

— Отведи ее домой, — приказывает Массимо Мэнни, и прежде чем я успеваю моргнуть, меня уносят.

Мое сердце сжимается, когда Массимо идет вперед, а его братья следуют за ним, по пустой тропе, оставленной Джейкобом и охранниками. Он идет за ними.

Боже мой...

Что Массимо сделает с Джейкобом?

— Массимо, нет! — кричу я. Глаза слезятся.

Он не оглядывается назад. Он продолжает идти, как ангел смерти, сопровождаемый тремя своими братьями.

— Массимо... — плачу я.

Он собирается причинить ему боль.

Я уверена, что он это сделает…

В конце концов, разве я уже не знаю, что Массимо — дьявол.

Мой муж — чудовище, которое не задумываясь хладнокровно убьет моего лучшего друга.

Последнее, что я вижу, лицо моего отца, когда Мэнни несет меня через дверь, и она закрывается.

Глава Двадцать Шестая

Массимо

Я бью этого ублюдка кулаком в живот. Он пытается согнуться пополам, но мои солдаты его удерживают.

Я уже изуродовал его лицо. Это я изо всех сил стараюсь не убить его задницу.

Действуй и покажи свой гнев, а потом задавай вопросы.

И, боже мой, у меня есть вопросы к этому маленькому придурку.

— Стой... — вопит Джейкоб. Тристан бросает на меня суровый взгляд.

Однако Андреас и Доминик находятся по другую сторону моей стороны и, похоже, выступают за избиение.

Какого хрена я должен хорошо себя вести после этого маленького представления? При обычных обстоятельствах я бы пустил пулю в голову этому ублюдку прямо там, в церкви. Конечно, я сделал это не из-за нее... Эмелии. И, черт возьми, отец Де Лука никогда раньше не видел, как я убиваю.

Я не собирался убивать этого парня на священной земле, на глазах у всех.

Вывести его на улицу — это немного лучше, но все равно плохо.

— Стой? Серьёзно? — рычу я и вытаскиваю пистолет. Я бью его по лицу тыльной стороной. Кожа мгновенно трескается, и кровь льётся по его щеке. — Ты, ублюдок. Похоже, ты не знаешь, кто я. Или, может быть, ты ищешь смерти. Ты думаешь, что можешь просто ворваться на мою свадьбу и сделать то, что ты мне только что насолил, и остаться в живых, чтобы рассказать об этом?

Надо отдать должное этому парню. Может, у него яиц больше, чем у меня. В конце концов, он только что признался в любви моей жене с крыши, чтобы все слышали.

— Мне все равно, кто ты, Массимо Д'Агостино, — отвечает он сквозь кровь, текущую из зубов. — Убей меня, если хочешь. Все, что меня волнует - это она. Этот брак был не настоящим. Ты увез ее и разбил ее мечты. Она должна была быть во Флоренции, а не здесь в этот день, чтобы выйти за тебя замуж.

Я ударил его снова, но на этот раз я ударил его потому, что он прав.

Он пускает еще больше крови и начинает задыхаться, но смотрит на меня прямо в упор. Я не знаю, что бесит меня больше. Тот факт, что он любит мою девочку, или то, что он любит ее так сильно, что готов подвергнуть себя опасности и умереть за нее.

— Думаешь, ты смелый? — спрашиваю я. Это бесполезный вопрос.

— Мне все равно. Она в опасности, а когда придет опасность, она заберет всех вас. Ваш Синдикат ничего не сможет сделать против людей, которые придут за вами. Вы умрете, и я не хочу, чтобы она пошла ко дну вместе с вами.

— О чем ты говоришь? — Этот ублюдок что-то знает. Что-то, что заставило его рискнуть жизнью, чтобы попытаться спасти Эмелию.

— Найди свою собственную информацию, — кричит он, пытаясь пнуть меня.

Я принимаю удар, чтобы наброситься на него. Охранники роняют его, когда я это делаю, и я наношу ему двойной удар в лицо. Я почти готов надрать ему задницу, но сдерживаюсь. Господи Иисусе, разве я когда-нибудь сдерживался? Он не может сказать мне то, что мне нужно знать, если я слишком сильно его изуродую. Вместо этого я хватаю его за лицо и держу его челюсть, чтобы он мог посмотреть мне в глаза и увидеть, что я настроен серьезно и мне нужно знать то, что знает он.

Он может вести себя как наглец, если захочет, но посмотрим, что он скажет, когда я сломаю ему челюсть за то, что он на меня пописал.

— Послушай меня, ты, мелкий засранец, — начинаю я и стискиваю зубы. — Ты скажи мне то, что мне нужно знать прямо сейчас. Если ты, черт возьми, любишь Эмелию так, как говоришь, ты мне все расскажешь. Расскажи мне, чтобы я мог ее защитить.

Должно быть, это чудо, которое с нами происходит, но его взгляд несколько смягчается, и он, кажется, менее непреклонен в своем стремлении удерживать информацию.

— Здесь присутствуют члены Круга Теней, — говорит он, и этого достаточно. Мне не нужно смотреть на братьев, чтобы понять, что они напряглись при упоминании группы. — Там был парень. Русский парень. Он разговаривал в баре в метро. Я услышал разговор, который не должен был слышать.

— Как он выглядел?

— Длинные черные волосы и татуировка в виде змеи на лице, огненный герб Теней, вытатуированный на щеке.

Влад.

— Что он сказал? — спрашиваю я.

— Он сказал, что заберет то, что ты у него украл, — отвечает Джейкоб.

Я отпускаю Джейкоба и прищуриваюсь. Какого хрена он мне говорит?

Украл?

Я?

Я ничего не крал.

— Я ничего у него не крал, — хрипло говорю я.

— Он думает по-другому. Он сказал, что заберет свое обратно и с удовольствием убьет тебя, твою семью и всех, кто с тобой связан, когда план будет выполнен. Он сказал, что ты можешь искать его сколько хочешь. Ты его не найдешь, но он придет за тобой, когда будет готов.

— В каком баре ты был? — спрашиваю я.

— Ворон. Я видел его там уже три раза.

Я с силой прикусываю задние зубы. Этот чертов бар, место, где я был уже дважды с тех пор, как мы узнали о возвращении Влада. Никто ничего не знал, хотя Влад был там трижды. Ложь. Они за это заплатят.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Вчера вечером. Мигель, владелец, разговаривал с ним, — объясняет Джейкоб.

Я стою и смотрю на Джейкоба. Он смотрит на меня так, будто не знает, чего ожидать. Мои братья делают то же самое. То, что я собираюсь сделать, совершенно неожиданно.

— Вставай и проваливай. Не говори никому ни хрена. Этого разговора никогда не было.

Теперь он смотрит на меня так, словно не может поверить, что я его не убил.

Он встает и продолжает смотреть.

— Что ты сделаешь? Ты же знаешь, что эти люди выше тебя. Они убийцы, которые работают по-другому. Слишком сильны даже для синдиката.

— Не беспокойтесь обо мне.

— Эмелия… что с ней? — Его брови сошлись на переносице.

Жестокая улыбка поднимает уголки моего рта.

— Моя жена, не твоя забота. Теперь она моя, и если я увижу тебя снова, ты мертв. И любой другой, кто тебе дорог, тоже. — Его глаза широко распахиваются, когда я говорю это. Этот дурак никогда не думал о своей семье. — Считай, что тебе повезло, что ты проявил неуважение ко мне и был единственным парнем, который ушел. А теперь иди.

Ему определенно повезло. Повезло, что мои чувства к Эмелии настолько сильны, что я не смог причинить ему больше боли, чем причинил.

Джейкоб знает, что больше не стоит мне ничего говорить. Я смотрю, как он ковыляет прочь.

Я поворачиваюсь к охранникам, как только он заворачивает за угол переулка, и больше его не вижу.

— Уйди с глаз моих и убедись, что с моей женой все в порядке, — приказываю я.

Жена…

У меня теперь есть жена. И какой способ начать наш брак, когда другой мужчина говорит единственной женщине, с которой я когда-либо был близок, что он ее любит. И это дерьмо.

Охранники двигаются, и я поворачиваюсь к своим братьям. Они все выглядят готовыми убивать.

Па задержался, чтобы пойти домой с Эмелией. Хотел бы я, чтобы он был здесь сейчас.

— Что, черт возьми, Влад мог подумать, что ты украл? — спрашивает Тристан.

— Я, блядь, не знаю, — отвечаю я. Я не могу придумать, что это может быть за чертовщина. — Мне нужно его найти.

— Мы искали этого придурка везде, — добавляет Андреас. — Что, черт возьми, он задумал?

— Что бы это ни было, мы не должны были знать, что он жив, — говорю я, тяжело сглатывая. — А потом его увидел Пьербо. Он знает, что мы его ищем, и причина, по которой мы не можем его найти, этот план. У него есть помощники. Люди, которые могут помочь ему оставаться скрытым.

— Что теперь? Если никто не говорит, значит, они нас недостаточно боятся, — говорит Доминик.

Кровь кипит. Я уже знаю ответ на этот вопрос.

Всегда одно и то же.

Будьте безжалостны и бессердечны.

— Я думаю, пришло время это исправить, и мы знаем, с чего начать.

Ворон.

Я поворачиваюсь и иду по переулку. Мои братья следуют за мной.

Кровь окрасит улицы еще до захода солнца.

Я вхожу в дом с пятнами крови на лице. Уже поздно, около девяти.

Па выходит из гостиной, выглядя обеспокоенным. Я отправил ему сообщение ранее, дав знать, что происходит. Присцилла выходит из кухни и останавливается, увидев меня, затем поворачивается обратно, как обычно, чтобы схватить что-нибудь, чтобы отмыть меня.

В тишине я возвращаюсь в комнату с папой и снимаю рубашку.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Нет. Ни черта. Я ничего не получил. Ничего, кроме крови владельца Ворона на моих руках и кучи людей, которые сбежали.

Не можешь говорить, беги. Я их не виню. Многим угрожали бы жизнями их семей, если бы они заговорили.

— Сосредоточься, мой мальчик. Сосредоточься на том, что нам нужно. Все, что мы можем сделать, это держать глаза открытыми и смотреть вокруг.

— Да. Это иронично. Я думал, что, взяв Эмелию и связавшись с Риккардо, я не буду чувствовать себя бесполезным, беспомощным или бессильным.

Это первый раз, когда я действительно это почувствовал.

— Папа, я не могу просто сидеть и ждать.

— Нет, конечно, нет, но и сходить с ума, глядя, тоже нельзя. Нужно сохранять спокойствие и сосредоточенность.

Я провожу рукой по волосам и думаю об Эмелии.

— Как она?

Па вздыхает. — Нехорошо. Думаю, тебе стоит пойти к ней.

— Да.

Присцилла заходит с миской теплой воды и какими-то тряпками и оставляет нас. Я начинаю смывать с себя кровь. Я собираюсь долго принимать душ, но сначала хочу увидеть Эмелию. И я не хочу, чтобы она увидела меня со следами смерти на теле. Первое, что она подумает, что я что-то сделал с Джейкобом.

— Я собираюсь уходить. Позвони мне, если что-то случится. Извини за сегодняшнее дерьмо, сынок. — Папа успокаивающе кладет руку мне на плечо.

— Спасибо. По крайней мере, я знаю больше, чем вчера.

Па кивает и уходит.

Я поднимаюсь наверх и готовлюсь к ссоре с Эмелией, которая мне не нужна.

Когда я вхожу, она оказывается в том же беспорядке, в котором я ее и ожидал. Она все еще одета в свое свадебное платье и сидит в углу комнаты, прислонившись спиной к стене. Слезы заставили макияж струиться по ее лицу.

— Ты причинил ему боль? — спрашивает она.

Я медлю с ответом, что ранит ее еще больше. Мне не нравится причинять ей боль, но что насчет меня? Какого хрена я должен чувствовать к Джейкобу? Я не уверен, что у нее нет к нему чувств.

Посмотрите на нее. Беспорядок из-за... кем он был? Потенциальным любовником. Я просто оказался первым.

— Массимо, — кричит она. Ее голос пронзает меня.

— Я не причинил вреда твоему маленькому парню, Эмелия. Я хотел, но не сделал этого. Вместо того, чтобы убить его за то, что он посмел позорить меня, я немного побил его и отправил восвояси. — Хотел бы я, чтобы в моем голосе не было столько эмоций.

— Избил его? Что именно ты сделал? Что это значит? — Она выглядит напуганной.

— У него нет ни одного потерянного зуба.

Ее руки сжаты в кулаки.

— Ты такой придурок. Что с тобой?

Я вижу красный. Это цвет, который я вижу перед собой, и это первый раз, когда это происходит с ней. Я не знаю, как она может спрашивать меня о таком дерьме.

— А что, черт возьми, ты ожидала? Ты думаешь, то, что он сделал, было нормально? — бросаю я в ответ.

— Нет, это было не нормально. Конечно, это было не нормально. Но разве тебе нужно было его бить? Он мой лучший друг.

Господи Иисусе, я не могу сейчас с ней разговаривать. — Поправка, он твой бывший друг. Ты больше никогда не увидишь этого ублюдка.

— Ты не можешь указывать мне, что делать, — утверждает она. Кажется, она окончательно забыла, как все устроено.

— Да, могу. Когда я в последний раз проверял, ты моя. Ты моя жена, Эмелия, и ты не будешь проявлять ко мне неуважение с этим мальчиком. Посмотрим, как тебе понравится, когда все поменяется.

Ее глаза расширяются. Я знаю, что был мудаком, когда говорил это, но сейчас мне все равно. Я пытался научиться быть нежным с ней, но это не работает, поэтому я буду играть жестко.

— Когда? — спрашивает она. — Когда ситуация изменится, Массимо?

Хорошо... пусть волнуется, что я изменю. Но шутка, блядь, на мне. Даже если бы я хотел, я бы не смог ей изменить. Но ей это знать не обязательно. Она может вариться в своих мыслях.

Я слишком возбужден от ярости и ревности, чтобы быть рядом с ней, поэтому я поворачиваюсь и ухожу. Прежде чем я дохожу до двери, я слышу, как что-то ломается. Я оборачиваюсь и вижу, что она разбила вазу о стену.

— Куда ты идешь? — требует она, но я не отвечаю. — Ты идешь к ней? Габриэлле?

Я ухожу и закрываю дверь. Выйдя наружу, я слышу, как она срывается, но продолжаю идти.

Свою первую брачную ночь я провожу в стрип-клубе.

В офисе.

Я заказываю пиццу и пиво и смотрю классические фильмы, пока не засыпаю за столом.

На следующий день рано утром меня будит телефон. Он жужжит прямо у моей головы на столе. Это Тристан.

— Эй, чувак, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал как дерьмо.

— Эй, у нас проблема, — отвечает он.

Я резко выпрямляюсь. Мои первые мысли — об Эмелии.

— С Эмелией все в порядке? — выпаливаю я. Это глупый вопрос, ведь я должен быть с ней.

— Это не она, а ее друг. Он мертв.

У меня пересыхает во рту.

— Что? —Я встаю, сбивая коробку с пиццей на пол.

— Сотрудник полиции сказал, что его нашли в переулке Ворона.

Глава Двадцать Седьмая

Эмелия

Как только я вижу лицо Массимо, я понимаю, что что-то не так.

Что-то случилось.

Взгляда его глаз и бледность его оливковой кожи достаточно, чтобы заставить меня отбросить в сторону свою ярость по поводу того, где он провел нашу первую брачную ночь.

Уже поздний вечер, и он только что вернулся домой. Я проигнорировала тот факт, что его волосы неряшливы, как если бы он провел ночь в постели с той женщиной.

Он заходит в спальню, подходит прямо ко мне у окна и берет меня за руки.

Он удерживает мой взгляд. Я точно знаю, что случилось что-то очень плохое.

— Что случилось? — спрашиваю я, боясь услышать это, не зная, что он собирается мне сказать, чтобы сломать меня.

— Мне жаль, — говорит он. — Мне так жаль, Эмелия. Произошло кое-что плохое.

Я смотрю на него, пытаясь предугадать, что он собирается сказать. Он не выглядел бы таким сломленным, если бы что-то случилось с моим отцом, и я не думаю, что он выглядел бы так, если бы он изменил мне.

Я не думаю, что он бы извинился. Если подумать, я не могу вспомнить, чтобы он когда-либо говорил это слово.

— Что случилось? — снова спрашиваю я.

— Это… Джейкоб.

Я выдергиваю свою руку из его, и дыхание слетает с моих губ.

— Джейкоб... Что случилось с Джейкобом? Ты сказал, что отпустил его.

— Верно. Я отпустил его, но я не знаю, что случилось. Мне позвонили сегодня утром, эм... Эмелия, он умер.

Колени подгибаются, и я падаю на землю с открытым ртом. Гамма эмоций захлестывает мое тело, и шок пролетает сквозь меня, врезаясь в каждую щель моего существа.

— Нет... нет, — качаю я головой.

Он опускается на землю и смотрит на меня. — Мне жаль...

Мои руки взлетают ко рту, и слезы подступают к горлу.

Джейкоб.

Мой Джейкоб умер?

Это не может быть правдой.

— Он не может быть мертв. Ты же мне говорил... — Мой голос срывается, когда я вспоминаю с идеальной ясностью, что сказал мне Массимо. — Ты чудовище. Ты говорил мне, что я больше никогда его не увижу. Ты это имел в виду?

Когда он ушел отсюда вчера вечером, он выглядел разъяренным, готовым убивать. Я отступаю от него на руках, пока не могу стоять, затем отступаю с его пути.

— Нет. Я его не убивал. Его застрелили. Он был… там, где ему не следовало быть, и знал то, чего не должен был знать.

Я плачу сильнее. Бедный Джейкоб.

Это не может быть правдой. Мой бедный друг. И почему он умер? Из-за меня.

Массимо тянется ко мне, чтобы прикоснуться, но я отстраняюсь.

— Где ты был? Как удобно, что ты бросил меня после того, как мы поссорились, а потом мой лучший друг сегодня оказался мертвым?

— Я был в клубе всю ночь.

— Клуб. Ты правда ходил в клуб в нашу первую брачную ночь? — кричу я.

— Мой клуб. Renovatio.

Мои глаза широко распахнулись. Я знаю этот клуб, не потому что я когда-либо там была, и не потому что я знала, что он принадлежит ему. Я слышала, как друзья Джейкоба говорили о нем. Это стрип-клуб.

Я поднимаю руку и бью его с такой силой, что на моих пальцах остается след, как в тот день несколько недель назад.

— Ты ублюдок. Даже не прожил целый день в браке, и все испортил. Я тебя ненавижу. Я не должна была тебя знать. Я не понимаю, почему ты не мог найти другой способ отомстить моему отцу.

Мне все равно, что я ему говорю. Моя душа разбита. Мой лучший друг мертв. Джейкоб пытался предупредить меня, что я в опасности, а теперь он мертв.

— Эмелия... — Он тянется ко мне, но я отскакиваю от него.

— Отвали от меня. Убирайся к черту.

Дверь открывается, и Кэндис стоит там, заглядывая, чтобы увидеть, что происходит. Я бегу прямо в ее объятия и плачу, чувствуя, как мое тело ломается, когда я думаю о Джейкобе.

Он мертв. Я не могу в это поверить. Я просто не могу.

И это моя вина.

Это моя вина, что его больше нет.

Я слышу его слова сейчас. Он говорит мне, что любит меня. Я ничего не сказала в ответ. Я не могла, потому что я отдала не тому мужчине свою любовь.

Монстру.

— Хочешь еще? — спрашивает Кэндис, глядя на пустую чашку горячего шоколада.

Она сделала его очень сладким, а Присцилла испекла печенье. Они обе говорили, что сладкое полезно при шоке. Мама говорила то же самое.

— Нет, — хриплю я. Больно говорить.

Мы уже несколько часов на террасе. Я уже съела коробку салфеток и тарелку печенья, которое, как я знаю, было вкусным, но у меня не тот вкус, и я не смогла почувствовать сладость.

Я ела только для того, чтобы чем-то занять руки, и жевание, казалось, отвлекало меня от боли утраты.

— Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

— Нет, спасибо, что посидела со мной. У меня... не так много друзей. У меня был только он. Всю мою жизнь нас было только двое.

— Я понимаю. Мне так жаль, что его больше нет. Мне так жаль, — говорит она.

Она знает, что я думаю, что это сделал Массимо. Она также знает, что я знаю, что она не верит, что он это сделал.

— Спасибо.

— Эмелия, поговори со мной. Я думаю, это единственный день, когда ты можешь поговорить со мной по-настоящему, и ни единого слова не будет сказано против нас обоих.

Я опускаю голову и подношу руки, как будто пытаюсь удержать остаток своего сердца вместе. Когда я смотрю на нее, я не вижу ничего, кроме искренней заботы в ее глазах.

— Я просто хотела бы никогда не ввязываться в эту историю. Джейкоб был бы жив. Он был из нашего мира. Он знал, что не стоит делать определенные вещи, но он был напуган, потому что думал, что я в опасности. Он бы сделал для меня все, что угодно.

— Ты не можешь винить себя, Эмелия. Если он был из нашего мира, то он знал, чем рискует и ты не можешь винить себя за то, что не можешь контролировать.

— Я просто чувствую себя ужасно. — Я смотрю на Кэндис и решаю задать вопрос, который крутится у меня в голове, о Массимо. Может быть, я просто не хочу верить, что он мог причинить мне такую боль. — Ты не думаешь, что Массимо убил его?

Она качает головой.

— Я не знаю. Может быть, если бы это было несколько недель назад, то да, до того, как он узнал тебя, я бы не задавалась этим вопросом. Это было бы моей первой мыслью. Что-то изменилось в нем, когда ты появилась. Да, он был трудным, и да, с ним все еще трудно иметь дело, но... я не думаю, что он убил его. Это причинило бы тебе слишком много боли.

Я качаю головой. — Он обо мне так не думает.

— Я не могу говорить об этом, но я знаю его достаточно долго, чтобы знать его как человека. Я не согласна с большинством вещей, которые он делает, но если есть что-то, в чем ты можешь рассчитывать на Массимо, так это то, что он говорит правду. Либо он скажет тебе правду, либо ничего не скажет. Это его единственное спасительное достоинство. Он не лжец.

Я сжимаю губы и смотрю на море, а легкий бриз касается моих щек.

Массимо не лжец…

Я сейчас не могу думать и осмысливать что-либо, даже если я знаю, что она права.

За все время, что я знаю Массимо, он ни разу мне не лгал.

Сон так и не пришел прошлой ночью. Я провела время, перечитывая сообщения Джейкоба.

На которые я так и не ответила.

Все сто.

Я пошла в комнату и села у окна, не двигаясь, за исключением тех случаев, когда нужно было сходить в туалет и попить воды.

Массимо не вернулся, чтобы увидеть меня. Я даже не знаю, был ли он дома или ушел и вернулся в свой клуб. Боже... Я не могу поверить, что он владеет этим клубом.

Я выбрасываю все это из головы. Такое дерьмо ничего не значит, учитывая то, что случилось с Джейкобом.

Мне нужно увидеть его семью. Даже если мне придется переплыть море, я должна увидеть их, увидеть, как они. Я могу представить, как его родители и братья были опустошены. Все его любили.

Дверь скрипит и открывается. Я оглядываюсь и вижу, как входит мой дорогой муж.

Итак, он здесь.

Я приняла в уме, что, возможно, он не убивал Джейкоба, но я все еще злюсь, потому что это все еще его вина. Он подходит ко мне, пока я смотрю на него. Я не знаю, о чем мы будем спорить сегодня. Но я хочу подробностей. Я хочу знать больше.

— Я пришел проверить тебя, — говорит он.

— Ты только что вернулся из клуба? Ты опять был там всю ночь? — спрашиваю я, не в силах скрыть ярость в своем тоне.

—В ту ночь я был один. Я пошел в свой офис и пробыл там всю ночь. У меня есть кадры, где я был там, но я не собираюсь заходить так далеко. Когда я тебе что-то рассказываю, я ожидаю, что ты мне поверишь, — говорит он холодно и ровно.

Я отвожу от него взгляд. Однако он предпочитает сесть передо мной, чтобы я не могла скрыться от его жесткого голубого взгляда.

— Я не убивал его, Эмелия, — говорит он. — У меня нет алиби относительно предполагаемого времени смерти, потому что я был за рулем, так что если только камера не засняла меня по дороге в клуб, я немного влип, когда дело доходит до того, веришь ли ты мне или нет, но это мое слово. Когда я сказал, что ты больше его не увидишь, я не это имел в виду. Могу ли я попросить тебя подумать о том, что я говорю? — Его взгляд цепляется за мой.

Я вдыхаю и медленно киваю. Я пока не готова быть с ним в порядке, потому что все далеко не в порядке. Мы никогда не были в порядке с самого начала.

— Что тебе нужно? — спрашивает он.

— Мне нужно больше информации. Ты сказал, что он был там, где ему не положено быть, и знал то, чего ему не следовало.

— Эмелия, я хочу дать тебе некоторый контекст. Но больше я тебе ничего сказать не могу.

— Почему?

— Есть причина, по которой мы не пускаем женщин в бизнес. Есть вещи, о которых вам не следует знать.

Я уже слышала эту мантру раньше, когда моя мать задавала вопросы моему отцу.

— Убил бы его Синдикат? Я хочу это знать.

— Нет. Я так не думаю. Но я изучаю этот вопрос.

Я выдерживаю его взгляд. Услышав это, я снимаю напряжение.

— Спасибо... Могу ли я увидеть его семью? Пожалуйста. Они мне как родные. Я просто хочу их увидеть.

— Да. — Это первое, на что он так быстро согласился. — Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет. Спасибо, но, может быть, мне лучше пойти одной, если ты не против.

— Хорошо, но тебе придется идти с охранниками. Сейчас самое время быть осторожнее, чем когда-либо.

Я не могу с этим спорить.

Глава Двадцать Восьмая

Массимо

Я вздыхаю от разочарования, когда переступаю порог дома и снимаю куртку. Еще даже не полдень, а в голове уже все в хреновом беспорядке. Мы с ребятами бродили по улицам, пытаясь получить ответы и придумывая всякую хрень. Теперь становится совершенно ясно, что мы ничего не найдем, пока беда не придет за нами.

Еще до того, как Джейкоб подтвердил, что мне есть о чем беспокоиться, я уже был взбешен из-за Влада. А потом Джейкоб сам себя убил.

Жестоко думать об этом таким образом, но что еще я должен думать?

Даже после того, как я сказал ему убираться и держать голову подальше от дерьма, он, должно быть, вернулся в Ворон, чтобы шпионить. Потом Влад догнал его.

Я захожу в зал и вижу Кэндис в гостиной, полирующую мебель. Иногда мне становится грустно, что она не может двигаться дальше, чтобы стать той, кем ей суждено быть.

После того, как ее родители были убиты, она стала другой. Ее семья всегда работала на мою в каком-то смысле, но она никогда не должна была оказаться в моем доме, полируя что-либо. Когда она пошла в колледж, она жила здесь, хотя ей это было не нужно. Я думал, что если дать ей смешную сумму денег, она уедет. Но дело не в деньгах, когда дело касается ее. Дело в страхе той ночи. Она бы тоже умерла. Этот тип страха оставляет тебя со всяким дерьмом и тревогой. Вот что случилось с ней. Она чувствует себя в безопасности только со мной. Ее семья всегда была верна нам, даже после того, как мы все потеряли. Так что это мой способ помочь ей.

Я вхожу, и она бросает на меня тот самый презрительный взгляд, который она носит с самого момента свадьбы.

Я наклоняю голову набок и качаю ею. Она игнорирует меня и снова смотрит на вазу, которую собиралась протереть.

— Пожалуйста, перестань так делать? — спрашиваю я.

— Что перестать делать, сэр?

— Вести себя так, будто ты мой слуга. Мы слишком долго знаем друг друга, чтобы вести себя так.

— В наши дни нужно бояться говорить, можно умереть. — Она по-прежнему не смотрит на меня.

Я подхожу к ней, и она откладывает тряпку для пыли.

— Кэндис... говори все, что у тебя на уме.

— Лучше не надо, Массимо. Я бы предпочла, как обычно, оставить свои комментарии при себе, как я всегда и делала. Эмелия вернулась из семьи своего друга, и я не думаю, что все прошло хорошо. Лучше всего направь свои усилия на заботу о жене, а не обо мне.

Мои плечи опустились. Я надеялся, что Эмелия найдет утешение, увидев семью Джейкоба, но чего я ожидал? Они только что потеряли сына, и я уверен, что они слышали, что произошло на свадьбе. Они, вероятно, перекладывают вину на меня.

Но я все равно хочу поговорить с Кэндис. Она явно на меня расстроена.

— Что происходит, Кэндис? Поговори со мной, — настаиваю я.

— Ты изменился.

— Мне пришлось.

Она качает головой. — Нам всем приходится меняться, но это не значит, что нужно идти на крайние меры, чтобы быть жестокими. Тебе обязательно было идти в стрип-клуб в первую брачную ночь? Ты не мог просто пойти погулять или что-то в этом роде?

— Я там ничего не делал, — оправдываюсь я, но я понимаю, что она имеет в виду.

— Массимо, для тебя видеть этих голых женщин может быть настолько обыденным, что они кажутся частью мебели. Они там, как только ты входишь, — упрекает она. Я подавляю стон, вспоминая, как мне пришлось просить ее принести мне ключи от сейфа.

У меня была деловая встреча, с которой я не мог уйти. Она пришла, посмотрела место, увидела женщин и не разговаривала со мной неделю после этого. Она знает, что даже если я ничего не сделал, я увидел достаточно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — ухмыляюсь я. С вопросом о стрип-клубе я уже разобрался.

— Массимо, это не смешно. Твоя жена была в таком же ужасе, узнав, что у тебя есть стрип-клуб, как и узнав, что ты провел там ночь.

— Ну, может, ты будешь менее злиться, когда услышишь, что я отдал клуб Доминику. — Я поднимаю брови. Вчера я бросил ему ключи и вручил конверт с правоустанавливающим документом. Он там все равно больше, чем я.

Кэндис явно удивлена моим ответом.

— Ты что сделал?

— Ты меня слышала.

Теперь она выглядит гордой мной и хлопает меня по плечу. — Спасибо.

— За что? Я только что потерял четверть своего дохода.

— За то, что снова стал мальчиком, — отвечает она. Я знаю, что она имеет в виду. Она имеет в виду меня до того, как умерла мама. Я киваю ей. — Эмелия сидит на террасе.

— Я пойду к ней.

Втянув воздух, я оставляю ее и выхожу наружу. Когда я переступаю порог, порыв ветра развевает мои волосы, и пахнет так, будто приближается дождь.

Эмелия сидит на маленькой стене, прижав колени к груди. Я подхожу к ней, и она смотрит на меня. Солнце блестит на ее обручальном кольце, напоминая, что она моя жена. Напоминая о чувствах, которые я испытываю к ней и которые меня пугают.

Я сажусь рядом с ней, касаюсь ее плечом, и она слегка мне улыбается. Это скорее любезность. Но это говорит о том, что она, по крайней мере, готова со мной поговорить.

— Привет, — говорит она.

— Привет. Кэндис сказала, что твой визит к семье Джейкоба прошел не очень хорошо. Что случилось?

Она смотрит на море, выглядя потерянной. Ее губы дрожат, а кожа бледнеет.

— Они не хотели, чтобы я была там. Его мать... она не хотела, чтобы я была в доме. Его отец вышел и попросил меня уйти. У меня было чувство, что он не возражал бы против того, чтобы я была там, но это была она. Я слышала ее. Она кричала и плакала, зовя своего сына. Она сказала, что это я виновата, что он умер.

— Это не твоя вина, — говорю я.

Она оглядывается на меня. — Возможно, я не нажимала на курок, но он делал то, что делал, из-за меня. Я знаю, что не могу винить себя. Я знаю, что ничего не могла сделать, но мне так плохо. Теперь его мать винит меня. Она думает, что ты убил его. Я сказала им, что ты этого не делал.

— Ты мне веришь.

Она медленно кивает. — Ты никогда мне не лгал.

— Нет. Я этого не лгал не начну сейчас.

— Похороны на следующей неделе. Они не захотят, чтобы я там была.

— Ты хочешь пойти? Ты справишься? — спрашиваю я.

— Я должна быть там. Я не могу с этим справиться, но я должна быть там.

— Тогда я пойду с тобой.

— Спасибо, но они возненавидят меня еще больше, если я приведу тебя.

— Это не имеет значения. Мнение людей не имеет значения в такие времена. Важно то, для кого ты там. Ты идешь ради Джейкоба, а не его семьи. И я лично отвезу тебя туда, чтобы убедиться, что ты сможешь попрощаться с ним.

— Ты бы это сделал? — Ее взгляд отчаянно цепляется за мой.

— Да, — убежденно отвечаю я.

Я удивлен, когда она подходит ко мне и обнимает меня за шею, держась за меня, словно пытаясь набраться сил. Я обхватываю ее руками и притягиваю ближе, чтобы укутать ее в свои объятия, пока она кладет голову мне на грудь.

— Спасибо, Массимо, — шепчет она, хватая меня за рубашку. Я накрываю ее руку своей и тоже вижу свое кольцо.

Моё и её.

Когда я писал наши свадебные клятвы, я вычеркнул все следы слова любовь. В то время я думал о своей ненависти к ее отцу. Я не думал о ней.

Я должен был подумать.

Я обнимаю ее сейчас и снова оказываюсь на том этапе, когда я понимаю, что в тот момент, когда я приму свои чувства к ней, это либо сделает меня сильнее, либо сломает.

Это первый раз в моей жизни, когда я действительно не знаю, что делать.

Она дочь моего врага.

Любить ее неправильно. Но она кажется единственным хорошим в моей жизни.

Глава Двадцать Девятая

Эмелия

Идет дождь.

Массимо держит меня за руку, пока мы идем по дорожке к месту скорбящих.

Мы не пошли на церковную службу.

Не зная, что произойдет, мы просто пришли сюда. Глядя вперед, я благодарна, что успела поймать гроб до того, как они опустили Джейкоба в землю.

Как на моей свадьбе, я окидываю взглядом толпу в поисках отца, но его здесь нет. Я не уверена, потому ли это, что ему сказали не приходить. Может быть, Хелена, мать Джейкоба, тоже не хотела его здесь видеть. Я не знаю.

Священник заканчивает молитву, когда Хелена видит, что я приближаюсь. Она замирает, ее взгляд направлен на меня, заставляя всех смотреть на Массимо и на меня.

У меня в руке красная роза, которую я хочу подарить своему другу. Хочу попрощаться как следует. Тогда она больше меня не увидит.

Я понимаю ее горе и ее боль. Я понимаю, что она расстроена из-за меня, но я не позволю ей сделать так, чтобы мне стало еще хуже, чем я уже себя чувствую.

Я смотрю на Массимо, который останавливает меня прямо перед толпой.

Он опускает голову, и прядь волос падает ему на глаза. — Из уважения я буду держаться на расстоянии. Я буду стоять здесь, и если кто-то что-то скажет тебе, позвони мне. Ты поняла? — говорит он, бросая жесткий взгляд между мной и семьей.

— Да… Спасибо, что ты здесь со мной.

— Не упоминай об этом.

Он отпускает мою руку, и я продолжаю идти дальше. Я направляюсь прямо к Хелене, но Билл, отец Джейкоба, делает шаг вперед, вероятно, готовясь попросить меня уйти.

— Эмелия... — говорит он, но я останавливаю его. Я решительно качаю головой и смотрю на него сверху вниз.

— Нет, не говорите мне уходить. Не делайте этого. Все вы. — Я смотрю на каждого члена семьи Джейкоба и некоторых его кузенов, тетушек и дядей, которых я знаю. — Все вы знаете меня. Вы знаете меня с тех пор, как я родилась, и вы знаете, как близко я была к Джейкобу. Вы знаете, что я должна быть здесь. Вы не можете сказать мне уходить.

— А что с ним? — Хелена указывает на Массимо. — Ты скажешь то же самое о нем? Твоем муже?

Мне все еще странно думать о Массимо как о моем муже, но сейчас он впервые чувствуется таковым.

— Он не убивал Джейкоба, Хелена. Неважно, во что ты веришь. Он здесь, чтобы поддержать меня, а я здесь, чтобы попрощаться. Я сделаю это, а потом уйду. Ты больше никогда меня не увидишь. — Трудно сказать такое женщине, которая была мне близка, как моя собственная мать. Но еще труднее заставить ее смотреть на меня такой, какая она есть.

Отвернувшись от нее, я смотрю на блестящий каштановый гроб, где навеки покоится мой лучший друг. Я никогда не думала, что переживу этот день. У Джейкоба было так много всего, ради чего стоило жить. Он ушел слишком рано.

Я подхожу к нему и кладу розу на крышку гроба.

— Спасибо, что ты мой друг… Спасибо, что ты был тем, кем ты был. Спасибо, что ты был всем. Я тоже тебя люблю, — говорю я и кладу руку на прохладную поверхность дерева.

Я стою так несколько мгновений. Потом до меня доходит, что его больше нет. Мои ноги начинают трястись, и я дрожу.

Когда теплые пальцы ласкают мои, я поднимаю голову и обнаруживаю, что пристально смотрю в яркие голубые глаза Массимо.

Он накрывает мою руку своей, нежно сжимает ее, и вот так я нахожу в себе силы идти. Уходить.

Проходят следующие две недели, и я горюю, проводя дни в зале за рисованием. Я рисую, чтобы забыть, справиться и попытаться двигаться дальше. Мне помогло, когда умерла мама. Когда я рисую, я убегаю и не думаю ни о чем другом. Образы, которые заполняют мой разум, заменяют мои тревоги и страхи. Это первый раз в моей жизни, когда у меня так много дел.

Я намеренно избегаю думать о моих неидеальных отношениях с Массимо, потому что сейчас все слишком запутанно.

Он был добр ко мне, а доброта, это то, что мне нужно. Мой мозг пытается держать меня на земле и голову в порядке. Хотя мое сердце скучает по человеку, в которого оно влюбилось. Я осознаю, что каждый прошедший день становится страннее предыдущего.

Сегодня снова суббота.

Прошел месяц с тех пор, как мы с Массимо поженились, и два месяца с тех пор, как мы вступили в этот союз.

Он уходит по утрам, по будням и выходным, и в большинстве случаев он дома к ужину. Куда он ходит в течение дня, я не знаю. Это может быть работа, как в D'Agostinos, стрип-клуб или что-то более опасное. Он никогда не говорит. Хотя я не могу себе представить, что он мог получить предупреждение об опасности, ничего не сделав по этому поводу. Он сказал, что будет меня охранять. Это все, что мне нужно было знать.

Ночью мы лежим рядом друг с другом, пока не заснем.

Это рутина, в которую мы впали. Мы даже больше не целуемся. Весь этот пар и дикая сексуальная энергия, которой мы делились до свадьбы, ушли. Не то чтобы у меня было время думать о сексе со всем тем, что произошло с Джейкобом.

В те периоды времени, когда я позволяла себе думать, я размышляла о том, что случилось с Джейкобом. Что он видел и слышал, чего не должен был. Что еще могло случиться?

Сегодня Массимо уехал немного раньше обычного, поэтому я решила изменить свой распорядок дня и провести день на пляже, читая один из триллеров, которые собиралась прочитать во Флоренции.

Каждый раз после сбора средств, когда я шла на пляж, я думала о разговоре с папой и о том побеге. Каждый раз. В глубине души я ждала того момента, который предложила Кэндис. Подходящего момента. Момента, когда я поняла, что заслужила доверие Массимо.

Думаю, теперь у меня это есть. Я нахожусь в той точке, где он мне доверяет.

Последние две недели стали свидетелями той перемены, которую я ждала. После похорон, Массимо ослабил постоянный надзор. Может быть, это было просто потому, что он думал, что мне нужно время для себя, чтобы дышать и исцеляться без постоянного надзора за моим плечом. Однако это небольшое изменение может означать ясный путь к отъезду. Ясный путь, чтобы добраться до пещеры, сесть в лодку и сбежать.

Я сегодня здесь уже шесть часов. Только один раз кто-то приходил проверить меня. Это была Присцилла с обедом. Только она. Никаких охранников.

В отличие от всех моих предыдущих приездов сюда, когда сегодня мне в голову пришла мысль о побеге, я не знала, смогу ли это сделать.

Я не знала, смогу ли я оставить Массимо. Я не знала, смогу ли я предать его вот так, или свое сердце.

Все по-другому с тех пор, как Кэндис вложила эту идею в мою голову. Я другая. На самом деле было бы проще сбежать, когда мы впервые об этом говорили, чем переждать, как я это сделала. Это изменило меня.

У нас с Массимо есть этот непрерывный цикл подъемов и падений. Мы то вперед, то назад, а он меняется как ветер. Мое сердце, однако, цепляется за что-то, чего оно хочет от него. Что-то, что я чувствую только с ним.

Я заканчиваю читать свой роман и возвращаюсь в дом, когда темнеет. Покрытая песком, я начинаю снимать одежду, когда захожу в комнату.

Я не вижу Массимо, пока он не выходит из гардеробной и не пугает меня. Инстинкт заставляет меня тянуться за пляжным полотенцем, чтобы прикрыть свою наготу.

Приложив руку к сердцу, я пытаюсь успокоить дыхание.

— Я не знала, что ты здесь, — говорю я, чувствуя себя глупо. Это его комната. Обычно он уже дома, за исключением случаев, когда он в своем офисе или кабинете, разговаривает по телефону, совершая деловые звонки.

Чувственная улыбка скользит по его губам, когда он окидывает меня взглядом, от которого мои нервы разбегаются и покалывают от жара.

— Это проблема? Когда я в последний раз проверял, ее не должно быть. Это наша комната, в конце концов.

Наша комната... Это хорошая мысль.

— Нет. Это не проблема. Я просто собиралась принять душ, — отвечаю я.

— Я присоединюсь к тебе, — отвечает он, делая шаг вперед.

Когда он подходит ко мне и останавливается на расстоянии вдоха, он ощущается как тот Массимо, к которому я привыкла. Он определенно становится собой, когда стягивает полотенце с моего тела, обнажая мою наготу.

Он окидывает меня оценивающим взглядом. Мои щеки горят. Я не была перед ним голой уже больше месяца.

— Пошли, пошли, — говорит он, затем, положив руку мне на задницу, ведет меня в ванную, где снимает с себя одежду, и мы оба заходим под душ.

Под легкими струями воды и с его руками по обе стороны от меня, я чувствую, будто перенеслась назад во времени к тем людям, которыми мы были несколько недель назад.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня, будто чего-то ждет.

— Что мы делаем? — спрашиваю я едва громче шепота.

— Ждем, — отвечает он спокойно.

— Ждем чего?

— Тебя.

Я прищуриваюсь, сбитая с толку. — Что ты имеешь в виду? Почему мы ждем меня?

— Эмелия, — его голос звучит низко и твердо, — я не буду с тобой, пока в твоих мыслях другой мужчина. Когда я целую тебя, ты должна целовать только меня. Когда я внутри тебя, я хочу, чтобы ты думала только обо мне. Так что... мы ждем тебя, Princesca.

Его слова звучат как вызов, и их острота цепляет меня до глубины души.

Когда он наклоняется вперед и возвышается передо мной, я чувствую это. Та дикая сексуальная энергия, которая всегда поглощает меня, когда я с ним, затопляет меня, и я парализована потребностью и желанием.

Я протягиваю руку и легонько провожу пальцем по татуировке ангела, выбитой на его сердце.

Я провожу пальцем по контуру крыльев и спускаюсь к его пупку, задерживаясь у тонких темных волос его счастливого следа.

Он касается моей щеки и делает свою улыбку еще шире.

— Ты хочешь меня.

Я выдерживаю его взгляд.

— Ты хочешь меня?

— Всегда… Я всегда хочу тебя трахнуть.

Он двигается вперед, чтобы поцеловать меня, но я отворачиваюсь, заставляя его губы коснуться моей щеки. Это первый раз, когда я делаю это, и это удивляет его.

Он хватает мое лицо, крепко держит меня, чтобы я не могла отвести взгляд, и прижимает меня к стене, вдавливая свой член мне в живот.

— Что? Я не могу знать, за что ты на меня злишься, если ты мне не скажешь. За что ты на меня злишься сегодня?

— Как часто ты ходишь в стрип-клуб? — спрашиваю я. Я уже знаю, что его бесит, когда я так говорю, но он прав. Я все еще злюсь, что у него вообще есть стрип-клуб, и что он туда ходит.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я не хочу, чтобы ты возвращался туда, — отвечаю я и напрягаю позвоночник, готовясь к какому-нибудь грубому замечанию о том, что я ревную, или какой-нибудь херне, которую он скажет, чтобы меня обидеть. Я определенно удивлена, когда он отпускает меня и хихикает.

— Я отдал его несколько недель назад, — отвечает он, удивляя меня еще больше.

— Что? Ты отдал его? Ты...

Он крадет мои слова поцелуем, от которого останавливается сердце. Такими поцелуями, от которых останавливается сердце, пробирающими до костей, которыми мы делились раньше. Тем, которого не было в день нашей свадьбы. Я скучала по ним. Я скучала по его губам, сокрушающим мои, как сейчас, пожирающим меня, словно он хочет взять меня целиком.

— Миссис Д'Агостино, просто заткнитесь и дайте мне вас трахнуть, — стонет он, и я киваю.

Он скользит пальцами в мою пизду, проверяя, готова ли я к нему. Я готова. Я всегда готова к нему. Он улыбается, когда ощупывает мой проход и вытаскивает пальцы, чтобы слизать мои соки.

Он жадно поднимает мою ногу, берет свой член и вонзается в мою киску, погружаясь глубоко. Так глубоко, что я задыхаюсь и хватаю его за плечи.

Он полностью заполняет меня своей толщиной, и мое тело подчиняется ему. Я наслаждаюсь этим ощущением, того, что он внутри меня, и я знаю по удовлетворенному взгляду на его лице, что он видит это.

Мои мышцы сжимаются вокруг его члена от сильного удовольствия, когда он начинает входить в меня. Медленно, потом быстро и быстрее, и о. Мой. Бог.

Я выгибаю спину и кричу его имя.

— Вот именно, amore mio⁶, кричи. Кричи мое имя, потому что только я могу заставить тебя чувствовать себя так, — стонет он, вбиваясь в меня. — Только я могу трахнуть тебя так, потому что я точно знаю, что тебе нужно.

Он делает это. Вот почему он знает, что нужно поднять меня, чтобы я могла обхватить его талию ногами. Трахая меня в этой позе, он достигает каждого дюйма моего тела, обжигая мои нервы огнем. Он сжигает, он опаляет, он испепеляет. Он стирает в моем мозгу все, что не является этим диким мужчиной передо мной, который потряс мой мир во многих отношениях.

Время замирает, и все, что я чувствую, это страсть и удовольствие, желание и плотская, первобытная потребность, которая заставляет нас брать друг у друга все, что мы можем. Он широко улыбается, когда я тоже начинаю двигаться против него, и мы врезаемся в другую сторону стены, срывая занавески для душа. Что-то разбивается и ломается. Мы не знаем, что это.

Нам все равно.

Потом мы оба как будто сходим с ума друг по другу. Помню, как я кончила сильнее, чем когда-либо, потом мы вышли из ванной и направились в спальню. Ночь сменяется днем. Потом мы переключаемся со сна на трах, пока снова не наступает ночь.

Мы настолько поглощены друг другом, что следующие несколько дней проходят, когда мы почти не едим и не спим. Я дохожу до точки, когда почти верю, что мы могли бы быть такими вечно, и мне трудно поверить, что мы не были такими раньше. Мне трудно поверить, что его губы не всегда касались моих, и я прожила свою жизнь девятнадцать лет, не касаясь его тела своим.

Я не знаю, какой сегодня день, когда я наконец проваливаюсь в глубокий сон, в котором мое тело кажется тяжелым, как будто я погружаюсь в состояние блаженного наслаждения. Затем меня будит жужжащий звук. Он звучит как нечто далекое, но когда я прихожу в себя, я понимаю, что это не так уж и далеко.

Я открываю глаза и на мгновение забываю, где я нахожусь, но я вижу, как на тумбочке жужжит телефон. На улице темно, кромешная тьма, и я слышу Массимо в ванной.

Должно быть, инстинкт заставляет меня тянуться к телефону, веря, что он мой, хотя я уже несколько месяцев не сплю с телефоном рядом, а человек, который мог бы связаться со мной в этот час, уже мертв.

Я собираюсь положить телефон обратно, когда понимаю, что это Массимо. Я почти боюсь, что он поймает меня с ним, но то, что останавливает меня от того, чтобы просто швырнуть его подальше от себя, это предварительный просмотр только что пришедшего сообщения.

Это от Габриэллы.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу ее имя, но когда я читаю сообщение, меня охватывает ярость.

Моя киска скучает по тебе. Приходи ко мне, и мы можем трахаться всю оставшуюся ночь. Я уверена, что эта девчонка не сможет доставить тебе столько удовольствия, сколько я. Увидимся позже x

Вот что говорится в сообщении. Эта стерва знает, что мы женаты уже больше месяца, и считает уместным написать это моему мужу.

При обычных обстоятельствах я бы ей позвонила. Я бы ей позвонила и сказал удалить его номер и никогда больше не звонить. Но я не могу этого сделать, потому что она, должно быть, пишет ему, потому что думает, что это нормально.

Его шаги эхом отдаются от пола ванной. Я быстро кладу телефон обратно, падаю на подушку, притворяясь спящей.

Он заходит, и телефон снова гудит. На этот раз он звонит, но на беззвучном режиме. Он берет трубку и отвечает.

— Я уже в пути, — тихо говорит он, стараясь не разбудить меня. Я с силой надавливаю на задние зубы, чтобы не закричать.

Он собирается ее увидеть.

Ебать.

Он действительно собирается ее увидеть.

Он выходит из комнаты, и когда дверь закрывается, я открываю глаза и задаюсь вопросом, что, черт возьми, мне делать.

Глава Тридцатая

Массимо

Эмелия — это последнее, о чем я должен думать сейчас, когда иду по переулку, ведущему к камере. Так мы ее называем.

Это место, где мы задаем людям вопросы.

Вопросы? Это мягко сказано, так как большинство людей, которых мы опрашиваем, не выживают. На самом деле, я не помню, когда это было в последний раз.

Мои братья нашли парня, который работает с Владом.

Они приковали этого ублюдка к стене, ожидая, когда я его допрошу, поскольку он решил, что не будет говорить. Я здесь, чтобы заставить его говорить или заплатить жизнью. Посмотрим, как он будет сопротивляться, когда я приеду.

Это будет одна из трудных ночей, поэтому мне нужно настроиться на правильный лад.

Я продолжаю идти по переулку, держа пистолет в боковом кармане наготове на случай, если какой-нибудь умник решит, что сможет меня прикончить.

Большинство людей не связываются со мной, когда видят меня, и большинство держится подальше от этой области, как гангстеры, так и мафиози. Они знают, что она принадлежит нам.

Я добираюсь до двери и напрягаю позвоночник, когда из тени выходит Доминик. Это он позвал меня сюда.

— Эй, — говорю я.

— Массимо, этот ублюдок - сумасшедший сукин сын. Пытался выколоть мне глаза ножом. — Он ухмыляется.

— Блядь, ты в порядке? —Я все еще думаю о нем как о своем младшем брате, но он может позаботиться о себе более чем сам.

Он кивает. — Не беспокойся обо мне, братан. Давай сделаем это.

Мы продолжаем путь и спускаемся в подвал. Наверху находится букмекерская контора, которой мы владеем.

Днем здесь более оживленно. В это время ночи у нас на объекте только один охранник у главного входа. Сегодня вечером их трое, на всякий случай, если что-то случится.

Я толкаю металлическую дверь, и мы с Домиником входим в комнату, где наш гость действительно прикован к стене. Его сильно избили. Тристан стоит перед ним и точит мои ножи.

Ублюдок на стене - жирный лысеющий мудак с двумя отсутствующими зубами. Не знаю, появилось ли это из-за его встречи с моими братьями, или он уже выглядел так, когда попал сюда. Мне это в любом случае неважно. Отсутствующие зубы будут последней его проблемой, когда я закончу с ним.

— Ножи готовы, босс, — говорит Тристан с мрачной улыбкой.

Я наклоняю голову. — Замечательно, теперь к делу, — говорю я, оглядываясь на гостя. — Имя?

— Ев Лобочев, — отвечает Доминик. — Тридцать семь лет, хотя выглядит дерьмово. Он из России, из Братства Пелов, или так было, пока он не присоединился к Кругу Теней.

— Ублюдок! — кричит Ев Доминику.

Я отвечаю ему ногой в живот, от чего он вызывает от боли.

— Говори, когда к тебе обращаются, — прошипел я и пристально посмотрел на него. Я оглянулся на Тристана и протянул руку. Он передал мне два ножа. Метательные ножи. У меня набор из десяти. Обычно на десятый жертва умирает, но к тому времени у меня уже есть необходимые разведданные.

Я сосредотачиваюсь на Еве, и в комнате наступает тишина.

Прочистив горло, я делаю несколько шагов вперед, не сводя глаз с этого ублюдка. Я даже не моргаю.

— Скажи мне, Ев, где Влад? — требую я.

— Идите вы на хуй, — рычит он. — Я вам ни хрена не скажу. Идите на хуй, все вы.

Всё. Моё терпение лопнуло. Я вонзаю ему один нож в бедро. Он кричит, воет, как дикий зверь, попавший в ловушку.

Дикое животное я бы пощадил. Для него у меня нет жалости.

Пока кровь льется из его бедра, Ев смотрит на меня так, словно не может поверить в то, что я только что сделал.

Как раз когда он собирается перевести дух, я бросаю второй нож ему в другую ногу. Мало того, что этот ублюдок кричит громче, чем прежде, он еще и мочиться. Моча стекает по его ноге на пол, собираясь лужицей вокруг его ботинок.

— Блядь, чувак, — усмехается Доминик, с отвращением глядя на Ева.

— Если ты обосрешься, ты труп, — говорю я Еву. — Я всажу тебе пулю в башку, если почувствую хоть что-то, кроме запаха твоей мочи.

Мой тон и мои слова жестки, и я получаю желаемый эффект, когда он начинает дрожать. Однако по усмешке на его лице я знаю, что он пока не там, где мне нужно.

— Ты животное, я тебе ничего не скажу.

Вот что я подумал. Я протягиваю руку, и Тристан передает мне еще два ножа. Я посылаю оба в левую руку Ева. Он дергается, как будто его сейчас стошнит после криков и стонов агонии.

— Уже готов поговорить? — дразнюсь я. — Мы можем делать это всю ночь. Я не против, и мои братья тоже. Мы будем здесь, пока ты не испустишь свой последний жалкий вздох, если придется. Знаешь почему? Влад - наш враг. Он убил наших близких, и я почти уверен, что он убил моего лучшего парня, Пьербо.

Ев дергается и цепи звенят. Он выглядит дерьмово и еще хуже, потому что весь в крови.

— Готов поговорить, Ев? — спрашиваю я, готовясь метнуть еще один нож. Я целюсь ему в живот. Он видит это и начинает брызгать слюной.

— Подождите, пожалуйста... не надо больше, — вопит он. Из его глаз текут слезы. — Пожалуйста. Меня просто наняли настроить несколько компьютеров для работы. Наблюдение. Вот чем я занимаюсь.

— Что за работа? — спрашиваю я, протягивая нож, чтобы разрезать его.

— Влад работает с Риккардо Балестери, — выпаливает он. Мои глаза чуть не вылезают из орбит.

— Что?

— Риккардо Балестери работал с ним. Они хотят уничтожить синдикат.

Я смотрю на Тристана, потому что он ближе всего ко мне, потом на Доминика. Оба выглядят шокированными.

— Ты уверен в этом? — требую я.

— Да.

Риккардо хочет уничтожить синдикат? Какого хрена?

Я помню, что сказал Джейкоб. Он упомянул план. Влад собирался прийти за мной, когда план будет выполнен. Чертов Риккардо. Они работали вместе над этим планом. План по уничтожению синдиката. Я не знаю никого, кто успешно выступил против Синдиката и сумел уничтожить хоть одного из его членов. Они практически непобедимы. С другой стороны, как и Круг Теней. Никто никогда не нанимал их, чтобы уничтожить Синдикат.

Какого хрена Риккардо это сделал? Они не работают с итальянцами. Они - Братва.

Я отодвигаю шок в своем сознании и пытаюсь сосредоточиться. Мне нужно получить от этого ублюдка все, что я могу.

— Что он задумал? — спрашиваю я.

— Они ждут, когда произойдет какая-то важная транзакция, а затем реализуют свой план.

— Какая транзакция? — Это может быть что угодно. У них транзакции происходят ежедневно. Все, от сделок на миллионы до миллиардов долларов с наркотиками или бриллиантами, или еще какой-то ерундой.

— Я не знаю, что это, — хрипло говорит Ев.

Чертов Риккардо. Черт его побери. Это всё возвращается ко всем тем деньгам, которые он должен. Я должен был догадаться, что он затеет дерьмо.

Что, черт возьми, он задумал?

Ев начинает смеяться.

— Посмотри на себя, попался в сеть. Надеюсь, Влад тебя вытравит. Может, возьмет эту твою милую женушку и трахнет ее, пока ты смотришь. Может, отрубит ей голову, как последней девчонке. Милая девчонка. Она умоляла сохранить ей жизнь, прежде чем он ее убил. Как ее звали? Алисса?

Я достаю пистолет и стреляю одной пулей, добираясь до него раньше Тристана. Пуля застревает прямо между его глаз, и кровь брызжет на меня.

Еще четыре пули эхом раздаются рядом со мной, покидая пистолет моего брата. Тристан стреляет, выпуская одну пулю за другой, пока жизнь не покидает тело Ева, и все, что остается, кровавое месиво из крови и плоти.

Черт, он был одним из тех, кто забрал Алиссу, и он говорил о моей жене. Я понимаю боль Тристана сейчас больше, чем когда-либо. Я понимаю его потерю. Я понимаю, как он должен винить себя, потому что ни он, ни я не смогли помешать им забрать Алиссу.

Они убили ее, потому что она вышла за него замуж.

Я не осознаю, что дрожу, кипя от ярости с пистолетом в руке, пока Доминик не кладет руку мне на плечо.

Я смотрю на него и стискиваю зубы.

— Сосредоточься, — говорит он, но я вижу, как в его глазах назревает буря. — Нам нужно сосредоточиться.

Черт. Как я могу сосредоточиться, услышав это? Я стараюсь, потому что должен.

Я поворачиваюсь к Тристану, который опускает пистолет.

— Мне нужно остыть, — говорит он и уходит. Я позволяю ему уйти. Ему нужно уйти от своего страдания. Мы смотрим, как он уходит.

— Мне нужно связаться с синдикатом, — говорю я. Сначала я позвоню Па. — Мне нужно узнать, какую транзакцию ждет Влад.

— Я могу изучить это и посмотреть, что я смогу выяснить, — говорит Доминик.

— Спасибо, брат.

— Не волнуйся. Постарайся не беспокоиться об Эмелии, — говорит он мне.

Если кто-то и может видеть меня насквозь, так это он. Он умеет видеть сквозь мою суровую внешность. Вот почему ему нужно было быть моим консильери. Даже если это просто для того, чтобы успокоить меня нахуй.

Я не позволю, чтобы с Эмелией что-то случилось.

И снова Дорогой Папочка наносит удар.

Па разбирал кредо протоколов и политик Синдиката. Я думаю о них и сразу понимаю, что задумал этот ублюдок.

Ты сохраняешь то, что убиваешь. У Синдиката есть протокол, который называется Код Десять. Это способ сохранить накопленное богатство и оставить его внутри группы.

Он предусматривает, что когда один из членов умирает, остальные получают его акции и богатство. Десять процентов годового дохода вкладывается в фонды Синдиката, которые в настоящее время составляют пятьсот миллиардов. Это только денежная сторона. Есть также стоимость услуг и деловых специализаций, которыми группа владеет совместно. Если бы Риккардо уничтожил Синдикат и остался последним выжившим, этот ублюдок получил бы все.

Мы его подставили, но мы и не подозревали, что он, должно быть, планировал это дерьмо уже давно. Когда его сделка с картелем рухнула, и мы нагадили на его планы, это, должно быть, его очень разозлило.

Теперь я знаю, что происходит.

Он хочет убить нас всех. Включая меня. И забрать все.

Именно так он вернет свою дочь.

Глава Тридцать Первая

Массимо

Руки Маттео напрягаются, когда он смотрит на изображение Влада, лежащее на столе в его офисе. Он выглядит разъяренным.

Это изображение, которое мы получили с камеры Пьербо.

Мы с папой сидим перед ним, ждем, что он что-нибудь скажет. Мы только что ввели его в курс дела.

Он поднимает голову и бросает холодный взгляд на Па.

— Я понятия не имею, какую транзакцию он ждет, — заявляет он. — Это может быть что угодно. В течение следующих нескольких недель произойдет ряд событий, которые составят миллиард долларов. Однако очевидно, что он должен хотеть ввести Код Десять. Убить нас нахрен и забрать все.

Па кивает.

— Да, это может быть только так.

Филипп смотрит на меня, потом снова на Па.

— Что происходит между тобой и Риккардо? Я спрашиваю, как друг, Джакомо.

Па смотрит на меня. Я не знаю, что тут делать. Мы выполнили свою миссию, но что это будет значить? Это может означать всякую хрень.

— Как твой друг, я скажу тебе, что я не имею права это обсуждать. Как мой друг, я ожидаю, что ты будешь уважать мои желания и желания моего сына.

Филипп раздраженно вздыхает.

— Чёрт возьми, Джакомо, между тобой и Риккардо всегда зреет дерьмо. Недавно между вами произошло что-то. Что-то, что заставило его отказаться от права голоса в Синдикате и его дочери. Это чертовски долговая расплата. У тебя на него ещё больше грязи. Больше, чем эта с этим безумцем из Круга Теней. Грязь, о которую ты точно не должен был споткнуться. Я думаю, это связано с синдикатом.

— Мы подписались кровью, и я человек чести. Я не имею права ничего тебе рассказывать. Я разобрался с дерьмом, и это новое дерьмо, которое висит у тебя над головой, — твердо говорит ему Па, напоминая о своем старом я как босса.

— И что мне делать? Я предан синдикату. Только за это дерьмо я должен рекомендовать Братству кровавую смерть.

Я вскакиваю на ноги. Па должен меня удержать. Он знает, что я собираюсь забить зубы Маттео ему в глотку или убить его задницу. Кровавая смерть означает убийство Риккардо и его семьи. Он хочет убить Эмелию. Вот с кого они начнут.

— Ебаный ублюдок, ты не вмешиваешь мою жену в это. Не вмешивай ее в это нахрен! — кричу я.

Лицо Маттео несколько смягчается, когда он видит мой ответ.

— Если ты даже подумаешь причинить боль моей жене, я перережу тебе глотку прямо там, где ты стоишь, и у тебя не будет ни единого шанса порекомендовать дерьмо кому-либо, — угрожаю я. Па крепче сжимает мою руку. — Мне не нужно было ничего тебе говорить. Я мог бы забрать свою семью и сбежать. Я мог бы сбежать со своей девушкой, как последний ублюдок, и оставить тебя умирать.

Он тоже встает и опускает голову. — Мои извинения, — говорит он и бросает на Па быстрый взгляд. — Я больше не буду спрашивать о вражде между тобой и Риккардо, и я не буду рекомендовать кровавую смерть. Однако я рекомендую ему смерть. Так что у него будет шанс прийти и заявить о своей невиновности, если он решит принять этот шанс.

Па отпускает меня, и я сжимаю челюсти. Смерть Риккардо лучше, чем быть непосвященным. Мне на него плевать. Он заслуживает всего, что получает. Синдикат — безжалостные ублюдки. Это приглашение, о котором он говорит, по сути означает расстрел.

— Вы думаете, Риккардо просто придет на встречу, зная, что на ней он, скорее всего, умрет?

— Нет, поэтому мы будем его искать. Я думаю, само собой разумеется, что мы все в опасности, пока не выясним, какую транзакцию он ждет. Поэтому мы будем его искать, а когда найдем, посадим его под замок и дадим ему возможность высказаться.

— Он ведь мог это осуществить, не так ли? Он, должно быть, думает, что может.

— Самое важное в Тенях то, что у них всегда есть помощь, и никогда не знаешь, кто им помогает, — отвечает Филипп. Его бледно-голубые глаза выглядят еще бледнее. — Это враги, у которых есть союзники, они могут быть рядом с вами, и вы никогда не узнаете об этом, пока не станет слишком поздно. Мы сильны, но даже могущественные могут пасть. Я поручу это лучшим людям. Предлагаю вам сделать то же самое. Больше рук, меньше работы.

У меня уже есть работающий шафер, Доминик.

— Хорошо, мы зайдем еще раз, когда сможем, — говорит Па.

Филипп кивает, и мы уходим. Я первый, кто проходит через дверь. Когда мы выходим, я бью кулаком в стену.

— Сынок... успокойся, — говорит Па.

Я поворачиваюсь к нему лицом. — Па, я ему не верю, черт возьми. А если он придет за ней?

— Мы должны защищаться от всех и всяческих случайностей. Я не думаю, что он это сделает. Он просто взбешен, что мы не скажем ему, что сделал Риккардо изначально. Если мы это сделаем, это будет смерть и для нас. Никаких сомнений. Когда я узнал, что Риккардо ворует у них, я должен был сообщить об этом, но я решил подшутить над ним.

— Мы, не только ты. — Теперь, когда это сделано, я не могу чувствовать искупления, которого искал. Я качаю головой.

— Я знаю. Не позволяй этому задеть тебя. Иди домой к жене и остынь. Ты уже несколько часов ходишь туда-сюда.

Я вздыхаю. Я чертовски измотан, но не думаю, что смогу отдохнуть, пока не приведу в действие какой-нибудь план. Я видел Эмелию раньше. Она могла сказать, что со мной что-то не так. Ненавижу находиться рядом с ней, когда чувствую себя так.

— Па, меня тошнит от этого дерьма с Риккардо. Не понимаю, как он втянул в это такого человека, как Алексей.

— В конце концов, все вещи проявятся сами собой. — Он опускает голову. — Держи ухо востро, Массимо.

— Конечно.

Бросив на меня последний взгляд, он направился к своей машине.

Я запрыгиваю на свой мотоцикл и еду домой, желая увидеть свою девушку. Все, что я хочу сделать в оставшуюся часть дня, это провести время с ней. А потом я вернусь в строй завтра. Может быть, Доминик что-то найдет. Слава богу, у меня есть Андреас, который держит оборону в компании. Я не могу заниматься бизнесом, когда я в таком состоянии.

Я прихожу домой. Я собираюсь подняться наверх, когда звук льда, звенящего о хрусталь, заставляет мою голову кружиться.

Габриэлла стоит в дверях гостиной. Широкая улыбка на ее лице говорит о том, что она пришла, чтобы устроить неприятности. То, что на ней надето, тоже говорит об этом, маленькое кимоно, и я почти уверен, что под ним она голая.

— Привет, любимый, — говорит она с улыбкой.

Глава тридцать вторая

Эмелия

Я была на грани срыва со вчерашнего вечера.

Я в полном беспорядке. Массимо вернулся домой рано утром. Мне пришлось притворяться, что все в порядке, хотя все, чего я хотела, это спросить его, где он был всю ночь.

Мы вместе позавтракали, а затем он ушел на работу, пообещав сегодня быть дома и не выходить из дома.

Мне нужно было побыть одной, и я осталась в комнате, чтобы собраться с мыслями. Я думала о том, как я поговорю с ним о Габриэлле. Я не могу придумать ничего, что не вызвало бы действительно серьезную ссору.

И если говорить реалистично, о чем я спорю?

Я не должна оставаться с мужчиной, который посреди ночи покидает мою постель и уходит к другой женщине.

Я часами сижу в комнате, размышляя, что делать, пытаясь успокоить свой гнев. Решив спуститься на обед, я спускаюсь вниз. Когда я прохожу мимо гостиной, я слышу повышенные голоса. Похоже на Массимо, и... женщину?

Обычно я бы не остановилась, но дверь приоткрыта, и, услышав женский голос, я начинаю нервничать и любопытствовать.

С кем он разговаривает?

Я меняю свой путь и подхожу ближе к двери, чтобы заглянуть внутрь.

Мое чертово сердце сжимается, когда я вижу ее. Габриэлла.

Это она, с ее роскошными светлыми локонами, одетая в нечто похожее на кимоно.

— У меня нет времени на это дерьмо, Габриэлла, — говорит ей Массимо. Он садится. В руках у него большой конверт из манильской бумаги.

— Раньше ты находил для меня время. — Ее голос звучит именно так, как я думала. Слащаво и скользко. Соблазнительно. — Раньше ты всегда находил для меня время, Массимо Д'Агостино. Я просто напоминаю тебе, что работа и никаких развлечений, никогда не бывает хорошо. Мы много играли. Помнишь часы секса в джакузи в Швейцарии?

Я так сильно прикусываю губу, что, клянусь, проколола кожу. Мои задние зубы так сильно давят, что, кажется, они могут сломаться.

— Габриэлла, как я уже сказал, у меня нет времени.

Это все, что он говорит. Любой мужчина, который был бы по-настоящему моим, послал бы ее паковать вещи. Он бы вышвырнул ее. Бля. Он бы даже сказал что-то такое простое, как, я женатый человек. Но не он. Не он. Потому что он не мой. Он никогда не был моим.

Он просто мой муж на бумаге. Бизнес.

Боже. Я была такой глупой. Папа сказал, что в итоге я просто стану вещью в доме. Он был прав.

— Найди время, — соблазнительно воркует она, и когда ее кимоно развевается по спине, обнажая ее наготу, мой рот открывается.

Когда она подходит к нему и садится к нему на колени, а он не делает ничего, чтобы оттащить ее от себя, по моей щеке катится неконтролируемая слеза, и мое сердце разбивается вдребезги.

Я отступаю от двери и борюсь со слезами, которые грозят навернуться. Я не останусь в этом доме ни минуты. Я ухожу сейчас. Я ухожу прямо сейчас. Поднявшись обратно по лестнице, я возвращаюсь в спальню и беру телефон, чтобы позвонить папе.

Он отвечает на первый звонок, что необычно для него. Он всегда на встрече или в чем-то деловом. Ответ показывает, что он, должно быть, ждал меня, ждал отчаянно.

— Папа, это заканчивается сейчас — выпалила я, пытаясь сдержать эмоции. — Мне нужно сейчас же сбежать.

— Эмелия, успокойся. Ты в порядке?

— Нет, мне нужно уйти.

— Хорошо, скажи мне, на какой стороне пляжа находится лодка?

— Южная сторона.

Он вздыхает. Кажется, он испытывает облегчение. — Ладно, нам нужно сделать это правильно. У нас есть один шанс. Иди сейчас, и я пришлю кого-нибудь за тобой. Просто постарайся быть в порядке, когда окажешься на воде. Позвони мне еще раз, если сможешь, но иди сейчас. Они подождут, если не увидят тебя, но они не будут ждать слишком долго.

Я киваю, хотя он меня не видит.

— Я буду там. Спасибо, папа. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, милая девочка. Я люблю тебя всем сердцем. Иди скорее, — говорит он и вешает трубку.

Я ничего не возьму, кроме телефона. У Массимо есть дверь, ведущая на пляж, поэтому я ухожу через нее.

Я спускаюсь по ступенькам на террасе и направляюсь по песчаной дорожке, иду так, будто просто наслаждаюсь погодой, как обычно. Вокруг нет никаких охранников, но кто-то будет следить за этой частью пляжа. Я иду и делаю вид, что собираю ракушки, пока не дохожу до камеры, о которой мне говорила Кэндис. Той, которая не работает.

Пещера прямо передо мной. Я начинаю бежать, когда прохожу мимо камеры. Мне нужно немного пройти по морю, а вода бурная. Я молюсь, чтобы со мной все было в порядке, когда я выйду в открытое море. Ранее казалось, что надвигается шторм. Серые грозовые тучи, грохочущие в небе, не успокаивают меня, особенно зная, что воды опасны.

Я проношусь мимо валунов и пытаюсь сосредоточиться, отталкивая видение Массимо с той женщиной. Я могу себе представить, что он делает с ней сейчас. Я видела, как она выглядела. Я не могу представить, чтобы он сказал ей нет, да и зачем бы он это сделал? Для меня?

Я дура.

Я толкаюсь и плещусь, когда вхожу в пещеру. Там есть небольшой причал. Там пришвартована лодка с весельной лодкой и огромный катер перед ней. Я ничего не понимаю в лодках, но на лодке я бы чувствовала себя намного безопаснее. Хотя у меня и нет особого выбора. Кэндис сказала, что даже если бы я могла запустить эту штуку, у Массимо на лодке есть система безопасности, которой он может управлять из дома.

Я спешу к причалу и проявляю крайнюю осторожность, когда ступаю в лодку. Она качается из стороны в сторону на воде, заставляя меня терять равновесие. Я почти падаю. К счастью, мне удается удержать равновесие. Я смотрю на большие деревянные весла, делаю глубокий вдох и отцепляю канаты, удерживающие лодку на месте. Как только я это делаю, лодка дрейфует, увлекаемая течением, которое довольно сильное.

Пока я дрейфую, я думаю о том, что я делаю. Убегаю. Я делаю это. Я действительно делаю это.

Я ухожу от мужа. Мужчины, за которого меня заставили выйти замуж. Заставили? Сейчас странно думать, что это было по принуждению, учитывая все, что я с ним сделала и что я чувствовала. Я любила его. Грустная мысль терзает меня. Я влюбилась в него. Это было самое глупое, что я могла сделать.

Я не могу думать об этом сейчас. Это моя вина, что мое сердце разбито. Моя бабушка говорила, что змея всегда будет змеей, что бы ты ни делал. Позор тебе, если змея скажет тебе, что она причинит тебе боль, а ты откажешься в это верить. Массимо предупреждал меня. Он сказал мне, что он большой, плохой волк. Дьявол. Что я не должна его хотеть. Он сказал мне не надо. Это не надо относиться ко всему. Посмотри, что он сделал сегодня с той женщиной.

Я собираю силы и начинаю грести. Я никогда этого раньше не делала. В фильмах это выглядит намного проще. Конечно, это выглядело намного проще, когда я видела, как люди гребут на реке, а не на море. Когда я выхожу из пещеры и гребу в море, я думаю о Титанике.

Огромные волны накатывают на меня, подгоняемые приближающимся штормом. Лодка взмывает вверх, и я вскрикиваю, когда вода заливается внутрь, раскачивая ее так сильно, что кажется, будто она вот-вот перевернется.

Я гребу изо всех сил, но это похоже на попытку сдвинуть бетон, безрезультатно. Моих сил недостаточно. Впереди появляется еще одна волна, та самая, которую Джейкоб назвал бы «волной серфера». Она приближается ко мне, и я отчаянно гребу, но, когда волна накрывает лодку, я теряю равновесие и роняю одно весло. Оно пропадает в мгновение ока. Я совершаю ошибку, заглянув за борт, и чуть не падаю сама. Теперь у меня только одно весло, и оно явно не справляется так, как справлялись бы два.

Разъяренное море затягивает меня все дальше, а вода становится еще более беспощадной. Я не могу представить, как Массимо смог бы управлять этой лодкой в таких условиях.

Это ужасно. Лодка раскачивается из стороны в сторону, подчиняясь волнам. Все мои попытки справиться с оставшимся веслом оказываются тщетными. Холодная вода промачивает меня до нитки, и я не выдерживаю и начинаю плакать. Никто не появляется, чтобы спасти меня.

Папа, где ты?

Господи, где папа?

Я оглядываюсь на вход в пещеру, когда меня бьет еще одна волна. Я в шоке, что едва ее вижу. Я не осознавала, что я так далеко.

Я так далеко, а вода становится все более бурной. Еще одна высокая волна катится ко мне. Я кричу, когда она бьет в лодку так сильно, что меня скручивает и мне становится дурно, как будто меня сейчас вырвет.

Приближаются новые волны, они выше и сильнее предыдущих. Настолько высокие, что, кажется, касаются неба.

Я не думаю, что у меня получится.

Глава тридцать третья

Массимо

Боже, у меня нет на это времени.

Спорим о всякой ерунде.

Я никогда не встречал более упрямой женщины. Именно потому, что я ее знаю, я трачу время на этот гребаный спор.

Я не жесток по отношению к женщинам. Это не мой путь, но, черт возьми, эта женщина меня так бесит, что я не могу описать.

Мне потребовалось целых десять минут, чтобы снова надеть на нее эту чертову одежду.

— С тобой что-то не так, — рявкает она на меня, уперев руки в бока.

— Что? Что, черт возьми, со мной может быть не так? Я же говорил, мы больше не можем играть в эту игру, — парирую я. Я говорю громко и знаю, что могу устроить сцену. Я осознаю, что Эмелия пришла сюда, услышав спор и увидев Габриэллу.

Я знаю, какая Габриэлла. Если бы это случилось, она бы нашла способ заставить Эмелию чувствовать себя плохо из-за дерьма.

— Массимо, ты говоришь это из-за брака. Он не настоящий. Это брак по договоренности, чтобы победить врага. Мы с тобой больше, чем просто это. Посмотри, сколько лет мы вместе, — говорит она, бросая на меня недоверчивый взгляд, как будто я должен был понять ее точку зрения.

Дело в том, что я это вижу. Если бы я был с кем-то, это должна была быть она. Мы трахались последние десять лет.

Я смотрю на нее и знаю, что она видит то, что видят все остальные, кто рядом со мной, когда дело касается Эмелии. Некоторые проявляют ко мне уважение. Некоторые молчат. Она хочет все испортить.

Я, блядь, ненавижу, когда меня заставляют что-то делать. Я не готов принять то, что чувствую к Эмелии, но, когда меня загоняют в угол с голой женщиной на коленях, которую я раньше регулярно трахал, это меня очень сильно разбудило.

Габриэлла пришла сюда и снова попыталась соблазнить меня, и я не смог этого сделать. Я не смог сделать ни хрена, потому что я хочу Эмелию. Я хочу свою жену. Если это то, кого я хочу, я должен сказать Габриэлле прямо, что она должна прекратить это дерьмо.

— Послушай меня, — говорю я, подходя к ней. Я подхожу близко, очень близко. Так близко, что я вижу дрожь на ее коже, которую она пытается скрыть. Она всегда боялась меня, не зная, могу ли я просто сорваться, если она подтолкнет меня не в ту сторону. Сегодня было чертовски близко. — Послушай меня, Габриэлла, и слушай внимательно. Сегодня последний день, когда ты это делаешь. Ты не должна возвращаться сюда и больше не должна писать мне ни о чем. Ты не должна приближаться ко мне и пытаться вытворять дерьмо, как сегодня, никогда больше.

Она больше не может скрывать дрожь. Ее глаза наполняются слезами, но я знаю, что она не заплачет. Она не плакса. Дело не в том, что она сильная. Она просто не хочет показывать эту уязвимость.

— Правильно. Так это все? Конец? — Ее голос дрожит.

— Мы расстались, когда ты посчитала, что это хорошая идея, прыгнуть в постель с сенатором Брэкстон. Для меня это было все. Мы расстались давным-давно. — Это правда и больше эмоций, чем я обычно показываю. Это говорит ей, что я был ранен тем, что она сделала.

— Ты никогда не полюбишь ее. Ты любил меня.

— Просто уходи. Я больше не могу об этом говорить.

Она бросает на меня грубый взгляд, собирает сумочку и выбегает в тот же момент, когда Тристан и Доминик входят в гостиную. Она почти врезается в Тристана, когда выходит, стуча каблуками.

Глаза Доминика расширяются, а Тристан бросает на меня неодобрительный взгляд. Из того, что было надето на Габриэлле, было очевидно, что под этим кимоно она была голой.

— Массимо, ты? — спрашивает Тристан, указывая вслед пустому следу, оставленному Габриэллой. Доминик с любопытством смотрит.

— Нет, эти женщины сводят меня с ума, — кипячу я.

— Ну, ты сейчас сойдешь с ума еще больше, — говорит Доминик, покусывая губу.

У него есть новости. Еще больше кусочков пазла.

— Добей меня, — говорю я.

— Я взломал, и то что я смог увидеть, я думаю, что они ждут партию алмазов, которая должна прийти в течение следующих трех дней. Это должно быть оно. Это кровавые алмазы, которые стоят кучу денег. В письмах, которые я видел между ним и Владом, были упоминания Африки и шахт. У них есть сделка. Я все еще изучаю это, но я хотел бы дать тебе наводку.

Блядь, блядь. Я стиснул зубы. Бриллианты.

Прежде чем я успеваю открыть рот, дверь открывается, и вбегает Присцилла. Она знает, что никогда не следует прерывать, когда кажется, что я на деловой встрече. Но я не собираюсь разговаривать свысока с женщиной, которая для меня как мать.

— Массимо, мы не можем найти Эмелию. Она должна была спуститься на обед. Она не спустилась. Мы искали вокруг. Камеры показывают ее на пляже, но потом она просто исчезла.

Моя кровь стынет, а горло пересыхает.

— Что? Что значит исчезла? Она не могла просто исчезнуть. Камеры должны все зафиксировать.

— Где на пляже она была? — спрашивает Тристан. — Она ушла в море?

О Боже. А что если она это сделала?

Мне вспоминаются холодные мертвые глаза Ма. Сделала бы это Эмелия? Пошла бы в море и умерла? Если ее не нашли, а она была на пляже, есть только одно место, куда она могла пойти. Она не знает о пещере. Я убедился, что никто ей не сказал. Так что же случилось?

— Она просто шла по пляжу, собирая ракушки. Она не была похожа на себя, — говорит Присцилла.

— Как давно камера это засняла?

— Двадцать минут.

— И больше ничего? — спрашиваю я. Мой чертов голос дрожит. Это моя вина.

Присцилла качает головой.

— Я думаю, я знаю, куда она пошла, — говорит Кэндис, делая шаг вперед. Ее лицо призрачно бледное, глаза тяжелые от печали.

— Куда? — Я сжимаю кулаки.

— Пещера и она взяла лодку. Камеры не работают на той стороне пляжа, — признается она. Я смотрю на нее в ответ. Кэндис - женщина, которой я доверяю почти так же, как своим братьям.

— Камеры не работают? — рявкаю я. Я не знал об этом, но, очевидно, охрана что-то от меня скрывает. Кто-то сегодня умрет.

— Нет, но мне очень жаль. Мне очень жаль.

— А как Эмелия узнала о камерах и лодке? — Я догадался, но хочу услышать это сам. Из ее уст. Как она помогла Эмелии сбежать. Так умно обмануть мое доверие.

— Я ей сказала.

Я реву, и она начинает плакать. Я бросаюсь к ней. Тристан и Доминик хватают меня.

— Массимо, надвигается шторм, а Эмелия не очень хорошо плавает, — быстро говорит Присцилла. — Я не могу представить себе молодую женщину, гребущую на лодке по такому морю. И куда? Куда она плывет? Она не выживет в такой воде.

Паника и ужас уже заставляют меня двигаться. Мне все равно, почему она ушла, или как она ушла, или кто помог ей уйти. Черт, мне даже все равно, удастся ли ей сбежать. Я просто не хочу, чтобы она умерла.

Я бегу со всем, что внутри меня. Только когда я выхожу наружу, я понимаю, что Доминик и Тристан следуют за мной. Мы мчимся через террасу и вниз по пляжу к пещере. Лодка действительно исчезла. Это подтверждает эту часть головоломки. Она забрала ее.

Мы прыгаем в катер, и я вставляю ключи в зажигание. Как только мы отчаливаем, я сразу вижу, насколько бурное море. Обычно я беру лодку на рыбалку в более спокойных водах. Я бы никогда не рискнул отправиться в такие воды на этой лодке, не с таким бурным морем.

Тристан хватает бинокль, а Доминик начинает осматривать веревки и другие вещи, которые я спрятал под приборной панелью.

— Ты ее видишь? — спрашиваю я Тристана.

— Нет, — отвечает он.

Я пытаюсь рассчитать время. Присцилла сказала, что ее видели двадцать минут назад на пляже. Так что, может быть, она была здесь по крайней мере тридцать минут, плюс-минус. Но моя догадка так себе, потому что это ничего не значит.

Я не знаю, как долго она здесь. Я не знаю, опоздал ли я. Если она на тридцать минут впереди нас, то она далеко. Я ускоряюсь все быстрее и быстрее.

— Массимо! — кричит Тристан. — Вон там, смотри! — он указывает, и я вижу. Я вижу, как лодка качается на воде.

— Еще одна лодка приближается, — говорит Доминик. Он указывает дальше на катер, направляющийся к Эмелии. Нет никакой ошибки, он направляется к ней. Он собирается врезаться в нее.

Я ускоряюсь и заставляю лодку двигаться так быстро, как только могу. Когда мы приближаемся, я вижу, как она плачет внутри лодки. У нее, похоже, нет весел. Я не удивлен. Лодка сильно качается на волнах, и вода плещется внутри.

Доминик начинает махать флагом другой лодке, чтобы предупредить их об опасности впереди, чтобы они могли повернуть, но они продолжают приближаться. Они продолжают приближаться быстро, и они направляются прямо к ней.

Они приближаются, и тут чертова пуля просвистывает у моего уха.

— Блядь! — кричу я.

— Блядь, это какой-то план, — кричит Тристан, хватаясь за пистолет. Когда лодка приближается, как и мы, я вижу парня, который стреляет в нас. Это массивный русский парень. Но от того, кого я вижу следующим, выходящим из кабины с дробовиком, моя кровь становится горячей и холодной одновременно. Это Влад!

— О Боже, — ахает Тристан и начинает отстреливаться.

Эмелия кричит. Она в центре всего этого и может попасть под перекрестный огонь.

Лодка Влада приближается к ней. Его люди готовятся схватить ее. Тристану удается застрелить двоих из них, и они падают в воду. Влад уворачивается от пуль, но идет в сторону, чтобы схватить ее, пока двое мужчин прикрывают его, стреляя в нас.

Я не хочу, чтобы он ее трогал. Я даже не хочу, чтобы он на нее смотрел. Паника заблокировала мой разум. Мой мозг сейчас не может функционировать, чтобы обработать то, что это значит. Я просто знаю, что, если он ее получит, она умрет. Я просто знаю.

Когда на нее накатывает двадцатифутовая волна и лодка переворачивается, я умираю тысячью смертей.

— Блядь, Массимо, хватай ее! Мы с ними разберемся и прикроем тебя! — кричит Доминик.

Я скидываю обувь и прыгаю в воду. Пока я ныряю, все, что я слышу вокруг себя, это свист пуль и плеск воды по моему телу.

Я толкаю себя, плыву вперед, словно к моим ногам прикреплены молнии, руки направлены вперед, рассекая воду.

Я мельком вижу темно-каштановые бархатные волосы и спешу туда. Она прямо внизу среди зазубренных камней, пытается вырваться, но не может. Я готов дышать огнем, когда вижу, что ее нога зажата между камнями, и она не может выбраться.

Я подплываю к ней. Она делает худшее, что могла сделать, кричит. Когда вода заполняет ее легкие, она тянется ко мне.

Я направляюсь к камням и пытаюсь освободить ее ногу, но она зажата, как чертовы тиски. Должно быть, она сдвинула камни с места. Ее ступни такие маленькие, что они соскользнули прямо внутрь. Я пинаю камни, но останавливаюсь, когда ее тело замирает. Подплывая к ней, я вижу, как ее глаза расширяются, когда я хватаю ее и качаю головой. Все, что она делает, это смотрит на меня. Ее глаза напоминают мне тот смертельно испуганный взгляд, который я видел на лице моей матери. Ее губы шевелятся. Я различаю букву М. Затем она останавливается.

Нет.

Я не могу этого допустить.

Даже если мне придется сломать ей ногу, я это сделаю.

Я откидываюсь назад, чувствуя головокружение, потому что мне уже следовало бы подняться на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, но я этого не сделал.

Один удар по камням заставляет их рассыпаться, но ее нога все еще застряла. Я делаю единственное, что могу придумать, и бросаюсь к ней. И тогда она освобождается. Схватив ее, я выталкиваю ее на поверхность и плыву с ней к своей лодке. И я молюсь. Я не могу вспомнить, когда я делал это в последний раз. Я не могу вспомнить, когда я в последний раз думал о Боге, но я думаю сейчас, когда плыву обратно со своей любовью.

Пули прекратились, но я не могу думать о том, что происходит за пределами холодного, неподвижного тела женщины, которое я несу на руках.

Тристан перегнулся через борт и потянулся к моей руке. Он схватил меня. Ужас наполняет его глаза, когда он видит Эмелию.

Мы поднимаемся на лодку, и я кладу ее, располагая так, чтобы освободить дыхательные пути, затем проверяю, дышит ли она. Она, черт возьми, не дышит, и пульса тоже нет. Черт. Этого не может случиться. Не с ней. Я не могу позволить ей умереть.

Паника и адреналин заставляют меня сосредоточиться на том, что мне нужно сделать. Я резко начинаю действовать, прижимаюсь губами к ее губам и делаю ей пять вдохов, чтобы попытаться реанимировать ее.

Когда ничего не происходит и она по-прежнему не дышит, я немедленно начинаю проводить СЛР.⁷

Я делаю компрессии и искусственное дыхание, но ничего не происходит. Проходит минута, потом две, и я сделал два подхода.

Я считаю и дышу ей в рот, и надавливаю на ее крошечную грудь, желая, чтобы она вернулась ко мне.

Я считаю, и дышу, и нажимаю, но ничего не происходит. Она не двигается. Она не двигается.

В моем мысленном взоре я помню время, которое мы провели вместе после ужина в доме Па. Мы смеялись, и я нес ее по дороге, пока мы разговаривали. Это было самое нормальное, что мы делали вместе. Мы были просто парнем и девушкой, которые разговаривали. Она хотела узнать обо мне. Затем, прежде чем вечер закончился, я сделал то, что я всегда делаю, и все испортил.

А разве мы не можем пойти на настоящее свидание?

Я слышу ее мысленный вопрос, ее безжизненные глаза смотрят на меня, и слеза течет по моей щеке.

— Вернись ко мне, — воплю я.

— Массимо, — говорит Тристан, кладя руку мне на плечо. — Мне жаль.

— Нет, оставь меня! — кричу я, отталкивая его руку. Он все портит. Я не могу ее отпустить. Я не перестану пытаться вытащить ее оттуда, куда она ушла. Не перестану. Я не могу опоздать. Я не могу опоздать.

Я качаю и дышу ей в губы, но останавливаюсь и держу свои дрожащие губы напротив нее. Любовь течет через меня. Я не хочу отрицать это. Я не хочу бороться с этим. Я не хочу бороться с тем, что я люблю ее. Я люблю с того момента, как увидел ее.

Вот в чем дело. Я люблю ее и не могу ее отпустить.

— Эмелия, вернись ко мне! — кричу я и прижимаю ее так сильно, что, кажется, сломал.

Из ее тела вырывается вздох. А затем из ее рта выплескивается вода. Она выплескивает ее, всю, и начинает дышать. Я думаю, что сквозь дымку в голове, я переворачиваю ее на бок, чтобы она могла выплеснуть всю воду.

Когда она заканчивает и кашляет, я тянусь к ней и держу ее в своих объятиях. Я держу ее так, будто не хочу отпускать, пока она хватает мою рубашку. Чертовы слезы текут. Я помню последний раз, когда слезы покидали мои глаза.

Мне было двенадцать. Это было сразу после того, как я нашел маму.

Глава тридцать четвертая

Массимо

Мы отвозим ее обратно в дом и звоним семейному врачу, который должен быть здесь, поверьте моему слову. Он быстро приедет и займется ею.

Эмелия продолжает смотреть на меня со страхом в глазах. Мы не разговаривали.

Мне никто ничего не сказал, потому что я выгляжу так, будто вот-вот сломаюсь.

Я знаю, что произошло. Теперь я знаю, какое дерьмо было состряпано. Ответ — односложный ответ, который давно терзает мой разум. Риккардо.

Дьявол с бледно-голубыми глазами.

Ублюдок.

Если бы мы не видели Ева и не слышали, что Влад и Риккардо в сговоре, я бы подумал, что это что-то другое.

И... как она так быстро все собрала? Ее чертов телефон.

Предательство.

Я убивал и за меньшее, но у этой женщины мое сердце и моя любовь. Но она этого не знает. Она не знает, что я никогда не причиню ей боль. Что я не могу.

Док продолжает ее осматривать, но она смотрит на меня, и слезы катятся по ее щекам. Мне приходится уйти, когда я это вижу. Я не могу остаться. Мне нужно заняться еще одним делом, и оно не будет приятным. Я прохожу мимо Тристана и Доминика в коридоре. Они оба бросаются ко мне, когда видят, что я поворачиваю за угол, и, должно быть, знают, что я направляюсь в комнату Кэндис.

— Не надо, — говорит Тристан, хватая меня за руку. — Не смей, черт возьми, причинять ей боль, Массимо.

Он качает головой. Доминик тоже смотрит на меня, его глаза умоляюще смотрят на меня.

— Она предала меня, и посмотри, что могло случиться, — резко говорю я.

— Это Кэндис, — шипит Доминик. Я тут же вспоминаю картину, которую нарисовала Ма, изображающую нас пятерых, играющих на лугу.

Нас четверо братьев и маленькая девочка, которая играла с нами. Мы относились к ней как к сестре.

— Успокойся, Массимо, — говорит Тристан. Я вырываю руку из его хватки.

Они не сделают этого больше. Из уважения они не сделают ни хрена, потому что я босс, и независимо от того, кто и что мы, они знают, что может означать переход мне дорогу как боссу.

Я спускаюсь в комнату и чуть не ломаю дверь, чтобы попасть внутрь.

Она сидит на кровати, опустив голову, положив руки на колени. Она не дрогнула от моей ярости.

— Как ты смеешь так со мной поступать? — требую я.

— Просто убей меня, — говорит она. — Просто убей меня. Я не буду с тобой так разговаривать, поэтому я вообще не буду разговаривать.

Она поднимает голову, встает и подходит ко мне.

— Давай, Безжалостный Принц, доставай свой пистолет и прикончи меня. Было бы легче, если бы ты это сделал. Всегда легко, если незнакомец забирает твою жизнь, а не тот, кого ты знаешь.

Мои руки сжаты в кулаки и прижаты к бокам.

— Мы знаем друг друга с детства, — рявкаю я.

— И все же я не узнаю тебя. Я смотрю на тебя и не знаю тебя. Я не знаю эту версию тебя, которой ты стал. Ты не тот мальчик, с которым я играла на лугах. Ты не тот мальчик, который обещал заботиться обо мне после того, как мою семью убили. Так что, пожалуйста, просто убей меня. Разве я уже не должна тебе свою жизнь? Так что возьми ее. — Когда последнее слово слетает с ее губ, ее глаза слезятся.

Она смотрит на меня так, будто действительно думает, что я собираюсь это сделать. Взгляд ожидаемый, и я не могу поверить, что я не такой, но ее слова останавливают меня.

Ее семья была убита. Она бы тоже умерла, если бы я не убил злодея, который пришел убить ее мать и отца.

Ей было пятнадцать лет, когда это случилось. Я пришел и спас ее, прежде чем он смог изнасиловать и убить ее. Он был моим первым убийством. Я отрубил ему голову, когда увидел его на ее голом теле. Ее мать лежала прямо напротив нее, полуобгоревшая, а ее отец с головой в нескольких шагах от тела. Кто-то напал на их семью. Мы так и не смогли выяснить, кто это был.

Она мой самый старый друг. Когда я слышу, что она меня не знает, меня пробирает до глубины души.

— Зачем ты это сделала? — слышу я свой голос.

— Потому что то, что ты сделал, было неправильно. Независимо от того, что ты чувствуешь к Эмелии, ты пошел за Риккардо через его дочь. Ты держал ее в плену, как животное, запертое в ее комнате. Она этого не заслужила. Она была невинна в твоей игре мести, и я не могла стоять в стороне и позволить ей не иметь выбора, — отвечает она.

Я смотрю на нее в ответ и сжимаю губы.

Она... права.

— Я не знала, когда она это сделает, и не знаю, почему она выбрала сегодня. Мы говорили об этом несколько месяцев назад, — добавляет Кэндис.

Я смотрю на Кэндис более пристально. Мне нужно что-то сделать. Мне нужно наказать ее. Но когда я смотрю на нее, я чувствую то же самое, что чувствуют мои братья, когда дело касается ее. Она для нас как семья.

— Откуда ты узнала о камерах? — спрашиваю я. Она знает, что этот вопрос означает, что сегодня вечером мне придется пускать кровь.

Она качает головой.

— Убей меня, Массимо. Убей лучше меня.

Я хватаю ее и обхватываю ее лицо так крепко, что мои ногти впиваются в ее кожу.

— Иди на хер. Я не могу тебя убить. Я люблю тебя как сестру. Кэндис... если ты не ответишь на мой вопрос, я убью всю команду безопасности. Сорок человек погибнут, потому что ты не назовешь мне имя. Или их было двое?

Сейчас наворачиваются слезы. Я знаю, что это могут быть только минимум двое моих парней. Мэнни — моя правая рука, и Джейк следит за камерами. Мужчины следят за домом и имеют строгий график, чтобы все было под контролем. Вот почему такие люди, как Тени, не могут просто так зайти на мою территорию без большой драки.

— Пожалуйста... не заставляй меня, — умоляет она. — Мы просто виделись, и все кончено. Я никогда не должна была никому рассказывать. Мы тайком убегали в пещеру.

Когда она это говорит, я понимаю, кто это, и чувствую себя из-за этого мерзавцем.

Мэнни.

Это он. Я помню, как он на нее смотрел.

Я отпускаю ее, но она знает, что я не глупый и точно знаю, кто виноват.

— Нет, Массимо, пожалуйста, — кричит она.

Дотянувшись до телефона, я выбегаю из ее комнаты и звоню Мэнни. Она бежит за мной, пытаясь схватить меня за руку. Каждый раз, когда она касается меня, я вырываю руку из ее хватки.

Мэнни отвечает на телефонный звонок.

— Да, босс, — говорит он.

— Иди сюда сейчас же. Иди на первый этаж прямо сейчас, — требую я и достаю пистолет из заднего кармана. Когда Кэндис его видит, она кричит и начинает плакать еще сильнее. Мэнни точно ее услышал.

— Да, босс, я в пути. — По крайней мере, у этого придурка хватает здравого смысла звучать настороженно. Он должен.

Я мчусь вперед вниз по лестнице. Кэндис следует за мной. Ее крики привлекают всеобщее внимание. Присцилла выходит из кухни, а Тристан и Доминик сбегают по другой лестнице, на их лицах паника.

Я нацелилась на того, кого хочу, когда он входит в дверь. Мэнни останавливается в фойе, увидев меня, его лицо бледное, тело напряжено.

Я подхожу к нему и бью кулаком прямо в лицо, сбивая его с ног. Прежде чем он успевает подняться, я направляю на него пистолет и взвожу курок.

— Ты ебаный придурок. Я нанял тебя на работу, а ты издеваешься надо мной, — реву я.

Когда он видит Кэндис, он понимает, о чем я, черт возьми, говорю.

— Массимо, пожалуйста, не убивай его, — умоляет она.

Я не могу ее слушать. Я не могу смотреть на нее. Все, что я вижу в своем сознании, это безжизненная Эмелия в моих руках.

Она могла умереть. Вот в чем суть. Она могла умереть.

— Босс, извините. Мне следовало починить камеру. Я не хотел...

Ярость заставляет меня стрелять в вазу Мин у двери. Она разбивается. Ненавижу, когда люди используют это оправдание. Он не хотел. Конечно, он хотел. Если бы он не хотел, то не сделал бы со мной этого дерьма, зная о риске.

Когда я снова направляю на него пистолет, Кэндис бросается на него сверху. Я смотрю на них обоих и киплю.

— Массимо, нет, пожалуйста. — Она качает головой. — Не делай этого.

— Кэндис. Всегда есть проблемы. Помнишь Влада? Помнишь, как он убил Алиссу? — кричу я ей.

Она знает прошлое, поэтому хорошо помнит.

— Вот кто пришел за Эмелией сегодня. Он. Тот, кто работает с Риккардо. Камеры были установлены для нашей защиты, но я не могу быть повсюду и ограждать каждого от неприятностей. Такая простая вещь, как чертова сломанная камера, о неисправности которой я даже не знал, кто знает как долго, могла изменить все, что случилось сегодня. — Меня пробирает дрожь, когда я это говорю.

— Я знаю, знаю, — отвечает она. — Но это моя вина. Я могла бы рассказать тебе о камере. Я не должна была ничего говорить Эмелии. Я не должна была. Мэнни этого не делал. Это была я, и я обещала ему, что ничего не скажу. Ты не можешь убить его за то, что я сделала, просто потому, что ты не можешь убить меня. Если ты это сделаешь, ты будешь не лучше тех монстров. Пожалуйста...

Я прищуриваю глаза и с силой стискиваю зубы.

Я не гребаный монстр. Ее слова задевают меня. Они задевают меня. Мой палец ослабевает на курке.

Позади меня раздаются шаги, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть отца. Я даже не знал, что он здесь. Он качает головой, и я опускаю пистолет.

Возвращаясь к Кэндис и Мэнни, я выпрямляюсь.

— Вставайте, — говорю я им обоим.

Они делают то, что я говорю.

— Мэнни, убирайся к черту с моей собственности. Убирайся к черту и не возвращайся. Лучше надейся, что я тебя больше никогда не увижу.

— Мне жаль, Массимо... — Я поднимаю руку, прерывая его.

— Не надо. Я не хочу этого слышать. Это ничего не значит. Я доверял тебе, а ты знаешь, что мое доверие трудно заслужить. — Я смотрю и на Кэндис, когда говорю это. Я включаю ее в это, потому что она права.

Она не должна была ничего говорить Эмелии. Она знает, насколько опасны эти воды.

Мэнни уходит. Кэндис смотрит на меня, ожидая, что я вышвырну и ее. Однако, как я не мог ее убить, я не могу вышвырнуть ее.

На этом я всех покидаю.

Мне нужно побыть некоторое время одному, чтобы остыть.

Я до сих пор не поговорил с человеком, с которым мне нужно поговорить больше всего.

Эмелия.

Уже поздно...

Я, должно быть, уже несколько часов нахожусь в кабинете. С каждой секундой становится все позже, а я все не могу заставить себя увидеть Эмелию.

Я не хочу говорить с ней, чувствуя себя таким образом. Жало предательства и страха слишком свежи.

Я хочу знать, что случилось, почему она вдруг решила сделать это сегодня. Но я боюсь ответа. Все всегда было дерьмом, но еще больше дерьма стало после смерти Джейкоба.

Она планировала это все время? Это должен был быть план, поскольку она могла увидеть отца и поговорить с ним только на благотворительном вечере. Если только она не позвонила ему.

Боже, мне нужно еще выпить.

Я иду к бару с напитками, беру стакан с маленькой полки и бросаю туда немного льда из мини-холодильника. Я наливаю себе скотч и выпиваю его, как только поворачиваю его в стакане и охлаждаю.

Раздается стук в дверь. Входит Доминик. У него снова тот взгляд. Я прикусываю внутреннюю часть губы, когда вижу, что он несет еще один конверт.

— Что теперь? Что еще? — спрашиваю я.

— Я нашел еще бумаги. Алмазы предназначены для Круга как группы. Риккардо планирует отдать Теням сорок процентов богатства, которое он получит от ресурсов Синдиката. Но именно так он изначально заманил Влада.

— Что это такое?

— Просто взгляни, Массимо, — он подходит ко мне и протягивает конверт.

Я ставлю стакан и открываю его. Мне надоело открывать конверты с плохими новостями. Но эта - мать плохих новостей. Я смотрю на первую страницу, и мое сердце останавливается, когда я читаю первые несколько строк. Кусочки гребаной головоломки складываются воедино. Теперь я точно знаю, почему гребаный Влад подумал, что я что-то у него украл. В ярости я оглядываюсь на Доминика.

— Где ты это взял? — хрипло говорю я.

— Массимо, ты меня знаешь, — отвечает он. — Это просто еще один кусочек пазла, который встает на место. Думаю, теперь мы знаем, что задумал Риккардо и как он уговорил Влада помочь ему. У этого мужчины влечение к молодым женщинам с каштановыми волосами и карими глазами. У Риккардо тоже были планы на Эмелию. Большие планы.

У меня пересыхает во рту.

— Блядь, — шиплю я и прохожу мимо него.

Пришло время увидеть Эмелию и показать ей, какой дьявол ее отец.

Глава Тридцать Пятая

Эмелия

Я ждала Массимо. Прошло несколько часов. Доктор ушел некоторое время назад, поэтому я ожидала, что он придет и вынесет свое наказание.

Мой разум подсказывал мне, что он это сделает, но потом я вспомнила, как он спас меня.

Он вернул меня из мертвых. Я услышала его.

Я помню мужчину, который плакал, обнимая меня. Его сердце билось так близко к моему уху, говоря о любви.

Потом мы вернулись сюда, и я как будто вошла в Зону Сумерек. Все казалось абстрактным и сюрреалистичным. Вокруг меня что-то происходило, и я не совсем понимаю, что именно.

В чем я уверена, так это в том, что Массимо в ярости. Я просто не знаю, куда он направил свою ярость. Он бы знал, что Кэндис или Присцилла рассказали мне о лодке, и поскольку я видела Присциллу дважды за последние несколько часов, но никаких признаков Кэндис, я склонна полагать, что он знает, что это была она. Я просто молюсь, чтобы он ничего с ней не сделал.

Я была здесь, сходила с ума от беспокойства, мои мысли были повсюду. Я даже не думала о том, что я жива. Я жива, но план пошел к черту. Папа послал тех людей, чтобы поймать меня. Они стреляли в Массимо и его братьев. Люди погибли. Я никогда не ожидала, что это произойдет. Я уверена, что папа уже знает, что мы потерпели неудачу.

Я узнала одного парня. Его звали Влад. Я встретила его на благотворительном балу. Папа представил его как инвестора.

Дверь распахивается, и я от страха подпрыгиваю, спрыгивая с кровати.

Массимо стоит передо мной, как буйный сумасшедший, глаза красные, лицо в пятнах. Ярость и страх на всем его лице.

Я никогда не видела его испуганным, пока сегодня он не обнял меня. Это хуже.

— Расскажи мне, что случилось. Расскажи мне все. И не смей мне лгать. — Он поднимает правую руку и сжимает ее в кулак. В левой руке у него конверт. — Пропусти часть о Кэндис. Я знаю эту часть. Она уже мне все рассказала.

Меня начинает трясти.

— Говори, Эмелия, расскажи мне, что случилось! — требует он. — У нас все было хорошо, а потом ты вдруг решила сделать это сегодня?

— Я видела тебя с Габриэллой. Она сидела у тебя на коленях в гостиной. Голая.

— Я ничего с ней не делал.

— Ты ее также не оттолкнул. А как насчет вчерашней ночи? Где ты был? Я видела сообщение, которое она тебе послала, в котором говорилось, чтобы ты пошел к ней, и ты пошел.

—Черт, Эмелия, черт возьми. Я думаю, я доказал тебе не раз, что буду говорить тебе только правду. Я не видел ее до сегодняшнего дня. Я бы никогда не изменил тебе. — Его взгляд цепляется за мой, и он стискивает зубы. — Я выгнал ее и убедился, что она знает, что никогда больше не попытается сделать со мной ничего подобного.

— Извини. Я не знала, что и думать... — выдавливаю я из себя, но его взгляд все еще полон ярости.

— Скажи мне, какое отношение к этому имеет твой отец. Ты ему звонила.

— На сборе средств он сказал, что пытается вернуть меня и что я не должна доверять тебе. Он сказал, что ты никогда меня не полюбишь. А потом я увидела тебя сегодня с Габриэллой. Я подумала, что он прав.

Он проводит рукой по волосам и встряхивает их.

— Ну, Эмелия, пришло время мне показать, кто твой отец на самом деле. Я скажу тебе, кто этот человек, которого ты называешь отцом.

Я напрягаюсь, мое тело настолько напряжено, что я не могу дышать.

— Когда мне было десять, твой отец ворвался в наш дом со своими людьми и выбросил нас на улицу. Без предупреждения, без шанса собрать даже чертову сумку. Доминику было шесть, он почти младенец. Пока он цеплялся за маму, я смотрел, как твой отец отдавал приказы, уничтожить все внутри и выгнать нас, включая всех, кто на нас работал. Мой отец разорился в одну ночь. Твой отец забрал все, настроил против нас тех, кто мог помочь, и запугал остальных. Он ясно дал понять, помощь нам будет стоить жизни - им и их семьям. Вот кто твой отец.

Он сжимает кулак, а его голос становится жестче, как у человека, которого я больше не узнаю.

— Папа говорил, что делал вещи, за которые стыдно, но это... это за гранью. Годы мы просто выживали, стараясь найти, где жить. Куда бы мой отец ни шел, никто не протягивал руку помощи. А знаешь почему? Потому что твой отец был влюблен в мою мать, но она не выбрала его. Вот и всё. Он разрушил нас. Когда она умерла, он нанес последний удар. Мне было двенадцать. На похоронах моей матери он приставил пистолет к моей голове. Представь, две ступени от ее могилы, только что похоронили, а твой отец решает угрожать убить меня и мою семью. Как можно делать такое ребенку?

Мои щеки горят, я прикрываю их руками, пытаясь перевести дыхание.

— О, Боже... — едва выдыхаю я.

Он продолжает:

— Это все, что я скажу о себе. Теперь о тебе. Твой отец взял тебя на благотворительный бал, чтобы продать. Такие балы устраиваются тайно, чтобы заключать сделки, как эта - деловой брак.

Я качаю головой, не веря.

— Что?

— Ты встретила там кого-то? — спрашивает он.

— Да… того человека на лодке, который стрелял в тебя сегодня.

Моё сердце замирает, а лицо Массимо мрачнеет. Он смеется горьким смехом:

— Твой отец - мерзавец. Но, ради Бога, не верь мне на слово. Помни, он говорил тебе не доверять мне? Вот и не доверяй. Доверяй своим глазам.

Он протягивает мне документ, и я нехотя беру его. Моих сил почти нет, но любопытство сильнее. Я читаю и не верю своим глазам.

Это договор купли-продажи.

Настоящий Договор купли-продажи заключен 17 ноября 2018 года между Риккардо Балестери (ПРОДАВЕЦ) и Владом (ПОКУПАТЕЛЬ) с целью согласования продажи Эмелии Балестери за

30 миллионов долларов.

Условия контракта

Стороны договорились о нижеследующем:

Эмелия будет доставлена к вам домой во Флоренцию, Италия, 10 июля 2019 года.

Эмелия присоединится к другим женщинам в борделе и будет выполнять все услуги, которые попросят ваши клиенты. Ее тело будет принадлежать вам, чтобы вы могли делать с ней то, что захотите.

Вы соглашаетесь, что она сможет ходить в художественную школу, когда ей не нужно будет работать на вас...

Я больше не могу читать.

Внизу подпись моего отца, рядом два пустых места. Одно место для моей подписи, другое для Влада.

— О Боже, — выдыхаю я, мои руки трясутся так сильно, что я роняю контракт.

— Влад хотел видеть тебя в своем борделе только в качестве замены одной из убитых им женщин, Эмелия. Ты знаешь, что он делает с женщинами? — Я не хочу, чтобы он мне рассказывал.

— Не говори мне, — качаю я головой.

— Тебе нужно это услышать. Он насилует, пытает и заставляет тебя молить о смерти. Когда он положит глаз на приз, он не остановится, пока не получит то, что хочет, и все это ради забавы. Вот что он сделал с женой Тристана. Потом он подумал, что было бы забавно отправить ему ее голову в коробке с запиской и ее обручальным кольцом.

Я кричу от ужаса.

— Твой отец послал его сегодня, чтобы заставить тебя выполнить этот гребаный контракт. Вот кто твой отец, Эмелия. Я... я не засуну голову моей девочки в коробку. —Это второй раз, когда я вижу, как он плачет.

Я бы не поверила. Но я настолько ошеломлена тем, что только что услышала и прочитала, что не могу перестать плакать.

Желчь поднимается в моем желудке. Я бегу в ванную и меня начинает рвать. Мое бедное тело выворачивается вперед, и все, что я съела с тех пор, как вернулась с лодки, выходит наружу.

Массимо следует за мной. Хватает меня и придерживает мои волосы.

Я начинаю сильно плакать, пока он обнимает меня.

Этот ужас действительно кошмар. Папа собирался продать меня этому человеку, и вот я злюсь на него, потому что он продал меня Массимо.

— Мне жаль, — говорит Массимо. Я смотрю на него, пытаясь разглядеть его сквозь слезы.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю на пол, заливаясь слезами.

Массимо продолжает держать меня, а я цепляюсь за его рубашку и удерживаю его.

Я все время спрашивал себя, кто эти монстры в этой истории. Эта кошмарная сказка. Я так сильно хотел узнать, потому что не знала, кому доверять.

Монстром оказался человек, которого я знала всю свою жизнь.

Папа.

Мой отец.

Он дьявол.

Я не помню, как заснула. Или как лежала на кровати.

Но я здесь, и единственный свет, проникающий через окно - это лунный.

Массимо сидит у окна, без рубашки, в одних боксерах, смотрит наружу. Он выглядит так, будто следит за домом, за мной.

Я шаркаю и вижу, что я голая. Поскольку я не помню, как снимала одежду, я предполагаю, что он, должно быть, снял ее, когда я заснула. Когда я сажусь и натягиваю одеяло на грудь, он смотрит на меня.

— Массимо, — хрипло говорю я.

Он подходит ко мне и ложится в кровать.

— Засыпай, Princesca, — шепчет он, касаясь моих губ своими.

Я чувствую себя такой хрупкой, и я больше не хочу спать. Я просто хочу его.

— Могу ли я просто провести с тобой время? — бормочу я.

— Тебе пришлось многое пережить сегодня. Я чуть не потерял тебя. Тебе нужно отдохнуть. — Боль все еще теплится в его глазах, но голос нежен, и мне кажется, что я снова разговариваю с той его частью, которая хочет меня.

— Я больше не чувствую усталости. Ты смотрел в окно.

— Просто присматриваю, — отвечает он. Я знаю, что он присматривал за Владом.

— Как думаешь, он вернется после того, что случилось?

Он берет мою руку и нежно сжимает ее.

— Я не хочу, чтобы ты беспокоилась об этом.

— Он вернётся, не так ли?

— Я не позволю ему забрать тебя, Эмелия. Я никому не позволю забрать тебя, даже смерти. Я буду держаться. Я упрямый. Им придется вырвать тебя из моих холодных мертвых пальцев, чтобы попытаться забрать тебя у меня. Или связать меня, чтобы попытаться это сделать. — Он проводит пальцем по моей щеке. Тепло разливается по моему сердцу.

— Ты сделаешь все это для меня?

— Ты моя жена. — Он слабо улыбается мне, показывая свою усталость. — Ты моя, моя девочка.

— Мне жаль... Мне жаль за все, за все, что сделал тебе мой отец, и за то, что предала тебя.

Он качает головой. — Ты не можешь извиняться за своего отца, Эмелия. Ты не можешь.

— Тогда я извиняюсь за себя и за свою роль в произошедшем вчера, — говорю я, чувствуя, что настало время быть честной. — Когда я увидела Габриэллу, меня словно выбило из колеи. Но правда в том, что я все это спланировала, еще до того как приехала сюда. Я остановилась только после того, как мы сблизились. А потом, на благотворительном вечере, я увидела своего отца. Он сказал, что ты никогда не сможешь меня полюбить, и я ему поверила.

Он тянется вперед и обхватывает мое лицо. Когда он опускается к моим губам, я тоже двигаюсь к нему. Наши губы встречаются для поцелуя, который просачивается в мои вены и согревает мою кровь. Она течет по моему телу, и впервые я чувствую себя живой.

Я жива, и каждый дюйм меня пробуждается, когда он начинает меня трогать. Он проводит пальцами по моей груди. Мы падаем обратно на подушку, в жар страсти и ту первобытную силу, которая всегда приходит за нами.

Мы целуемся крепко, с эмоциями, которые тяготеют над нами. Кажется, что он пробует меня на вкус. То, как он касается меня и целует мое тело, это смесь потребности и тоски. Сладко и сильно, мягко и жестко. Любовно и жадно. Жадно, как будто он голоден по мне и жаждет меня. Я жажду его тоже. Он тоже мне нужен. Я тоже хочу его.

Потребность и желание в этот момент на одном уровне. Его губы покусывают твердый бутон моего клитора. Его язык мечется внутри моей киски, пока он вылизывает меня.

Я стону, кончаю ему на лицо, когда он толкается в меня. Он поднимается, беря меня за руку, чтобы потянуть вперед.

— Встань на четвереньки и посмотри в зеркало, — командует он. Голос у него жесткий и требовательный. Прямо как у него.

Возбуждение кружит мне голову, но я делаю, как он говорит. Он включает свет, а я встаю на четвереньки и поворачиваюсь к длинному зеркалу на стене, чтобы видеть себя. Мои волосы падают вперед, а грудь висит передо мной, как подушки, с сосками, твердыми и шершавыми от его дикого сосания.

Он становится позади меня и берет свой член в руки, качая его по всей длине. Он делает это так, чтобы я могла видеть его в зеркале. Я смотрю на него, красивого и великолепного, мужественного и мускулистого, качающего свой член, пока я подчиняюсь на четвереньках рядом с ним.

— Помни, Эмелия, доверяй тому, что видят твои глаза. Люди могут сказать тебе все, что угодно, но, когда ты это видишь, ты знаешь. Когда ты это чувствуешь, ты можешь в это поверить. Когда ты веришь в это, не видя, ты неудержима, — говорит он и хватает меня за бедра.

Мне удается сделать вдох, прежде чем он погружается глубоко в меня. Так глубоко, что я чувствую, как длина его члена касается моей души, если бы такое было возможно, то именно так я бы себя чувствовала.

Он начинает входить в меня, и я стону от удовольствия.

Я наклоняю голову, но он рычит.

— Смотри на нас. Не отводи взгляд.

Я слушаюсь и делаю, как он говорит, наблюдая, как он трахает меня в зеркале. От этого зрелища у меня текут слюнки, а тело воспламеняется огнем, который обжигает меня всю.

Моя грудь подпрыгивает с каждым толчком. Мои волосы спутываются, висят передо мной, как нити шелка. Все, что я вижу сквозь реку коричневых прядей, струящихся передо мной, это мы. Я и Массимо.

Тогда я понимаю, что он имеет в виду.

Нам это нравится. Впервые я действительно чувствую, что дело не в контракте.

Это мы как пара, делающая то, что мы делали бы, если бы были только мы и все остальное не имело бы значения.

Я вижу и знаю.

Я чувствую и знаю.

Глава тридцать шестая

Массимо

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Па.

— Как дерьмо, — отвечаю я. — Папа. Как ты это сделал? Как ты умудрился заботиться о семье, когда с нами случалось столько дерьма? Мы уже взрослые мужчины, и это плохо, но, должно быть, в детстве было еще хуже.

Он слегка мне улыбается. Но это не юмор. Это тот вид улыбки, который пытается успокоить. Сегодня нечему улыбаться.

— У меня была твоя мать. Всегда, даже когда ее уже не было в живых. Я носил ее в своем сердце, зная, что она скажет и сделает, когда я буду в ней нуждаться, — отвечает он и удерживает мой взгляд, изучая меня.

Он очень любил мою мать, никогда не женился снова, даже не был близок ни с кем. Может быть, через пять лет после смерти Ма я увидел его с женщиной, и это было просто свидание. Она казалась милой, но это не продлилось долго. Ничто не длилось долго. Он всегда не давал ничему пройти ту черту, когда кто-то мог подобраться так близко, как моя мать.

— Папа, всё дерьмово.

— Я знаю.

— Я чертовски волнуюсь из-за всего этого. Хотел бы я, чтобы мы убили Риккардо, — говорю я. Конечно, этого ублюдка нигде не найти.

Сегодня утром мы получили новости от Филиппа. Думаю, кто-то знал, что мы связались с Евом, и знал, что он заговорит. Риккардо бы получил предупреждение и скрылся. Добавьте к этому вчерашнюю неудачу, и он точно знает, что мы хотим насадить его голову на пику.

— Я тоже боюсь, что наша жажда увидеть его страдания заставила нас обращаться с ним иначе, чем мы поступили бы, будь он кем-то другим.

— Папа, я собираюсь выследить этих ублюдков.

— Я не сомневаюсь в тебе, сынок, — говорит он. — Но найди время, чтобы подумать о стратегии. Завтра у нас встреча с Синдикатом. Используй этот день, чтобы остыть после вчерашнего и перегруппироваться.

Может, он прав. Я слишком взволнован эмоциями, чтобы сосредоточиться.

Дверь открывается, и входит Андреас. Я рад его видеть. Он держал оборону для меня на работе.

— Ребята, вы в порядке? — спрашивает он.

— Да, сынок. Я оставлю вас двоих поговорить, — говорит Па, кивая. — Позвони мне, если я тебе понадоблюсь.

— Конечно.

Папа подходит к Андреасу, хлопает его по плечу и оставляет нас.

Андреас вздыхает и окидывает меня тем самым братским взглядом, который действовал мне на нервы, когда мы были детьми.

— Я зол на тебя за то, что ты мне не звонишь, — говорит он и подходит ближе, чтобы обнять меня за плечо, но я держусь еще немного.

— Мне жаль. Слишком много дерьма произошло, Андреас.

— Вот почему я должен был быть здесь, а не перекладывать бумаги в офисе. У нас есть дополнительные люди. У нас глаза повсюду, так что постарайся расслабиться, — уверяет он меня.

— Спасибо, Андреас, спасибо, что поддерживаешь меня.

— Вот для этого и нужны братья. Тебе нужно, чтобы я сделал что-то еще?

И тут мне в голову приходит идея. Мне действительно нужен перерыв. Думаю, Эмелии тоже. А еще достаточно рано, чтобы сбежать отсюда на целый день.

— Ты можешь быть боссом на день? Просто будь боссом. А я хочу быть просто Массимо Д'Агостино.

— Массимо Д'Агостино - это и есть босс, — отвечает он.

— Нет, не этот парень. Я хочу быть просто собой сегодня. Отдохнуть от всего этого дерьма и вспомнить, как мы ценили простые вещи в жизни.

Кажется, он понимает, что я имею в виду, потому что кивает.

— Ну, начну прямо сейчас. У тебя бурбон лучше моего и есть Cheetos, — шутит он, растрепав мне волосы, как делал, когда я был ребенком.

— Вырубай себя.

Он усмехается, а я направляюсь обратно наверх к Эмелии.

Я дохожу до подножия лестницы и останавливаюсь, когда вижу Кэндис. Она паковала сумку.

Когда она видит меня, на ее лице появляется волнение, а когда я подхожу к ней, ее дыхание замирает.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, глядя на сумку.

— Я... ухожу, — нервно отвечает она. — Я подумала, что мне следует уйти. Я знаю, что ты не попросишь меня об этом, поэтому я беру на себя принятие неловкого решения.

— Нет, — говорю я ей, прежде чем она успевает продолжить. — Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Массимо, я... предала тебя. Мы оба знаем, что если бы я была кем-то другим, я была бы мертва. Мэнни жив благодаря мне. Ты проявил сострадание, потому что знал, что это сделает со мной. Я действительно причинила тебе боль, и мои действия могли закончиться гораздо хуже. Думаю, мне просто нужно немного времени. Перерыв.

Она никогда не расставалась со мной.

— Где?

— Ну, зная меня, моя тревожность не позволит мне зайти так далеко. Я пока не знаю, куда я пойду. Я просто думаю, что мне нужно уйти на некоторое время.

— Как долго?

Она качает головой.

— Не знаю. Удачи во всем. Я видела тебя. То, как ты вчера вел себя с Эмелией. Ты доказал, что я ошибалась. Позаботься о ней. Она стала моим другом.

Она тихонько выдыхает, встает на цыпочки и целует меня в щеку.

Я смотрю, как она уходит, зная, что она права. Нам действительно нужен перерыв. Я буду беспокоиться о ней, но, может, будет лучше, если она будет подальше от того дерьма, что происходит. Я пошлю кого-нибудь присмотреть за ней, просто чтобы быть уверенным.

Я иду в спальню. К Эмелии. Она сидит у окна и смотрит наружу.

Она слегка улыбается мне, когда видит меня, но это не касается ее глаз. Вчерашнее открытие правды определенно сказалось на ней.

Отец доказал, что будь то мне или Владу, он все равно ее продаст. Все, что она знала, было ложью. Все, что она знала о своем отце, было ложью.

Мы продолжаем узнавать все больше дерьма. Я не могу отделаться от ощущения, что есть еще больше. Всегда есть.

Но не сегодня.

Я подхожу к ней, вытаскиваю стул из комода и сажусь на него спиной вперед.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Нет… но я пытаюсь.

— Я защищу тебя.

— Спасибо. Но я чувствую, что мне нужно больше, чем просто защита. Мой мир развалился в один миг, когда я увидела этот контракт. Что происходит сейчас? Я знаю, ты говоришь, что не можешь мне рассказать некоторые вещи, но мне нужно знать.

Мы всегда держим женщин в стороне от бизнеса, но когда я смотрю на нее, я чувствую, что не могу уважать это. Ей нужно знать.

— Влад работает с твоим отцом, чтобы уничтожить синдикат. Именно об этом Джейкоб пытался нас предупредить. Но он не знал о твоем отце. Он не знал, что эти двое работают вместе. Я не знаю, что произошло после того, как я отпустил Джейкоба в церкви, но той ночью, когда я вышел, я получил подтверждение, что они работают вместе.

Ее лицо становится призрачно бледным. Боже, вот что я имею в виду, когда говорю, что нужно узнать еще больше дерьма.

Она ахнула. — О Боже. Массимо, как ты думаешь, он имел какое-то отношение к смерти Джейкоба?

Я резко вздыхаю.

— Эмелия, я не знаю. — Я не скажу ей, что подозреваю это. Я не скажу ей, что подозреваю это уже давно, что, возможно, Джейкоб снова слишком много слышал и видел, и это его убило. — Что я знаю, так это то, что мне нужно принять меры предосторожности и защитить то, что принадлежит мне.

Это значит, что она - мой приоритет, как и все остальные, кто на меня полагается.

— А как же синдикат? Ты рассказал им о плане моего отца.

Я киваю. Она знает, что это означает смерть.

Она ангел. Существо чистоты. Поэтому я ожидаю взгляд раскаяния, который мелькнет в ее глазах. Я даже не могу злиться на нее за это, потому что она такая.

Я протягиваю ей руки, и она дает их мне.

— Будет тяжело. Думаю, нам предстоит пережить трудные времена, нам предстоит пережить непростые вещи, но… мы есть друг у друга. Я хочу кое куда сходить с тобой.

В ее глазах снова появляется легкий огонек.

— Сейчас?

— Да, знаешь, как обычная пара. Мы собираемся куда-нибудь сходить и уехать на всю ночь. Только ты и я.

— Правда, Массимо? — Она улыбается.

— Да, Princesca.

— Куда мы идем?

— Штормовой ручей... — произношу я эти слова. Она улыбается, но меня охватывает та волна дурных предчувствий, которая всегда наполняет меня, когда я думаю о месте, где я вырос.

После смерти Ма я никогда не хотел возвращаться туда. Я хотел уехать при первой же возможности, и когда Па смог, мы так и сделали. Но прошло много времени. Мне оставался год до колледжа.

Я ненавидел это место из-за того, что оно собой представляло, и приезжаю туда только для того, чтобы ухаживать за могилой матери, но это место стало для нее домом, потому что она сделала его своим домом.

Если сегодня я где-то и найду силы, так это там.

— Я там никогда не была.

— Тебе понравится. Чувствуешь себя как дома. Собирай вещи. Давай уедем как можно скорее.

Глава тридцать седьмая

Эмелия

Массимо ехал на кабриолете с опущенным верхом.

Пока мы мчались по автостраде, я позволила себе погрузиться в пейзаж и время, проведенное с ним. Оба помогли вытолкнуть вчерашний день из моей головы.

Хотя я не могу забыть, и когда я думаю о том, что должно произойти и какие другие истины я могу узнать, мое сердце болит. Моя душа трепещет, и мое существо содрогается, когда я думаю, что папа имеет какое-то отношение к смерти Джейкоба.

Я знаю, что Массимо сдерживался. Когда мы говорили ранее, это было похоже на тот день, когда он разозлился после того, как я сказал ему, что он и мой отец, одно и то же. Теперь я понимаю, почему он был так взбешен.

Но в тот день он не дал мне узнать правду о том, кто на самом деле мой папа. Того, что он знал тогда, было достаточно, чтобы вывернуть мой желудок. То, как папа обращался с его семьей, было невероятным. И все потому, что он был влюблен в его мать.

Есть кое-что, о чем я не упомянула, но я думала об этом. О моей матери. Она была с моим отцом в то время, когда Массимо и его семья потеряли все, и когда умерла мать Массимо.

Мои родители на тот момент были уже пять лет в браке. Услышать, что папа был влюблен в другую женщину и вел себя так, потому что она его отвергла, стало для меня настоящим шоком. Я, должно быть, была совсем ребенком в то время, или, возможно, мама носила меня под сердцем.

Я всегда верила, что мои родители любили друг друга. Оказалось, это тоже было ложью. Человек, которого я знала, как своего отца, оказался не тем, с кем я выросла. Он не такой. Он злой. И мое восприятие мира перевернулось, когда я осознала это.

Нам потребовалось чуть меньше двух часов, чтобы добраться до Сторми-Крик. Сейчас только что перевалило за полдень.

Массимо свернул на сельскую дорогу час назад, и мы проехали по ней до самого конца. Сейчас мы приближаемся к коттеджу, окруженному небольшим участком земли, и лесной зоне, которая, кажется, ведет к ручью. Река, протекающая вдоль нашего маршрута, выглядит потрясающе.

Когда мы подъезжаем к коттеджу, я удивляюсь его виду. Он такой необычный и уютный. Он похож на дом из сказки. Как место, где могла бы жить Белоснежка.

— Вот оно, — говорит Массимо. Он вдыхает воздух и, кажется, смакует его.

Воздух здесь другой. Чистый и освежающий.

— Это прекрасно, — улыбаюсь я ему.

— Я рад, что тебе нравится. — Он выходит из машины и открывает мне дверцу.

Я смотрю на него. Он другой. Он не тот безжалостный главарь мафии, которого я знаю. У меня такое чувство, что это он настоящий.

Он оглядывает место с выражением воспоминаний. Его губы сжаты, и линия прорезает его челюсть. Не напряжение, как я видела. Оно более расслабленное, просто выражение.

Когда он смотрит на меня, происходит странная вещь. Я замечаю, что он тоже выглядит по-другому. Это его глаза. Они мерцают, как на картине его матери. Я узнаю мальчика, которого она пыталась изобразить. Свет признательности сияет в его глазах. Это больше, чем счастье.

Они светлеют, когда он протягивает руку и касается моей щеки. Он коротко целует меня, и когда мы расстаемся, я вдруг все понимаю.

Эта картина была воспоминанием. Моментом счастья, когда у них, возможно, ничего не было, но они были друг у друга. Я видела его с братьями и отцом, с Присциллой и с Кэндис. Если я что-то и знаю, так это то, что этот человек заботится о людях в своей жизни, которые близки ему. Он ценит их.

Он смотрит на меня так же сейчас. С тем же блеском в глазах. Это взгляд, который заставляет меня чувствовать себя глупо, потому что я думала, что он сделал бы что-то с Габриэллой. Такой взгляд может говорить только о любви.

— Я тебя вижу, — говорит он, проводя своим носом по моему носу.

Я улыбаюсь. — Я тоже тебя вижу.

— Да? Ну, я позволю тебе увидеть меня здесь. Всего меня.

— Тебе здесь хорошо, — говорю я. Он кивает.

— Это был наш дом. Раньше вокруг стояли другие маленькие домики, но они были повреждены пожаром. На наш дом пожар не распространился, но у нас был сарай, и его снесли. Я купил землю и коттедж несколько лет назад. Я хотел сохранить память о доме, который создала моя мать.

— Как красиво. Все это? Ты купил все это место?

— Да, тогда мы притворялись, что это принадлежит нам. Как одна большая игровая площадка, полная приключений. Коттедж был нашей базой, луга, река и пещеры у ручья, разными приключениями для разных дней.

— Звучит потрясающе.

— Так и было. Мама была потрясающей. Она ни разу не позволила нам погрузиться в печаль из-за того, что мы потеряли. Дом, который мы потеряли, должен ощущаться как дом, но, может быть, это потому, что я чувствовал, что вырос и стал тем, кем я был здесь. Даже когда ее не было рядом. Она оставила магию позади.

— Магия, — выдыхаю я.

— Магия. Эмелия, сегодня я хочу, чтобы ты забыла все. Все плохое. Когда мы сделаем следующий шаг, я хочу, чтобы ты оставила все, что случилось в Лос-Анджелесе. Это никуда не денется, но мы можем оставить все позади на день и наслаждаться тем, что мы пара. Я могу быть твоим мужем, а ты можешь быть моей женой. — Он поднимает мои руки и целует костяшки пальцев. — Ты можешь это сделать?

— Да, я могу это сделать.

— Отлично. Ну что, жена... я приготовлю тебе обед.

Я хихикаю, представляя его за кухней. Даже сэндвич от него кажется подвигом, не говоря уже о полноценной готовке.

— Ты будешь готовить? Ты? Босс? — я смеюсь, не веря своим ушам.

— Да, я, миссис Босс.

— А у нас вообще есть еда?

— Есть. У меня есть смотритель. Я предупредил его, что мы приедем, и он подготовил все, что нужно на сегодня.

Это звучит отлично. Хотя я еще мало что видела, мне хочется остаться здесь подольше.

— Хорошо, я с нетерпением жду, когда ты будешь готовить.

— Я обещаю тебе лучшую еду, которую ты когда-либо ела — Он переплетает наши пальцы и ведет меня к дому.

Массимо был прав. Он приготовил мне лучшую еду, которую я когда-либо ела.

Стейк. Я ела потрясающие стейки в своей жизни, но его был определенно лучшим, и лучшая еда тоже. Он заставил меня проглотить свои слова и еще больше впечатлил меня днем, полным разговоров и смеха. Вдвоем.

Я не могла поверить, что мы провели этот день таким образом.

Больно думать, что меня бы здесь вообще не было, если бы он не спас меня вчера. Но я притворяюсь, что это наша жизнь. В этой версии нас мы сбегаем сюда на перерыв. Мы живем в великолепном особняке на пляже и приезжаем сюда, когда нам нужна передышка. В этой версии нас он слушал, как я говорю об искусстве, Флоренции и о том, чему я буду учиться в Академии.

В этой версии нас я смотрю на него и теряюсь в его красоте внутри и снаружи. Мне это нравится. Такое чувство, что это может быть наше будущее. Сегодня так оно и есть.

Начинает темнеть, и это меня огорчает, потому что я знаю, что завтра нам придется уехать и вернуться в реальный мир.

Мы убираем со стола и распаковываем вещи, чтобы удобно устроиться на ночь. Мы не взяли с собой много вещей. Только чтобы переодеться. Все это поместилось в ручную кладь.

— Еще одно дело нужно сделать, прежде чем солнце зайдет, — говорит он, дергая меня за руку.

— Что? Что мы делаем?

— Увидишь. Это и есть изюминка этой поездки.

Мне интересно узнать, что это такое, потому что все в этой поездке до сих пор было поразительным.

Снова взяв меня за руку, он уводит меня. Мы идем через луг и спускаемся к реке. Я напрягаюсь, когда вижу маленькую лодку, и воспоминания о вчерашнем дне нахлынули на меня. Я не знаю, как мне удалось остаться в живых, когда лодка перевернулась. Это было самое ужасное чувство. Момент гибели и беспомощности, в котором я знала, что не смогу спасти себя.

— Мы пойдем в воду? — спрашиваю я, потому что, судя по всему, мы направляемся именно туда.

Он улыбается и обнимает меня. — Все в порядке, но не волнуйся. Ты будешь со мной в этой лодке, и мы поплывем по реке. Она намного спокойнее, чем море. Поверь мне, я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

Я верю ему, поэтому киваю. Когда мы ступаем в лодку, я держусь за его руку изо всех сил.

— Сядь, все будет в порядке, — обещает он.

Я осторожно опускаюсь, чтобы сесть. Лодка кажется прочной. Он тоже садится и отцепляет лодку от причала. Он закатывает рукава до своих толстых предплечий, и мы отправляемся вниз по реке. Пока он гребет веслами, я вижу, как именно это должно быть сделано.

Это сильно отличается от того, что я делала вчера.

Он гребет с силой и уверенностью. Он делает это так, что кажется, будто это легко. Он усмехается, когда видит, что я наблюдаю.

— Ты делаешь вид, что это легко.

— Поверь мне, это не пустяк. Годы практики. Отец научил меня ловить рыбу, когда я был мальчишкой. Он любил выходить в море на лодке. Терпеть не может катера и парусники. Говорит, они нарушают водный режим. Если хочешь поймать рыбу, нужно двигаться как можно меньше, быть незаметным. Так ловится самая лучшая рыба.

— Правда?

— Да. Не могу поспорить с его утверждением, он всегда был прав. Поэтому у меня и была гребная лодка. Парусную я беру только, если хочу поплавать или заняться дайвингом.

— Мне жаль, что я потеряла твою лодку, — говорю, пожимая плечами.

— Не переживай. Это даже не важно. Главное, что ты в порядке и здесь, а не где-то еще.

Живая или мертвая, думаю я. Хотя, если бы Влад меня поймал, жизнь могла бы стать хуже смерти.

— Здесь... здесь это происходит. — Он осматривается, пока мы углубляемся в лес. Деревья сгущаются, становится темнее.

— Что? — спрашиваю я.

— Скоро увидишь. Хотя, думаю, ты увидишь больше, чем я. Моя мама водила меня и братьев сюда, и каждый раз она замечала что-то новое. Думаю, это взгляд художника.

Я улыбаюсь и собираюсь что-то сказать, но впереди замечаю поток розового света. По мере приближения он становится ярче, и мне становится интересно, что это.

Через мгновение я вижу стаю фламинго, отдыхающих по обе стороны реки. Их так много, что их розовый цвет сливается с лучами заходящего солнца, превращаясь в сияние.

Я не могу устоять перед волной тепла, охватывающей меня.

— О Боже... это прекрасно, — шепчу я, улыбаясь от всей души.

— Да, это так, — соглашается Массимо. — Что ты видишь?

— Разные вещи, — отвечаю, не сводя глаз с потрясающего зрелища.

— Скажи мне.

Я тронута тем, что он хочет услышать о творчестве, которое зажигает мой разум. Я заинтригована тем, что он хочет услышать так много обо мне.

Когда я говорю, у меня такое чувство, будто я делюсь частичками своей души.

Глава тридцать восьмая

Массимо

Я слушал ее речь.

Весь день я находил звук ее голоса успокаивающим. Слушая, как она говорит об искусстве и о том, что она видит, глядя на прекрасные окрестности, которые я делил с мамой, я успокоил свою душу.

Я благодарен, что мы отправились в эту поездку. Она мне была нужна.

Наступает ночь, и розовый свет меркнет. Лунный свет и звезды овладевают ночью, и мы возвращаемся.

Обычно я не выхожу так поздно на реку, потому что лес может привлечь самых разных людей. Сегодня было исключение. Только один человек знает, что мы здесь сегодня, и это Дариус, мой опекун.

Я даже не сказал папе.

Я хотел, чтобы сегодняшний вечер был посвящен Эмелии и мне, и я хочу, чтобы этот вечер также был посвящен нам.

Мы возвращаемся на берег реки, и я помогаю ей выбраться из лодки. Я никогда не ожидал, что начнется дождь. Он начинается, когда мы на полпути к коттеджу, и к тому времени, как мы добираемся до двери, он льет как из ведра. Мы вбегаем обратно в дом, мокрые. Я такой мокрый, что моя одежда прилипает ко мне, а волосы скользят по лицу.

С другой стороны, Эмелия выглядит как эротичная русалка с ее гладкими, мокрыми волосами и белой майкой, облегающей ее грудь. Полностью прозрачная. Ее розовые соски прижимаются к ткани ее одежды, умоляя, чтобы их пососали, а цветочный аромат ее возбуждения заставляет мой член твердеть.

Она видит, что я смотрю на нее, и я рад, что она не пытается от меня спрятаться.

Вместо этого она делает шаг вперед с соблазнительным взглядом в глазах, который чертовски сексуален.

Она тянет за край моей рубашки, вытаскивая ее из-под пояса моих брюк.

— Будь осторожна, Princesca. Если ты будешь продолжать так на меня смотреть, сегодня вечером мы будем делать только одно.

— Если только мы не сделаем это всего один раз. — Она улыбается. Я обхватываю ее прекрасное лицо.

— Когда я тебя трахал только один раз?

Она качает головой. — Никогда, я просто не хочу, чтобы мы начинали сегодня вечером.

— Мы не будем, — обещаю я, прежде чем украду ее следующие слова поцелуем. Я пробую ее сладость. Я хочу все это. Я хочу ее и все, что делает ее ею.

Я провожу пальцами по ее шее и по ее элегантным плечам, пытаясь запечатлеть ее ощущение в памяти. Когда она снова дергает меня за рубашку, пуговицы щелкают и стучат по половицам.

Когда ее пальцы касаются голой кожи на моем животе, я понимаю, что мы не поднимемся наверх, в спальню.

Я переношу нас на кухню и практически срываю с нее топ и бюстгальтер, оставляя ее в короткой юбке, которая сейчас выглядит чертовски сексуально, с ее обнаженной грудью и мокрыми волосами.

Смахнув все со стола для завтрака, я беру ее и сажу на стол, словно редкое, экзотическое блюдо, которым я собираюсь полакомиться.

Она.

Она мне, черт возьми, не безразлична.

— Раздвиньте для меня ноги, миссис Д'Агостино. Позвольте мне увидеть вашу прекрасную киску.

Эта женщина превратилась в сексуальную богиню, которая заставит меня есть из ее ладоней, если я не буду осторожен. Когда она снова одаривает меня этой сладострастной улыбкой и раздвигает ноги, я почти опозорился и кончил.

— С удовольствием, мистер Д'Агостино, — говорит богиня, а затем делает еще один шаг вперед, раскрывая для меня свои половые губы.

Твою мать.

Похоть стирает мне мозги от всего. Нужда делает меня жадным, эгоистичным, поэтому я ныряю и пирую своей девочкой, своей женой.

Я облизываю сладкий бутон ее клитора, слушая ее стоны и крики дикого удовольствия. Все от того, что я делаю с ней. Я кончаю у нее на руках, и она знает, что я хочу ее. Я вижу, как она кончает, и ее сладкий нектар течет в мой рот. Знание того, что я хочу ее, сияет в ее глазах. Взгляд усиливается, когда я пью и забираю все, пока ничего не остается.

С ее соком на моих губах, я целую ее, чтобы она могла попробовать себя на вкус. Она стонет мне в рот.

Мне придется поиграть с ее грудью позже. Мне нужно быть внутри нее. Я жаждал вернуться туда. Она нужна мне сейчас.

Я быстро снимаю с себя одежду, беру свой член и проскальзываю в ее скользкое, влажное отверстие.

Она задыхается, кладя руки на стол за спиной, чтобы принять меня. Я держу ее неподвижно, чтобы убедиться, что она это сделает, потому что я снова овладею этой киской сегодня вечером. Черт возьми, она чувствуется так хорошо. Ощущение нахождения внутри нее усиливается с этим новым чувством понимания между нами.

— Массимо... аххх... — стонет она.

— Я сделаю тебе приятно, — обещаю я и начинаю ее трахать.

Мой рот открывается, а ее глаза расширяются, удовольствие заполняет каждый дюйм ее лица.

Адский жар обрушивается на меня, заставляя меня входить в нее сильнее, быстрее, яростнее. Блядь.

Мои яйца болезненно сжимаются в ответ на сжатие ее стенок вокруг моей длины. Я пытаюсь держаться и контролировать свои движения, чтобы продержаться дольше, но она слишком хороша. Все в ней слишком хорошо.

Я безжалостно вбиваюсь в нее, пока не достигну своего предела, и мой оргазм наступает одновременно с ее. Стол трясется, царапая пол, когда я вдыхаю в нее, и она кричит. Это самый восхитительный звук, который я когда-либо слышал, но я хочу услышать его снова, прежде чем взойдет солнце.

Я выхожу из нее, беру ее на руки и несу наверх, где мы попадаем в тот цикл, в котором мы заблудились ночью. Я осознаю, что разделяю эту прекрасную ночь со своей красавицей.

Мы не спим, мы просто балуем друг друга. Когда встает солнце, я смотрю на нее, и это чувство снова переполняет меня. Я вижу ее. Я вижу, кто она, и я больше не боюсь того, что я чувствую к ней.

Солнце купает ее в своем ярком свете, а ее глаза цвета виски пристально смотрят на меня.

Внезапно я это понимаю. Я получаю любовь. Я понимаю риск и то, что имел в виду мой отец, когда сказал, что он носил мою мать в своем сердце.

Вот где для меня Эмелия. Она сама нашла дорогу туда, нашла ключ и открыла дверь в холодное сердце, которое было закрыто с того дня, как я нашел свою мать в реке.

— Я вижу тебя, — говорит Эмелия, касаясь моего лица.

— Потому что… я люблю тебя, — отвечаю я. Кажется, так легко это сказать.

Шок заливает ее красивое лицо, и ее глаза расширяются. Сначала она смотрит на меня с недоверием. Мягкие нити шелка падают на подушку, когда она выпрямляется и приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на меня, приоткрыв губы.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает она, и я клянусь Богом, это лучшие четыре слова, которые я когда-либо слышал.

Я беру ее руку, на которой два кольца, которые я ей подарил, и целую ее безымянный палец.

И я понимаю, что если я люблю ее так, как люблю, мне придется что-то менять. Если я справлюсь с этой угрозой, которую представляют ее отец и Влад, мне нужно что-то менять.

В ту минуту, как мы вернулись домой, реальность настигла нас. Звонок от Па, вызвавшего меня на экстренное собрание Синдиката, возвестил, что все вот-вот кардинально изменится.

Риккардо должен был присутствовать. Он вышел на связь, получив многочисленные сообщения, оставленные для него, и согласился прийти, чтобы мы поговорили с ним. Я не понимаю, как работают эти люди. Если бы я получил этот звонок, я бы выследил его и убил. Может, они и выследили его, но они все равно хотят, чтобы он пришел.

Я покинул Эмелию почти сразу, как только мы вошли в дом. Сейчас я здесь, в высотном здании, где проходят встречи Синдиката.

Вся группа здесь. Все, кроме Риккардо. Он опаздывает.

Риккардо опаздывает почти на час.

Мы с папой только что зашли в вестибюль выпить кофе и поговорить между собой.

— Я не думаю, что он придет, па. Это чертовски подозрительно, — замечаю я.

— Я знаю. И я согласен, но это их путь. Сначала они говорят всякую чушь, а Бог знает, что происходит. Может, я просто параноик. Стражи порядка и солдаты в состоянии повышенной готовности на случай, если он попытается что-нибудь предпринять.

— Па, это дерьмо. Мы здесь уже час. Он не придет. Мы знаем, какой он. Это не в его стиле. Он бы не опоздал, — говорю я настойчиво.

— Я поговорю с Филиппом, — говорит Па и оставляет меня.

Я беру капучино из кофе машины и отпиваю его. Мне нужно что-то, чтобы занять свой разум. Ненавижу находиться в рискованной ситуации, когда мне приходится доверять людям, которые не являются частью моей команды. Это как раз то, что нужно. Я не знаю этих людей, и я пока не один из них. Мне все внушали с ложечки. Я понимаю, что на это есть причины. У них есть старомодный процесс, которому они следуют с незапамятных времен, но, черт возьми, чрезвычайные ситуации есть чрезвычайные ситуации. Я не думаю, что они сталкивались с ситуацией, в которой кто-то из их членов становился неуправляемым.

Тикающий звук заставляет меня обернуться. Это похоже на часы или какой-то таймер, который только что включился. Он доносится из конференц-зала. Когда он становится громче, кто-то спрашивает, что это за звук, и меня охватывает паника, когда я понимаю, что это на самом деле.

Бомба!

Как только эта мысль приходит мне в голову, меня сотрясает взрыв, и я отлетаю назад. Мое тело сильно врезается в стену. Так сильно, что я чувствую себя сломанным. Что-то пронзает мой живот. Я открываю рот, чтобы позвать Па, но темнота затуманивает мое зрение.

Должно быть, я отключился на несколько секунд. Когда я прихожу в себя, я оглядываюсь и вижу перед собой опустошение. Одна целая стена исчезла, и вокруг меня полыхает огонь. Зал заседаний... его больше нет. Его, черт возьми, больше нет.

Па... нет!

Ужас заставляет меня попытаться поднять... мое тело. Боль, которая пронзает меня, когда я пытаюсь пошевелиться, невыносима. Я смотрю вниз и вижу, как один из шипов в стене пронзает мой бок. Боль пронзает мое тело. Осколки стекла застряли в моих руках и ногах. Дым и пыль повсюду.

Бомба. Бомба взорвалась. Где Па? Я не видел, куда он пошел искать Филиппа.

Я пытаюсь встать и едва справляюсь. Мне нужно посмотреть, куда пошел Па. Я молюсь, чтобы это был не зал заседаний. Я пытаюсь вспомнить, был ли Филлип внутри. Мужчины разошлись, чтобы отдохнуть от ожидания. Я разговаривал с Па и Левкой, одним из лидеров Братвы, прежде чем мы вышли сюда. Я не могу вспомнить, был ли Филипп внутри зала заседаний, и я не знаю, в какую сторону повернул Па, когда он ушел от меня.

Я делаю несколько шагов вперед, но хруст шагов по стеклу заставляет меня обратить внимание на коридор слева.

Из пыли появляется темная фигура с улыбкой на лице.

Дьявол смотрит на меня бледно-голубыми глазами, точно так же, как в день похорон моей матери. Риккардо ни черта не изменился. Может быть, есть только одно, он выглядит более могущественным, чем когда-либо прежде.

— Ну, посмотрите на это. Боже мой, как все изменилось, когда власть снова перешла ко мне, — злорадствует он.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но по моему подбородку течет кровь.

— Ублюдок, ты это сделал. Где мой отец? — Мой голос дрожит, как и мое тело. Я пытаюсь броситься на него, но не могу. Я едва могу двигаться, поэтому спотыкаюсь.

Он поднимает пистолет и взводит курок.

— Ты, кусок дерьма. Ты думал, что я твой. Угрожал мне синдикатом. Где они, черт возьми, теперь? Когда тебя не станет, я буду последним выжившим, и я верну все, что ты у меня отнял, включая мою дочь.

— Ты не получишь мою девчонку. Ты не продашь мою девочку, ты, гребаный пес. Тебе придется связать меня, чтобы избить. Ты жалкое подобие отца. Послушай, что я говорю. — Я бы даже не успел достаточно быстро вытащить свой пистолет, чтобы направить его на него, прежде чем он меня прикончит.

Мое зрение уже начинает мерцать, как будто я собираюсь потерять сознание.

Я не могу. Я должен убить его. Найди Па и защитить Эмелию.

— Только разговоры, никаких действий. Мне скучно. — Он стреляет, но что-то врезается в меня, снова сбивая меня с ног. В то же время, почти одновременно раздается эхо еще одной пули.

Риккардо кричит, и мне удается пошевелиться, чтобы увидеть, что это Па врезался в меня и его ударили. Риккардо попал ему прямо в живот. Кровь сочится через его белую рубашку.

— Убирайся отсюда, — говорит Па.

— Нет, — хрипло говорю я, удерживая его. — Нет, па, пойдем.

— Никто не уйдет! — кричит Риккардо, держась за руку.

Блядь. Похоже, эта ебучая пуля попала ему в верхнюю часть плеча. Оно кровоточит, и он держит его, но его это, похоже, не смущает.

Рука Па трясется, когда он пытается нащупать свой пистолет. Он его выронил. Я вижу это, но держу его, потому что чувствую, как он ускользает от меня. Его тело кажется безвольным, как будто он пытается удержаться, но не может.

— Дураки, — смеется Риккардо. — Вы двое. Джакомо, ты выглядишь таким же шокированным, как Сария в ту ночь, когда я установил закон.

Мы с папой оба бросаем на него взгляды, когда он упоминает имя моей матери.

О чем он говорит?

— Что? О чем ты говоришь? — спрашивает Па.

— За неделю до ее смерти я сделал последнюю попытку вернуть ее. Я сказал ей, что если она переспит со мной, я позабочусь о том, чтобы ты вернулся в синдикат. О твоей семье позаботятся. Больше никакой бедности. Она переспала со мной, чтобы спасти тебя, но я хотел большего. Я встретил ее на скале и сообщил ей о новых условиях нашего соглашения. — Он широко улыбается. Моя голова становится легкой. Я догадываюсь, что он скажет дальше. Я знаю еще до того, как он это сказал. — Я хотел, чтобы она пошла со мной и стала моей. Но она выбрала бедность вместо меня. Она все равно выбрала тебя, Джакомо. Я не мог в это поверить, поэтому сбросил ее со скалы.

Там…

Вот и все.

Это то, что я знал в глубине души. Я чувствовал это. Каждый раз, когда я видел этого человека после смерти моей матери, я чувствовал, что он как-то связан с ее смертью.

Он так и сделал.

Па кричит, плачет. Я не слышу, что он говорит. Я едва вижу сквозь гребаные слезы, которые навернулись на мои глаза.

В своем сознании я вижу ее. Ее глаза. Это широкое испуганное выражение на ее лице. Я был прав. Она кричала из могилы. Звала меня, кричала мне о справедливости.

Риккардо убил мою мать.

— Ты подонок, — говорит Па, ощущая ледяной холод моих объятий.

— Что поделать.

— Ты не уйдешь от этого.

— Похоже, он уже это сделал, — раздается голос из темноты.

Когда в поле моего зрения появляется Андреас, я замираю от шока.

— Андреас, — шепчу я, едва веря своим глазам.

Па качает головой.

— Нет, Риккардо. Ты не смог бы настроить моего сына против меня.

— Нет, Па, — спокойно отвечает Андреас. — Он не настраивал меня против тебя. Ты сделал это сам.

Андреас переводит взгляд с меня на Па. Риккардо усмехается, словно наслаждаясь моментом.

— Я отдал всего себя, не щадя сил, чтобы развивать бизнес. День и ночь я работал, и кто получает всю славу? Массимо. Я терплю это, продолжаю трудиться, но кто становится боссом? Массимо. Никогда не я.

— Ты предаешь семью только потому, что я выбрал Массимо? Я твой отец! — хрипит Па, голос звучит с трудом, будто это его последние слова.

— Нет, — отвечает Риккардо, выпрямляясь. — Ты не отец. Ты никогда не был его отцом. Я его отец.

В голове все плывет. Я больше не понимаю, где я, в какой реальности нахожусь. Это не может быть правдой.

— Это ложь, — говорю я, глядя прямо на Андреаса.

— Это правда, — спокойно подтверждает он. — И теперь я заберу все.

— Как ты мог... — Па не успевает договорить. Риккардо нажимает на курок, и пуля настигает его голову. Когда кровь отца попадает на меня, я чувствую, как внутри умирает часть моей души. Внутри я кричу и кричу. Но звук не выходит наружу. Я дрожу и содрогаюсь изнутри, не в силах поверить, что держу на руках своего мертвого отца.

Па…

— У меня есть идея на его счет, — говорит Риккардо. — Он сказал, что мне придется связать его, чтобы победить. Давайте сделаем это.

Андреас бросается на меня. Я пытаюсь блокировать его движения, но я уже слишком слаб. Он наваливается на меня и на Па, а затем дважды сильно бьет меня по виску тыльной стороной своего пистолета.

Беспомощный, бессильный, бесполезный. Я иду ко дну.

Эмелия - моя последняя мысль. Они собираются забрать ее. Я обещал, что буду защищать ее. Я не могу…

Меня окружает тьма.

Глава Тридцать Девятая

Эмелия

Я начинаю волноваться.

Массимо ушел на несколько часов, и я снова на взводе. Как призрак, я брожу по дому из одной комнаты в другую, пытаясь успокоиться и найти себе занятие, чтобы отвлечься.

Обычно для меня это делает живопись, но я даже не могу придумать, что я могу нарисовать, чтобы отвлечься. Такого никогда не бывает. Я никогда не оказывалась в ситуации, которую живопись не могла бы исправить.

Это впервые.

Может быть, это потому, что я собираюсь потерять еще одного родителя. Того, кто уже умер для меня в моем сердце. Когда я прочитала этот контракт, вся любовь, которую я имела к своему отцу, умерла. Она растворилась в эфире. Я не могла поверить, насколько он действительно был подлым.

Мне бы очень хотелось, чтобы Массимо был здесь.

Место тщательно охраняется. Когда мы вернулись сегодня утром, у входной двери стояла охрана.

Я должна быть здесь в безопасности, но для меня нет ничего безопаснее, чем быть рядом с ним.

Странно, как это произошло. Ох, как странно.

Решив пойти посмотреть, как дела у Присциллы, я спускаюсь вниз. Ранее она приглашала меня испечь с ней печенье, но мне было не до этого. Я с удовольствием сделаю это сейчас, чтобы отвлечься от происходящего.

Я вхожу на кухню и останавливаюсь у двери, когда мой взгляд падает на Влада, сидящего за столом для завтрака и поедающего печенье.

О Боже... что он здесь делает? Внутри дома?

Его внешность производит на меня такое же впечатление, как и в тот вечер, когда я впервые встретила его на благотворительном балу.

Тогда я еще не знала, что меня ждет.

Он смотрит на меня и улыбается.

— Они действительно хороши. Хочешь одно? Я бы с удовольствием тебя им накормил, — говорит он, протягивая мне печенье.

Паника заставляет меня отступить, чтобы бежать, но я натыкаюсь на стену. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Андреаса, и меня охватывает облегчение.

— Андреас, Влад на кухне, — говорю я, хватая его за рубашку. Мои руки трясутся так сильно, что я не могу их остановить.

— Ну, ну, Эмелия, не волнуйся. Видишь ли, он залез на кухню, потому что я его впустил. Мы приехали в одной машине и остановились перекусить, — объясняет он с улыбкой. У меня отвисает челюсть.

Я отпускаю его рубашку и отступаю. Он идет ко мне, а я пячусь прямо на кухню, прямо навстречу опасности.

Я не знаю, что он говорит. Он брат Массимо. Он должен знать, что Влад опасный человек.

Когда я увидела зловещее выражение его лица, до меня дошло. Конечно... он знает, что Влад опасный человек. Это что-то другое.

— Что здесь происходит? — Я перевожу взгляд с Влада на Андреаса и качаю головой.

— Я расскажу тебе очень интересную историю о секретах, и я дам главный спойлер.

— Это спойлер, что ты предал свою семью? — бросаю я в ответ. Я не могу в это поверить. Вовсе нет.

— Нет, это не так. Это не новость, потому что я всегда был лишним. На это есть причина. Причина в том, что они мои единокровные братья, и спойлер в том, что... у нас с тобой много общего. Например, у нас один отец.

Я ахаю и подношу руку к сердцу.

— Что? — Я не понимаю.

— Готова к истории?

— Да, — говорит Влад с улыбкой. — Ничто так не возбуждает кровь, как сочная новость.

— Мне нравится этот парень, — заявляет Андреас. Влад наклоняет голову.

— Спасибо. Приятно, когда тебя ценят. — Его глаза встречаются с моими, и по моей спине пробегает дрожь. Я отвожу взгляд только тогда, когда Андреас прочищает горло.

— Готова к истории, Princesca? — спрашивает он, делая ударение на последнем слове. — Так тебя называет Массимо, не так ли?

Я смотрю на человека, который называет себя моим братом. Да, конечно, я готова услышать эту историю. Я, блядь, готова услышать ее. Еще один секрет раскрыт.

— Расскажи мне, — отвечаю я.

— Все началось со смерти моего деда. Вот с чего все началось. Человек, которого я считал своим отцом, нисколько не уважает традиции. Иначе я был бы боссом и королем империи, а не Массимо, — говорит он со смехом. Я помню свои мысли о нем в тот вечер за ужином. Он не выглядел счастливым, когда Массимо получил свое кольцо, и все подняли бокалы, чтобы принять его как нового лидера. — Когда мне сказали, что выбрали Массимо, это меня сразило. В моей жизни, когда случается дерьмо, я всегда ищу компанию вещам моей матери. В тот день я рылся в ее вещах и нашел дневник, который, по-моему, она не хотела, чтобы кто-то нашел. В нем были ее секреты. Из него я узнал, что она была с твоим отцом до Джакомо Д'Агостино. Она узнала, что беременна мной, после того, как сошлась с ним, и так и не сказала ему, что я не его. Она не могла заставить себя разрушить отношения, которые всегда хотела.

Я начинаю дрожать. Я не хочу в это верить. Я хочу сказать себе, что это ложь, но я знаю, что это не так. Это похоже на правду.

— Я пошел к твоему отцу, и мы сдали анализы. Анализы подтвердили, что он мой отец. Потом мы начали планировать. Я прожил тяжелую жизнь, которую не должен был, потому что она решила остаться с моим отцом. У тебя было все, а мне пришлось пройти через дерьмо, через которое не пришлось пройти моим братьям, потому что я был старшим. Я обо всем позаботился. Последним ударом было то, что Па отдал Массимо империю. И чтобы плюнуть мне в лицо еще больше, Массимо выбрал Тристана в качестве члена синдиката, а не меня.

— Итак, ты хочешь их уничтожить? Как ты можешь быть таким жестоким? — киплю я.

Он хватает мое лицо и крепко сжимает.

— Не говори о вещах, которых не понимаешь. Ты не жила моей жизнью. Ты не знаешь меня и не хочешь знать. У меня тоже нет желания знать тебя. Я принял некоторые суровые истины, когда узнал, что моя мать не убивала себя, а твой отец, мой отец, столкнул ее со скалы, и все потому, что она выбрала Джакомо Д'Агостино.

Я открыла рот и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

Боже мой... Я не могу поверить в то, что слышу. Мой отец действительно злой, но как Андреас может просто принять это?

— Как ты можешь с этим мириться?

— Я никогда не говорил, что я смирился. Я сказал, что принимаю это. Я любил свою мать до бесконечности. Я ненавижу ее выбор, но моя любовь к ней всегда будет со мной. — Его челюсть сжимается. — Я хотел убить твоего отца, когда понял, что это он убил ее. Я хотел покончить с ним. Но это ничего не даст мне. Она мертва и ушла, а я все еще здесь. Есть вещи, которые я хочу. Вещи, которые только он может мне дать. Ты делаешь то, что должна, сестренка, чтобы получить то, что хочешь. Ты впитываешь дерьмовые чувства раскаяния и гнева, отталкиваешь их в сторону и не отрезаешь себе нос, чтобы насолить своему лицу. Вот что я делаю.

— Отпусти меня! Убери от меня руки! — кричу я, пытаясь освободиться от его хватки.

— Нет, боюсь, я не могу этого сделать. Ты нужна как плата. Часть великого плана. Тебе нужно подписать еще один контракт. Перейдешь мне дорогу, и ты закончишь так же, как она, — усмехается он, переворачивая меня.

Он заставляет меня обойти стойку. Я кричу, когда вижу Присциллу, лежащую на земле в луже крови. Пулевые отверстия изрешечивают ее тело.

Я кричу и плачу, качая головой.

— Нет! Как ты мог? Как ты мог так с ней поступить?

— Побереги свои слезы, Эмелия Д'Агостино. Хуже некуда. Подожди, пока не увидишь, что я сделал с Массимо.

Ужас пронзает меня, когда он смеется, грубо и жестко.

Меня увозят, вывозят с территории, и никто ничего не говорит. Конечно, они бы не сказали. Я с Андреасом. Брат Массимо, один из самых доверенных людей, который может приходить и уходить, когда захочет.

Влад маскируется с помощью большой пары Oakleys и толстовке с капюшоном. Он довольно удобно проскальзывает на заднее сиденье черного седана. Любой из охранников или солдат, которые его видели, не могут как следует разглядеть его лицо, но, опять же, они не осмелились бы задавать вопросы Андреасу.

Когда Андреас говорит людям у ворот, что Массимо попросил его отвезти меня к нему, никто не задает ему вопросов. Логично, что я буду с его братом. Что он заставил своего старшего брата сопровождать меня с его охраной.

Я все время думаю, где охранники, которые следят. Кто наблюдает? Потом до меня доходит, что Андреас мог легко сделать что-то, чтобы никто не увидел, что он затеял. Это единственное, что имеет смысл. Только когда кто-то обнаружит тело Присциллы на кухне, они узнают. Даже тогда они никогда не догадаются, что Андреас мог убить ее. Я все еще в шоке. Люди, с которыми я сближаюсь, продолжают умирать. Я больше не могу этого выносить. Что я буду делать, если что-то случится с Массимо?

Вот почему я молчу, пока Андреас выводит меня. Я слишком боюсь дышать. Их рычаг давления на меня - смерть. Не моя. Нет, у них есть планы на меня, маленького старика, поэтому я не должна умирать. Они угрожают убить Массимо. Я не знаю, есть ли он у них вообще, но я подчиняюсь, потому что не могу пойти на то, чего не знаю. Я должна пойти на этот риск, броситься в беду, чтобы убедиться, что с ним ничего не случится.

Мы легко выезжаем с территории. Я молчу всю дорогу, дрожу под взглядом Влада, который все время смотрит на меня.

Я терплю два часа его ухмылок. Он смотрит на меня, облизывает губы, уставившись на мою грудь, раздевает меня глазами. Он ничего не говорит все это время. Когда мы подъезжаем к входу в старую шахту, он внезапно хватает меня за руку и притягивает к себе, чтобы понюхать мои волосы.

— Я собираюсь получить с тобой массу удовольствия, моя красотка, — говорит он, облизывая мое ухо. — Я буду трахать тебя всеми шестью способами до воскресенья на коленях. Я буду трахать каждую дырку в твоем теле и сделаю так, чтобы твой милый ротик всегда был заполнен моим членом и тем, кого я тебе скажу сосать.

Я трясусь и пытаюсь сдержать слезы.

Он практически вытаскивает меня из машины. Мы около гор, но я не знаю точно, где мы. Впереди есть знак Опасность, не входить, но они оба ведут меня в пещеры.

Хотя снаружи пещера выглядит так, как будто она должна быть заброшена, я вижу, что внутри развернута целая операция, как только мы продвигаемся глубже. Мы проходим через металлическую дверь. Повсюду мужчины. Некоторые сидят за компьютерами, другие бродят вокруг. Все так организованно. Они выглядят так, будто находятся в этом убежище уже несколько месяцев.

Меня ведут вверх по лестнице в офисное помещение. Человек с лицом моего отца стоит у книжного шкафа и оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

Он улыбается. Я качаю головой.

— Добро пожаловать, дочь моя. Я же говорил тебе, что работаю над тем, как вернуть тебя. Хорошие новости, я вернул, — заявляет он.

— Ты злой ублюдок! — кричу я. — Я не могу поверить, что это ты. Что с тобой случилось?

Он смеется. — Ничего, дитя мое. Со мной ничего не случилось. Я ни капельки не изменился. Наверное, я был другим, когда дело касалось тебя. Но потребность быть успешным, значит знать, когда нужно пойти на определенные жертвы, чтобы увеличить богатство, — объясняет он, как будто это достаточно хорошее объяснение.

— Так ты хотел продать меня этому сумасшедшему, — огрызаюсь я. Влад крепче прижимает меня к себе.

— Осторожно, девчонка. Ты не знаешь, с кем, черт возьми, имеешь дело. Я отрежу тебе язык и скормлю его тебе, — угрожает Влад.

Андреас усмехается и заходит внутрь, чтобы выпить виски.

— Эмелия, ты сделаешь, как я говорю. Мне повезло, что я нашел покупателя для тебя, который не будет против того, что тебя осквернила эта сволочь, — говорит папа, и мое сердце сжимается. — Я надеюсь, ты познакомилась со своим братом, — добавляет он, как будто мы говорим о погоде.

Андреас наклоняет голову и осушает свой напиток.

Когда я не отвечаю, папа достает контракт из конверта на столе и показывает его. Когда Влад подводит меня к нему, я вижу, что это копия контракта, который я видела прошлой ночью.

— Я ничего не подпишу, — рявкаю я. Отвращение скручивает мой желудок, когда я вспоминаю формулировку контракта.

— Ты подпишешь, — уверенно говорит папа.

Я задавалась вопросом, как он вообще собирался заставить меня подписать это. Это то, что должно было случиться со мной, если бы Массимо не появился.

— Нет, я не буду. Ты не можешь так со мной поступить. Я не вещь. — Я уже говорила это несколько раз. Это происходит снова. — Я замужем.

— Это мы еще посмотрим. Отдай ее мне. Посмотрим, что она скажет, когда увидит, что я сделал с ее мужем, — заявляет папа.

В нем есть что-то пугающее. Даже голос у него звучит по-другому.

Влад передает меня отцу, который грубо хватает меня за руку. Мы проходим через другую дверь, и я вижу открытое пространство, похожее на место, где раньше работали люди в шахтах.

Там яма. Папа ведет меня к ступенькам, ведущим в яму, и я ахаю, когда вижу, что внизу. Это Массимо. Он прикреплен к двум металлическим столбам цепями вокруг запястий. Он без рубашки, но на его груди так много крови, что она покрывает все его татуировки. Он выглядит так, будто его избили до полусмерти. Его лицо избито и в синяках.

— Он сказал, что мне придется связать его, чтобы избить. Это правда, — утверждает папа. — Я так и сделал, но я сделал это более умным способом. У каждого есть цена, моя девочка. Я заставил человека, которому он доверял свою жизнь и свою империю, предать его. Его собственного брата, которым так пренебрегали и не замечали. Это единственный способ добраться до такого человека. Полный ненависти и ярости, он почти непобедим. Почти и никогда. Ты подпишешь контракт, потому что он - твоя цена.

Я поворачиваю голову и смотрю на папу. Он кивает, и я рыдаю.

— Если не подпишешь, я его убью. Подпиши, и у него может быть шанс, если мы его отпустим.

Он отпускает меня, и я бегу к Массимо.

— Массимо! — кричу я.

Он поднимает свою окровавленную голову. Его глаза расширяются при виде меня.

— Нет, тебе нельзя здесь находиться, — выдавливает он.

Я трогаю его лицо. Кровь пачкает мои руки.

— Мне так жаль.

— Мне жаль, что я не смог защитить тебя, Princesca. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — выдыхаю я. Я не знала, что когда он ушел сегодня утром, это будет последнее утро, которое мы проведем вместе. Я не позволю ему умереть. Я не позволю ему страдать, если я могу что-то с этим поделать.

— Я... — кричит он, когда хлыст больно ударяет его по спине.

Я кричу, качая головой, когда поднимаю глаза и вижу позади себя Влада, готового ударить его снова.

Еще один мощный удар приходится на спину Массимо, заставляя его колени подгибаться. Папа смеется и подходит ближе.

Влад бьет Массимо снова, снова и снова.

Дыхание замирает. Чувствую, что могу исчезнуть.

— Хочешь, чтобы это прекратилось? — спрашивает папа. — Он сильный, но даже у него есть предел.

— Я подпишу, — слабо отвечаю я.

Папа насмехается надо мной, когда прикладывает руку к уху и наклоняется ближе, делая вид, что не слышит меня.

Массимо получает еще один удар и громко кричит.

— Что ты сказала, Эмелия? — говорит папа.

— Я подпишу! — кричу я. Папа снова берет меня за руку.

С яркой улыбкой на лице он уводит меня от моей любви. Я оглядываюсь на Массимо.

Это последний раз, когда я его вижу. Последний раз, когда я говорю ему, что люблю его.

В последний раз я чувствую любовь к кому-либо.

Мой отец ведет меня к ожидающей меня судьбе. Смерти.

Может быть только так. Меня продадут безумцу, который убьет меня, когда решит, что хочет, чтобы моя жизнь закончилась.

Глава сороковая

Массимо

По крайней мере, мне удалось снова ее увидеть.

Еще раз.

Я приму это как свое последнее воспоминание. Ее прекрасное лицо. Ее прекрасное заплаканное лицо и глаза цвета виски. Любовь наполняла эти глаза для меня, когда она говорила мне, что любит меня. Я не могу поверить, что я так боролся, чтобы не влюбиться в нее. Я изо всех сил старался не любить ее.

Я продолжал видеть в ней дочь врага. Она никогда не была такой. То, кто она и что она, было прямо передо мной все это время. Женщина, которую я люблю. Девушка моей мечты. Это один и тот же человек.

И не более того.

Это было все, последнее. Они убьют меня здесь. Неважно, какое дерьмо они ей наобещают, они убьют меня здесь.

Почему? Потому что им пришлось меня связать, чтобы избить.

Я не могу начать переваривать предательство Андреаса. Я не буду тратить на это время. Я знал, что он будет зол, что Па не выбрал его в качестве босса, но я никогда не ожидал этого. Он стоял там и позволил Риккардо убить Па. И он должен был знать, что дьявол был ответственен за смерть нашей матери.

Это делает его для меня мертвым.

Грубый смех заставляет меня поднять голову. Я вижу перед собой лицо Влада.

— Ублюдок, — шиплю я, и он смеется громче.

— Посмотри, ты думаешь, что ты все еще король. Ты не король, — насмехается Влад. — Не смог убить меня в первый раз, не смог убить меня на лодке, и теперь ты точно не сможешь.

— Как, черт возьми, ты избежал первого? — Я едва могу говорить, но, черт возьми, хочу ли я когда-нибудь узнать ответ на этот вопрос.

Он упал с гребаного поезда с пулей в груди. Он бы упал в реку. Он должен был быть мертв.

— Мы, русские, мужики, крепкие. Но иногда нужно проиграть, чтобы выиграть, — говорит он, закатывая рукав левой руки.

Мои глаза сужаются, когда он показывает роботизированную руку и улыбается. Его рука выглядит нормально, но остальное - титан, похожий на тот, что можно увидеть в фильме Терминатор.

— В Круге Теней мы никогда не сдаемся сами по себе. Братство нашли меня, подлатали и превратили в долбаного киборга. Сделав меня сильнее, чем когда-либо прежде. — Он смеется, глядя на меня. — Я собираюсь развлечься, пытая тебя до смерти, а потом я собираюсь развлечься, трахая твою жену до смерти. А потом я собираюсь развлечься со всем богатством, которым мы сейчас владеем. Бриллианты и деньги. Власть.

— Иди на хуй, — рычу я.

Он наносит мне удар ногой в живот. Я сгибаюсь пополам, прячась от цепей на запястьях.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как ты попытаешься меня трахнуть, ублюдок. Подойди и попробуй. Сделай мне день, — глумится он. Он делает шаг вперед и достает из кармана нож. — Вы, люди, не можете оставить все как есть. Вечно берете то, что вам не принадлежит. Это уже второй раз, когда вы, люди, делаете это со мной.

Опять он говорит об Алиссе. Алисса и Эмелия, обе ангелы. Любовь моего брата, а потом моя девочка. Что он с ней сделает?

Алисса была обещана сыну его лидера, но Влад был одержим ею. Он хотел ее для себя и был только рад принять работу, чтобы наказать ее за нарушение контракта. Вот что произошло. Она вышла замуж за Тристана, и этот демон дождался ее первой брачной ночи, чтобы украсть ее душу.

— Ни одна из них тебе не принадлежала. Ни Алисса, ни Эмелия.

— Неправильно, всегда неправильно, и я буду доказывать это твоему трупу каждый раз, когда буду трахать твою девушку. Точно так же, как я трахал Алиссу, пока она не могла даже пошевелиться. — Он снова смеется.

Он приближается ко мне и наклоняет голову, но резко останавливается, когда что-то пронзает его грудь.

Я смотрю и вижу торчащий наружу серебряный наконечник стрелы, на котором видна кровь.

Прежде чем он успевает схватиться за грудь, другая стрела пронзает его в том же месте, и когда я поднимаю голову, я вижу, как Тристан прыгает в яму. Он подпрыгивает в воздухе, сворачивается в сальто, и, выпрыгивая из него, вытаскивает два ножа по обе стороны от ног и вонзает их Владу прямо в сердце.

Секунды, вот сколько времени потребовалось, чтобы поставить этого дьявола на колени, истекая кровью. Он смотрит на моего брата с тем же недоверием, что и я, потому что я не могу поверить в трюк, который он только что провернул. Я не могу поверить, что он нашел меня. Он нашел меня и привел компанию.

Доминик и группа мужчин штурмуют платформу наверху. Мой взгляд останавливается на Мэнни, которого я чуть не убил всего несколько дней назад и выбросил со своей собственности. Солдаты врываются вместе с ними. Я слышу, как летят пули, когда мои братья и мои люди расстреливают ублюдков, которые работают на Риккардо и Влада.

Но мой взгляд прикован к сцене передо мной. Влад истекает кровью.

— Ты ублюдок, — говорит он Тристану.

— Нет, это ты. На этот раз я собираюсь убедиться, что убью тебя нахрен. За мою жену. Ты не сделаешь того же с Эмелией, — кричит Тристан и с этими словами использует те же самые ножи, глубоко вонзенные в его тело, и отрезает ему голову от его несчастного тела.

Голова и тело падают на землю.

Тристан не жалеет времени. Он идет прямо ко мне и отстреливает цепи, сковывающие мои запястья.

Доминик присоединяется к нему, и вместе они поддерживают меня, пока я теряю щетину после освобождения.

— Ребята, — хрипло говорю я, чувствуя глубочайшую благодарность. — Спасибо. — Я перевожу взгляд с одного на другого.

Тристан кивает. Доминик выглядит обеспокоенным моим видом.

— Как, черт возьми, ты меня нашел? — спрашиваю я.

— Кольцо, — говорит Доминик. — На нем есть трекер. Папа установил его для безопасности. Охранники предупредили нас после... — Его голос затихает.

— После чего? — спрашиваю я.

— Присцилла... она... мертва. И мы думаем, что что-то происходит с Андреасом. Его используют. Он забрал Эмелию. И с ним был мужчина.

Я не знаю, как я смогу рассказать им эту правду, но я должен это сделать.

— Нет, он работает с ними.

Они оба выглядят шокированными.

— Что? — говорит Тристан, качая головой.

— Он работает с ними.

— Ебать.

— Где Па, Массимо? — спрашивает Доминик, игнорируя то, что я подтвердил насчет Андреаса.

И тут Тристан сосредотачивается на мне.

Я качаю головой. — Риккардо убил его. Мне нужно многое тебе рассказать, но мне нужно забрать Эмелию.

Она у Риккардо.

— Ты можешь идти? — спрашивает Тристан.

— Я могу идти, — отвечаю я, скаля зубы. Я пойду.

Я не могу позволить этому ублюдку уйти отсюда с моей девочкой и продать ее следующему покупателю. Она моя жена.

Я умру, пытаясь вернуть ее. Потом я пойду за Андреасом.

Ему придется за многое ответить.

Глава сорок первая

Эмелия

Я подписала контракт.

Еще один договор купли-продажи. На этот раз, когда я его подписываю, все следы человечности покидают меня.

Папа смотрит с волнением. Конечно, он взволнован. Он будет богатым человеком.

Он, должно быть, на седьмом небе от счастья.

Тридцать миллионов только за то, что продал меня, и все богатства синдиката. Я слышала, как он говорил с кем-то по телефону. Я не знаю, кто это был, но они звучали так, будто были в этом замешаны. В этой грандиозной схеме дерьма.

— Замечательно. Моя дорогая девочка. Я никогда не думал, что ты будешь для меня таким ценным приобретением, — говорит папа.

— Я не знаю, как ты мог так со мной поступить. Как ты собирался заставить меня подписать это раньше? Я должна была ехать во Флоренцию. Что бы там произошло? Я действительно хочу знать.

— Твой дядя собирался об этом позаботиться.

— Как? — нажимаю я.

— Угрожая убить тебя. Доставить тебя во Флоренцию было легкой частью. Ты так хотела поехать и вписаться. По крайней мере, ты бы смогла пойти в школу. — Он поднимает ладони и пожимает плечами.

— Боже мой. Ты действительно подлый. Я тебя не знаю. Я не знаю, кто ты. Что еще ты сделал, папа? — спрашиваю я, прищурившись. У меня есть вопросы. Вопросы, на которые я хочу получить ответы, прежде чем меня заберут, и не останется никого, кто мог бы мне их дать.

— Я сделал много вещей, Эмелия.

— Ты был ответственен за смерть Джейкоба? — спрашиваю я напрямую. Это самый важный вопрос, который у меня на уме. — Ты знал, что он умрет?

— Эмелия, у Джейкоба всегда была привычка совать свой нос куда не следует. Думаю, он был моей самой сложной добычей, — признается он. Крик срывается с моих губ.

Я такая глупая. Вот я и спрашиваю его, знал ли он, что Джейкоб умрет, когда он был тем, кто его убил.

Блядь... черт возьми.

— Ты убил Джейкоба! Папа, ты? Это был ты?

На самом деле он выглядит немного грустным.

— Я молился на свадьбе, чтобы он держал рот закрытым. Я молился, чтобы он не совал свой нос в дерьмо, которое ему не принадлежит, но когда дело касается тебя, этот парень не может видеть ясно. Дружба и любовь. Вот что у него было для тебя. Даже когда твой любимый муж предупредил его держаться подальше от неприятностей, в ту же ночь он снова бросился в объятия неприятностей. Он услышал слишком много. Увидел слишком много, когда увидел, как я разговариваю с Владом. Он знал о моих планах уничтожить синдикат. Он должен был умереть.

— Ты застрелил его. Ты убил Джейкоба.

— Грустно, но это правда.

Дверь распахивается, и вбегает Андреас.

— Нам нужно выбираться отсюда, — торопливо говорит он. — Мои братья здесь с отрядом людей. Думаю, нас могут превзойти по численности. Подкрепление не успеет прибыть вовремя.

— Блядь! — рычит папа. — Где Влад?

— Мертв, — отвечает Андреас. Лицо папы бледнеет. Такое же бледное, как у Андреаса.

Смерть Влада означает, что его контракт больше не существует. Нет тридцати миллионов, чтобы купить меня.

Папа смотрит в ответ с недоверием.

— Чёрт возьми, чёрт побери.

— Иди, я займу их, чтобы ты мог уйти, — обещает Андреас.

Папа кипит, хватает меня одной рукой, а другой - свой портфель. Не говоря больше ни слова, мы выходим через боковую дверь, ведущую в узкий туннель.

Когда он тянет меня за собой, я знаю, что смерть Влада ничего не значит. Все, что сделал этот человек, это продает меня от одного человека к другому.

Он сделает это снова.

Он прижат к стене, и жадность течет по его венам. От меня не ускользнуло, что папа полностью отверг предложение Андреаса остаться, пока мы убегаем. Даже не сказав ему спасибо.

Папа мчится по туннелю, таща меня за собой. Теперь он использует свою больную руку, которая так же сильна, как и здоровая.

Когда мы добираемся до лестницы, ведущей в еще более темный туннель, я пытаюсь вырвать руку из его хватки.

— Отпусти меня! — кричу я, но он с удовольствием сжимает мою руку, пока она не начинает ломаться. Я кричу так громко, что кажется, будто звук вырывается из моей души.

Он причиняет мне боль, как в тот день в его офисе. Я была такой глупой, что когда-либо думала, что Массимо и Джакомо заставляли его что-то делать. Они не заставляли. Это был первый раз, когда он показал мне свое истинное я, но я не смогла этого увидеть.

— Перестань, Эмелия. Прекрати, блядь, — рычит он, тряся меня. Я понимаю, что он слишком силен. Я не могу с ним бороться.

Борьба с ним приведет только к тому, что я наврежу себе. Я оглядываюсь на туннель, по которому мы шли, думая о Массимо, гадая, выжил ли он. Хотела бы я что-нибудь сделать, чтобы спасти себя. Но я не могу. Я слишком слаба.

Впереди темный туннель. Похоже, нам не следует туда идти. Папа останавливается, когда мы добираемся до поперечного среза, на его лице замешательство.

Он смотрит слева направо. Мы оба слышим звук, как будто кто-то бежит, и папа решает пойти налево.

Он неистово тянет меня за собой. Когда мы видим впереди свет, он бежит. Худшее, что мы могли сделать в таком месте, где все неизвестно. Папа бежит вперед по зыбкой почве, когда земля под нами прогибается. Впереди рельсы, на которых стоит ржавая шахтерская тележка со старыми канатами, прикрепленными к ней.

Дважды мы чуть не упали, потому что земля так сильно двигалась. Он направляется к ржавой тележке. Я думаю, это плохая идея. Путь впереди выглядит старым. Кто знает, когда им в последний раз пользовались или хотя бы проверяли?

— Папа, куда мы идем? — кричу я. — Это не выглядит безопасным.

— Заткнись нахрен! — кричит он.

Прежде чем мы успеваем добраться до тележки, рельсы, на которые мы наступаем, обрываются. Затем мы падаем. Портфель, который нес папа, пролетает мимо меня, и я кричу, пока мы падаем, уверенная, что это оно. Я сейчас умру. Но затем меня резко останавливают, и я зависаю в воздухе. Папа все еще держит меня. Он висит на веревке. Веревка такая старая, что кажется, будто она когда-то была белой, но теперь она коричневая от времени и изношенная.

Мне удается ухватиться за его часть и удержаться на весу.

— Иди сюда. Она не выдержит, — нетерпеливо подбадривает папа.

Он отпускает меня и пытается медленно подняться. Он прав. Веревка не выдержит. Я не смею смотреть вниз. Ужас заставляет меня задыхаться и думать о том, чтобы подтянуться как можно быстрее. Из-за опасности. Из-за страха.

Веревка дергается и начинает рваться.

Дерьмо, дерьмо,Черт. Мы почти на месте. Так близко, но нас двоих она не удержит.

Папа останавливается на полпути и оглядывается на меня, пока я пытаюсь изо всех сил подняться, когда веревка снова поддается. Он впереди меня, но наш общий вес слишком велик.

— Прости, Эмелия. Я не могу здесь умереть, — говорит он. — У меня слишком много планов.

Прежде чем я успеваю осмыслить его слова, он вытаскивает из кармана нож и начинает резать часть веревку, которая находится под его рукой. Ту часть, за которую я держусь.

— Нет, пожалуйста. Пожалуйста, не делай этого, — умоляю я.

Он игнорирует меня и продолжает перерезать.

— Папа, пожалуйста, нет!! Не убивай меня, — кричу я.

Злобный взгляд мелькает на его лице, когда бечевка рвется. Еще немного, и я упаду прямо навстречу своей смерти. Я умру.

Слезы ослепляют меня, когда я смотрю на человека, который должен быть моим защитником. Мой отец. Он настоящее воплощение зла.

Я кричу, когда веревка дергается, и теперь я действительно чувствую, что это мой конец. Я вижу, как части веревки отрываются. Затем рев пронзает меня.

Массимо взлетает в воздух, бросаясь на моего отца. Его нога касается его челюсти, откидывая его голову назад с хрустом костей. Пока Массимо хватается за веревку, папа падает назад, крича, когда он кувыркается мимо меня. Падает и умирает.

В этот момент веревка рвется, и я тоже падаю, но Массимо ловит меня.

Сдавленно вскрикнув, он поднимает меня и обнимает. Не знаю, где и как он находит силы, но ему удается поднять нас обоих на платформу и отодвинуть от шаткого пути.

Я обнимаю его и прижимаю к себе, плача и дрожа.

— Я тебя держу, — говорит он, крепко обнимая меня.

— О, Массимо, — плачу я ему в грудь. Я никогда не думала, что у меня снова будет этот момент, когда мы будем держать друг друга вот так. — Спасибо тебе огромное.

— Не благодари меня. Боже, Эмелия. — Он обхватывает мой затылок и прижимает меня к себе.

Повернув голову, я смотрю на темную бездну, в которую провалился мой отец, и тут я вижу, как Андреас выходит с тропы, направив на нас пистолет.

Глава сорок вторая

Массимо

Это еще не конец, блядь. Далеко не конец. Я тоже его вижу. Андреас. Но недостаточно быстро. Мой брат успел направить на меня свой пистолет первым.

— Встань на хрен, — требует он. Мы с Эмелией встаем. Я толкаю ее за спину. — Как благородно с твоей стороны. Всегда думаешь о киске в первую очередь.

—Пошёл ты, Андреас, и всё, что ты есть. У тебя нет оправдания тому, что ты сделал. Я разделил империю на четыре части, чтобы мы все были равны.

Он качает головой. — Я не хочу равенства. Я хочу всего. У меня было бы все, если бы не ты.

Все в нем потрясает меня до глубины души. Интересно, как я мог пропустить эти изменения в человеке, с которым должен был быть близок. Эти изменения не произошли в одночасье. Они существовали задолго до смерти дедушки. Они должны были произойти, чтобы он стал таким.

— Что с тобой случилось? Как ты стал таким? Почему ты не сказал мне, что узнал, что Риккардо - твой отец?

— Что я могу сказать? Я должно быть пошел в нашу дражайшую маму. Она держала меня в секрете в своем дневнике. Мое происхождение было секретом. Я узнал об этом только после смерти дедушки. Ты не знаешь, каково это - быть мной, Массимо. Так что, иди на хрен с этим разговором. Подпиши все, и я позволю вам двоим уйти отсюда.

Этого не произойдет. Я этого не сделаю, и не потому, что я эгоистичный ублюдок и хочу все это для себя. А потому, что я ни за что не поверю, что он нас отпустит. Отпустит Эмелию. Он бы этого не сделал.

Я провожу пальцем по руке Эмелии на моем поясе. Мне придется сделать ей больно, чтобы спасти ее.

— Что это будет? — требует он.

Что бы я ни собирался сделать, это должно произойти сейчас, или этого не произойдет вообще. Он нестабилен. Его билет на достижение своих целей просто провалился в бездну ада, туда, где и должен был быть Риккардо, и теперь я - все, что у него есть.

Чем дольше я не отвечаю, тем больше он волнуется. Щелчок в его челюсти - это признак.

На счет три. Мне нужно двигаться. Один. Два. Три.

Я отталкиваю Эмелию с дороги, и он стреляет. Слава богу, я уворачиваюсь, и она отползает с дороги и прячется в расщелине пещеры.

Я бросаюсь на него с яростью дикого зверя, порожденного глубинами ада. Поглощенный яростью от того, что он сделал. Мне удается выбить пистолет из его руки, и когда я толкаю его на землю. Дальше следует серия ударов между нами двумя. Два брата дерутся насмерть.

Я отдаю всего себя, удар за ударом, и пока я это делаю, я распутываю всю любовь, которую я к нему имел, и заменяю ее моими последними образами моего отца и каждым сентиментальным воспоминанием, которое приходит мне на ум. Если бы не Андреас, Па все еще был бы здесь. Не мертв. Он бы прожил долгую жизнь, как и Дедушка.

Руки Андреаса такие же грязные, как у Риккардо. Риккардо нажал на курок, но Андреас мог бы с тем же успехом отдать ему пистолет.

Я реву и с силой обрушиваюсь на него с кулаками, пока мои костяшки не становятся синяками и не начинают кровоточить.

Именно его сила дает ему рычаг. Он всегда был сильным, поэтому, когда он переворачивает меня, и я приземляюсь на спину, я не удивляюсь. Но я тоже сильный. Мой отец научил меня быть сильным. Моя мать научила меня быть сильнее.

Вот почему я готов к нему, когда он достает свой пистолет. Он готовится прикончить меня, но это окно, которое дает мне его движение, возможность атаковать. Я хватаю его и швыряю обратно на землю. Хватаю и выкручиваю его руку, держащую пистолет, так что когда он стреляет, чтобы убить меня, он стреляет в себя, а не в меня.

Удар настолько сильный, что меня бросает в дрожь. Он не издает ни звука. Это не то, чего я ожидал. Как будто боль слишком сильна, чтобы он мог закричать или крикнуть. Его глаза расширяются, и с его губ срывается всхлип.

Он предатель нашей семьи. Предал меня. Но когда я смотрю на него, я вижу своего брата. Я вижу своего старшего брата. Парня, который всегда заботился обо мне и прикрывал мою спину.

Андреас Д'Агостино.

Свет покидает его глаза, и он тоже уходит.

Мертв.

За этот день я видел, как двое моих любимых людей умерли у меня на руках.

Теплые пальцы ложатся мне на плечо, я поднимаю глаза и вижу Эмелию.

Звук шагов приближается. Тристан и Доминик появляются в поле зрения. Они останавливаются, когда видят сцену из меня и Андреаса на земле.

Глядя на них, я понимаю, что теперь все будет по-другому.

Наша жизнь изменится навсегда.

Всего за один день.

Следующий месяц пролетел в мгновение ока и был самым трудным за долгое время. Трое похорон. Па, Андреас и Присцилла.

Андреас был самым трудным, потому что я чувствовал, что не должен был там быть. Мы решили между собой, что не будем давать людям знать о его предательстве. Мы держали это между собой. Те, кто знал, знали.

Мы провели для него частную церемонию, на которой присутствовали только мы трое: я, Тристан и Доминик.

У Па были почти государственные похороны. Люди со всех сторон приезжали, чтобы почтить его память.

Похороны Па были тяжелыми и в другом смысле. Так, как я не могу описать никому. Когда его тело было помещено в землю, я понял, как много он для меня значил. Я смотрел на него снизу-вверх как на мальчика и как на мужчину. Он был всем для меня.

Присцилла была еще одной тяжестью из-за места, которое она всегда будет занимать в моем сердце. Она была женщиной, которая была рядом со мной, когда мне нужна была мать.

Ее похороны были последними и завершились на прошлой неделе.

Эта неделя - первая ясная неделя, которая у меня была. Впервые мне пришлось остановиться и подумать о вещах, которые все еще не складываются.

Многое, очень многое из того, что произошло несколько недель назад, не имеет смысла. Синдиката больше нет. Я последний оставшийся босс. Все автоматически пришло ко мне. Их юристы встречаются со мной слева, справа и в центре, чтобы подписать то или это или связаться, чтобы обсудить, что я хочу делать дальше.

Я пока отложил все дела, потому что сначала мне нужно сделать одно дело, и я планирую сделать это сегодня, когда Эмелия вернется из магазина.

Я был в гостиной, смотрел на море. Просто думал.

Дверь открывается, и входит Кэндис с сумкой на спине, которую она несла несколько недель назад.

Она была на похоронах, но я предполагал, что она снова уезжает. Я не знаю, прощание это или приветствие.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

— Итак, я получила работу в школе в качестве помощника учителя. Это несколько часов в день. Я как бы вернулась и подумала, что проведаю тебя, — говорит она. — Я также подумала, что я могу тебе понадобиться здесь на некоторое время. Я думаю, Присцилла хотела бы, чтобы я заботилась о тебе. О тебе и Эмелии.

Я встаю и подхожу к ней. Она обнимает меня, и когда я ее обнимаю, она ощущается как часть прошлого.

— Спасибо, я думаю, ты мне нужна.

— Тогда я здесь для тебя.

— Это очень много значит.

— Я думаю, мои родители тоже хотели бы, чтобы я была здесь. Может быть, есть причина, по которой Риччи всегда заботились о Д'Агостино. Мы хорошо работаем вместе.

Я улыбаюсь.

— Мы определенно это делаем.

— Тогда, думаю, я пойду распакую вещи. — Она кивает мне и уходит.

Эмелия будет рада, что она вернулась. Кэндис была для нее хорошим другом.

Без нее и Присциллы все определенно было бы не так.

Через час приходит Эмелия и выходит ко мне на террасу.

Я решил заняться бумажной работой здесь и насладиться погодой. Я все еще опасаюсь, что она выйдет одна, даже с охраной, но мне придется смириться и поверить, что она будет в безопасности для следующей части моего плана.

Она пошла за покупками, чтобы купить специальные кисти. Сумка такая маленькая, что помещается в кармане ее сумочки. Наверное, не стоило ехать в город. Но я пойму, если она захочет выйти из дома.

— Привет, — лепечет она, подходя ко мне. Она целует меня в губы и садится напротив.

— Привет, Princesca. Весело провела время в городе?

— Да. Было приятно сходить в художественный магазин. — Она кивает с улыбкой и тянется, чтобы коснуться моей руки. Это самое невинное прикосновение, но это знак того, что она снова хочет меня. Так же, как я всегда хочу ее.

Мы есть друг у друга. Вот что из всего этого вышло. Моя жажда мести утолена моей любовью к ней.

Я люблю ее, и она любит меня, но я знаю, что ее сердце хочет чего-то большего, и она не будет счастлива, пока не получит это. Так что нам есть что обсудить.

— Я рад, что ты пошла.

Она смотрит на документы, лежащие передо мной, и улыбка сходит с ее лица.

— Значит ли это, что ты будешь занят до конца дня? — спрашивает она.

— Нет, но есть несколько вещей, о которых нам нужно поговорить. Я думаю, что пришло время.

— Что ты имеешь в виду? — На ее красивом лице отражается беспокойство.

Я достаю документ, который она узнает, когда я его разверну. Это контракт с нашей первой встречи.

Она изучает меня, когда видит это. — Контракт.

— Да, контракт. — Я поднимаю его. Она ахает, когда я разрываю его пополам.

— Что? Что ты делаешь?

— Я не хочу, чтобы ты была такой. Поэтому я возвращаю тебе свободу и все, чем ты владеешь. Наследство твоей семьи, бизнес и активы теперь принадлежат тебе. Они твои, — говорю я и протягиваю ей конверт. Еще один конверт. В этом конверте хорошие новости. — Это подарок от меня.

Она берет его и открывает. Когда она достает документ и читает его, ее глаза цвета виски наполняются слезами глубочайшей благодарности.

— Массимо, это прием в Академию. Ты отправляешь меня во Флоренцию?

— Разве ты не должна была быть там? Эмелия, ты невероятно талантливая художница. Я знаю, что ты пропустила летнюю школу и первые несколько недель семестра, но они не против. Я обеспечу тебя всем, чем захочешь, и где захочешь остановиться, когда поедешь во Флоренцию. Ты просто делай, что хочешь. Что бы это ни было... — Я удерживаю ее взгляд. Как бы она ни была счастлива, она знает, по моим словам, к чему идет наш разговор. Она знает, что это значит для нас.

Она прижимает губы, и ее щеки краснеют.

— Раньше мне никогда не удавалось делать то, что я хочу.

— Теперь ты можешь. Это значит, что тебе нужно решить, хочешь ли ты оставаться замужем или нет. — Я вдыхаю. — Я глава мафии, а теперь я синдикат. Я до сих пор не знаю, что это значит. Все, что я знаю сейчас, это то, что когда дело касается нас с тобой, я бы начал все сначала, если бы мог. Вернуться на девять месяцев назад, когда я впервые увидел тебя на благотворительном балу.

— А ты? — спрашивает она, и я киваю. — Что бы ты сделал?

— Я бы пригласил тебя на свидание, потом встречался, а потом попросил бы тебя выйти за меня замуж. Я бы написал для тебя лучшие клятвы. — Я сосредотачиваюсь на ней и пристально смотрю ей в глаза, чтобы она могла увидеть, что я настроен серьезно. Все, что я говорю дальше, я говорю от всего сердца, но ей нужно это почувствовать.

— Я бы сказал что-то вроде этого. — Я делаю паузу. — Я, Массимо Д'Агостино, беру тебя, Эмелия Балестери, в жены. Я обещаю быть верным тебе в хорошие времена, в болезни и здравии. Я обещаю защищать тебя до самой смерти. Я буду любить и чтить тебя все дни своей жизни и всю вечность, потому что даже смерть не может разлучить меня с тобой. Вот что я бы тебе сказал. Потому что я люблю тебя. Я бы все сделал как следует, потому что ты этого заслуживаешь.

Я действительно имею это в виду для нее, независимо от того, выберет ли она меня или нет. Мы начали все наоборот.

Я могу сколько угодно объявлять ее своей, и для меня она всегда будет ею.

Но я хочу, чтобы она выбрала меня.

Глава сорок третья

Эмелия

Я смотрю на прекрасного мужчину передо мной и думаю о том, как далеко мы прошли и что мы пережили вместе.

За те несколько месяцев, что мы знаем друг друга, произошло так много событий.

Мы потеряли наших отцов, и ужасные тайны раскрылись.

Я не могу выразить, как ужасно я себя чувствую, когда думаю о том, как мой отец действительно навредил ему и отнял у него то, что было для него самым важным. Семья. Оба его родителя были убиты рукой моего отца. Мой отец сбросил его мать со скалы и застрелил его отца.

И все же этот мужчина все еще любит меня.

Мы существуем вне всего. Он — это все для меня. Есть только один ответ, который я могу ему дать.

Когда я улыбаюсь, он смотрит на меня с надеждой.

— Я, Эмелия Д'Агостино, беру тебя, Массимо Д'Агостино, в мужья. Я люблю тебя и остаюсь с тобой. То, что ты сделал, так много для меня значит. — Я держу в руках письмо из Академии. — Ты не представляешь, как много это значит. Я так усердно работала, чтобы поступить, и я так благодарна за возможность поехать. Но больше всего я благодарна тебе. Я хочу быть с тобой больше всего на свете. Я обещаю быть верной тебе в хорошие времена, в болезни и здравии. Я буду любить и чтить тебя все дни своей жизни.

Он тянется ко мне и сажает меня к себе на колени, прижимаясь своим лбом к моему.

— Ты выбираешь меня?

— Я выбираю тебя и все, что делает тебя тобой. Это значит, что я выбираю и эту жизнь.

— Ты моя, Эмелия Д'Агостино.

— Я думаю, нам следует подняться наверх.

Как обычно, этот человек никогда не перестает меня шокировать.

Я хихикаю, когда он поднимает меня, отодвигает документы на столе и опускает на пол.

— Я беру тебя здесь, — заявляет он, засовывая мне юбку на бедра. — Я собираюсь полакомиться тобой прямо здесь, на столе, и наслаждаться тем, что ты будешь кончать снова и снова. Потом мы поднимемся наверх, я привяжу тебя к кровати и заставлю тебя кричать мое имя всю ночь.

— Мне нравится этот план, — отвечаю я, и он крепко целует меня.

— Отлично, теперь раздвинь для меня ноги.

Эпилог

Эмелия

Шесть месяцев спустя…

— Просто почувствуй меня, Princesca. Почувствуй меня и насладись мной. Я планирую насладиться тобой, — шепчет Массимо мне на ухо.

Его нос касается моего, и он целует меня. Горячие, пламенные поцелуи проходят по моей щеке, затем вниз по шее.

На фоне шелковистой повязки на глазах я могу лишь представлять, как выглядит его красивое лицо. Поскольку я не могу его видеть, все мои чувства обостряются. Его прикосновения, кажется, достигают меня повсюду. Его голос омывает мою кожу, словно нежная ласка. Его аромат манит меня. И ощущение его, возбуждает меня.

Мы снова поженились на прекрасном побережье Сицилии. Нас было только двое и священник. Отец Де Лука. Массимо сказал, что единственное, что было настоящим в нашей первой свадьбе, это священник. Поэтому мы заставили его снова нас поженить. Теперь мы и можем заявить о своей любви и чести нашего союза.

То, чего я не получила в первый раз, было мечтой и поцелуем настоящей любви. У меня были все эмоции, которые я всегда представляла для такого особенного дня.

Теперь мы в пляжном домике воплощаем в жизнь еще одну фантазию.

На этот раз его. В нем мои запястья привязаны к кровати шелковыми стяжками, а глаза завязаны, чтобы я могла почувствовать все удовольствие, которое он хочет мне дать.

Пока он целует мое тело, я извиваюсь на шелковистых простынях, прохладных для моей кожи, идеально уравновешивая огонь его губ.

Как всегда, мне не нужно много времени, чтобы потеряться в нем. Я делаю это за несколько мгновений, поскольку чувствую все, что он может мне дать, все сразу.

Дикое сосание моей груди, интенсивный вкус моей киски, нежные ощущения, которые заставляют меня отдаваться одному оргазму за другим.

Я чувствую себя потрясающе, но нет ничего лучше, чем его член внутри меня. Когда он вонзается в меня, мое тело приветствует волнующее ощущение его толстого члена, заполняющего мой проход.

Удовольствие взрывается внутри меня, когда он начинает меня трахать. Я извиваюсь под ним, горячо и дико, выгибая спину на кровати, возбуждение становится еще более диким из-за ограничений вокруг моих запястий. Я полностью и абсолютно под его чарами, и каждая тайная часть меня кричит его имя.

Дикая энергия бурлит в моем теле, как жидкий огонь, и когда я кончаю, он кончает вместе со мной. Наши тела, соединенные вместе, разделяют взаимную капитуляцию неожиданной вещи, которая пришла, чтобы заявить о своих правах, начиная с того первого момента, как мы увидели друг друга.

Спуск с высоты занимает несколько минут, но мой мозг все еще гудит и кружится от восторга.

Он выходит из меня и освобождает мои руки от пут. Затем снимается повязка с глаз, и когда я вижу своего прекрасного принца, я улыбаюсь.

Мы целуемся, и он притягивает меня к себе, где я всегда чувствую себя в безопасности.

На улице темно. Мы были в этой кровати несколько часов. Минуту спустя мы сказали: — Я согласна.

— Ты, должно быть, устала, Эмелия, — шепчет он мне.

— Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Он был идеален. Это был самый идеальный день в моей жизни.

— Обещаю тебе, у нас будет еще много таких дней. — Он поворачивается ко мне лицом и берет меня за руку.

— Спасибо. Я тоже обещаю тебе идеальные дни. — Я всегда стараюсь показать ему, что я тоже хочу что-то для него сделать.

— Каждый день, проведенный с тобой, идеален.

Я уже полгода во Флоренции. Он приезжает ко мне каждые выходные. Не было ни одного уикенда, чтобы он не приехал. Несмотря на то, что я живу своей мечтой, я так сильно скучаю по нему, когда я не с ним.

Этот визит был особенно волнующим из-за наших свадебных планов и моего дня рождения.

Мы вместе полетим в Лос-Анджелес на пасхальные каникулы. У меня есть еще восемнадцать месяцев, чтобы закончить программу. Потом я бы с удовольствием поработала в галерее. Но у меня есть и другие мечты, которые я хочу осуществить с этим человеком.

Он смотрит на меня сверху вниз и ищет глазами.

— О чем ты думаешь?

— Наше будущее.

Его улыбка становится еще шире. — Что ты видишь в нашем будущем, Princesca?

— Всё. Я хочу всегда с тобой. Включая десять детей, которых ты обещал. — У нас есть такая шутка, которую я на самом деле не считаю шуткой. Но она мне нравится.

— Это звучит как прекрасное будущее.

Я поднимаю руку и касаюсь его лица. — Спасибо, что подарил мне мою мечту и что ты - это ты. Ты - мое счастье.

— Ты тоже мое счастье, Эмелия. — Он прижимается своим лбом к моему. Я знаю, что он действительно имеет это в виду.

Наше путешествие, которое привело нас к этому моменту. Мы именно там, где должны быть. Мы принадлежим друг другу.

Я принадлежу ему, а он мне.

Нет ничего более совершенного.

Массимо

Я перевожу взгляд с Тристана на Доминика, сидящего передо мной, и кладу руки на стол.

Мне нужно перечитать письмо в моих руках еще раз, чтобы просто обработать его в голове. Доминик принес его мне. Его оставили у Д'Агостино, просунули под дверь моего кабинета.

Там говорится:

Уважаемый Массимо,

Вы меня не знаете, но я знаю вас, и чувствую необходимость обратиться к вам в связи с недавно открывшейся мне информацией. События семимесячной давности, когда был уничтожен Синдикат, оказались намного масштабнее, чем вы предполагаете. В этом были замешаны гораздо больше людей, чем кажется на первый взгляд. Именно они несут ответственность за гибель наших близких. Именно они запятнали свои руки, чтобы избавиться от наших отцов. Риккардо Балестери был лишь пешкой в большой игре. Я настоятельно рекомендую вам не оставаться в изоляции. Вам необходимо реформировать Синдикат и возглавить его. Стать тем лидером, которого ждет Синдикат.

Только объединившись с сильнейшими, вы сможете охотиться за своими врагами. В противном случае война неизбежна.

Желаю вам успеха.

Друг

Ярость, которую я пытался утихомирить, переполняет меня при мысли о том, что в смерти Па замешано еще больше людей.

Это письмо отвечает на вопросы, которые у меня были.

Я должен был знать в тот день, когда в здании Синдиката взорвалась бомба, что в деле может быть замешано больше людей. Я должен был знать, что в деле должно быть замешано больше людей, еще с того момента, как мы подняли тревогу, что Риккардо участвует в заговоре с целью уничтожить Братство, и никто не мог найти ни его, ни Влада. Это не имело смысла, учитывая, кем был Синдикат.

Теперь совершенно ясно, что им помогали.

Я сжимаю кулак и бью им по столу.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Тристан. — Реформа Синдиката - неплохая идея, Массимо. Они образовались не просто так, и у нас есть следующее поколение лидеров, на которых мы можем равняться.

Я намеренно избегал разговоров об этом, потому что не знал, что делать. Многие связывались со мной, но я отложил это. Тристан прав. Синдикат был создан не просто так. Богатство и активы, которые я накопил, настолько огромны, что это поражает меня. Он был создан для того, чтобы ими делились и пользовались.

Я вздыхаю. — Я мало кому доверяю, — отвечаю я.

— Возможно, именно поэтому этот парень предложил тебе взять на себя руководство. Люди, которых ты выберешь, чтобы присоединиться к тебе, будут более надежными, — присоединяется Доминик.

— Я согласен, — добавляет Тристан.

— Я хочу отомстить. Когда я слышу это дерьмо, мне хочется охотиться на ответственных ублюдков.

Я знаю, что другие боссы и лидеры преступных семей, которые были частью Братства, чувствовали бы то же самое. Оно имело бы силу в числе и получало бы кровь за гребаную кровь.

— Тогда сделай это, Массимо. Реформируй и веди, а мы поддержим тебя, как всегда, — говорит Тристан с решительным кивком.

Я смотрю на пляж и вижу вдалеке свою девочку, которая рисует.

Я обещал, что буду защищать ее от всего, чтобы у нас была такая жизнь.

Я не хочу, чтобы угроза войны или что-то еще угрожало нашей семье. Я хочу всего с ней. Будущее с ней и дети, которые у нас будут.

Она выбрала меня в качестве мужа и защитника. Па выбрал меня, чтобы я возглавил бизнес и семью. Мои братья выбрали меня, потому что они верят в меня.

Пришло время стать тем, кем я должен быть, и взять на себя инициативу. Во всем.

— Я сделаю это.

Notes

[

←1

]

Бабушка.

[

←2

]

Моя любовь.

[

←3

]

Добрый вечер.

[

←4

]

Прим. Исп. Принцесса.

[

←5

]

Ящик, шкатулка (реже шкаф или комната) для хранения сигар.

[

←6

]

Моя любовь.

[

←7

]

Сердечно-лёгочная реанимация.