Предупреждение

Предупреждение

Эта книга может содержать подробный сексуальный контент и ненормативную лексику, и может показаться оскорбительной некоему кругу читателей. Эта книга предназначается ТОЛЬКО для взрослых. Пожалуйста, храните свои файлы в надежных местах, где к ним не смогут получить доступ несовершеннолетние читатели.

~

Тексты всех книг выставляются исключительно для ознакомления и не несут никакой коммерческой выгоды.

Текст предназначен исключительно для ознакомительного чтения.

Все права на оригинальные тексты принадлежат автору и коммерческим и некоммерческим организациям.

После прочтения просим удалить книгу с устройства и не распространять файлы в сети «Интернет»

Переводчик: Инночка

Редактор: Персефона

Вычитка: Ведьмочка

За второй шанс. Особенно за шанс сделать все правильно

Плейлист

«MAGIC» by Coldplay

«WILD HEART» by Bleachers

«ANIMAL» by Neon Trees

«CARRY ON WAYWARD SON» by Kansas

«ALONE TOGETHER» by Fall Out Boy

«IF YOU SAY SO» by Lea Michele

«THE LAST SONG EVER» by Secondhand Serenade

«HEY BROTHER» by Avicii

«SPECTRUM» by Zedd

«LIKE A VIRGIN» by Madonna

«SWEET CHERRY PIE» by Warrant

«MISS INDEPENDENT» by Ne-Yo

«I BELIEVE IN YOU» by Kylie Minogue

«BEAUTIFUL» by Akon

«YOU FOUND ME» by The Fray

«SWEET CHILD O’ MINE» by Guns N’ Roses

«TAKE A BOW» by Rihanna

«YOUR SONG» by Elton John

«BROKEN» by Lifehouse

«FUCKIN’ PERFECT» by Pink

Аннотация

♥ ♥ ♥

У вас когда-нибудь был секрет?

Тот, что пробирает до самой глубины души, от которого настолько невыносимо больно, что вы не можете говорить об этом из страха, что это разорвёт вас на части, кусок за куском, клетка за клеткой... становясь реальным, пугающим и печальным...

Или у вас был секрет, от которого ваша грудь раздувается, как будто вас только что накачали гелием, и вы хотите рассказать о своём секрете всему миру, но крик об этом означал бы, что мир отнял бы у вас ваш драгоценный секрет?

У меня было и то, и другое. Тайна, которую ты любишь, и та, которую ненавидишь.

И последние шесть лет я носила в себе обе...

♥ ♥ ♥

1

СЕКРЕТЫ

Пандора

Я единственная в моём многоквартирном доме, кто до сих пор получает газеты. Этим утром они лежат у меня на пороге, и мне нравится, как они пахнут. Мне нравится потрескивающий звук, когда я падаю в кресло в столовой и разворачиваю страницы. Этот звук и этот запах... напоминают мне ленивые утренние субботние чтения газет с отцом, когда меня, сидящую рядом, окутывал аромат его одеколона. К тому времени, когда мне исполнилось семнадцать, его не стало. Некому теперь взъерошивать мне волосы по утрам и не осталось аромата его одеколона — но не запаха бумаги. Прошло почти десять лет, а я до сих пор испытываю ни с чем несравнимую тихую радость от запаха свежеотпечатанных газет. До сих пор...

Но сейчас... словно насмехаясь надо мной, с первой страницы в разделе развлечений в глаза бросается статья.

«МАККЕННА ДЖОНС ВЕРНУЛСЯ В ГОРОД!» — кричит заголовок, и просто читая его, я чувствую удар под дых.

Зажмуриваю глаза и открываю их, желудок помимо воли скручивает, и меня начинает неудержимо трясти.

Маккенна Джонс вернулся в город!

Да ну на хрен, мне действительно нужно перестать это читать.

Маккенна Джонс вернулся в город!

Боже. Глаза по-прежнему читают одну и туже строчку.

Маккенна.

Это имя клубится вокруг меня, словно дым, заполняет внутренности и заставляет бабочек, которые, как я подозревала, давно погибли, врезаться в стенки желудка. Я-то думала, что это невозможно, что после Маккенны Джонса ни одна из этих бабочек не смогла выжить.

Он приезжает в город, Пандора. Что ты собираешься с этим делать?

Мысль о том, что он находится в том же штате, что и я, заставляет меня мрачно нахмуриться. Серьёзно, придурок? Тебе обязательно было сюда приезжать?

Я начинаю читать статью о Crack Bikini, о том, что группа произвела настоящую революцию в музыке. Даже Обама открыто заявил, что творчество группы стало причиной того, что молодёжь вновь начала обращаться к музыке мастеров — Моцарта, Бетховена. Но это ещё далеко не конец. Это только начало большой статьи, в которой их превозносят чуть ли не до небес. Репортёр рассказывает о том, что этот тур собирал аншлаги, а билеты на предстоящее выступление в «Мэдисон-сквер-гарден» раскупили быстрее, чем на первое шоу Джастина Бибера, и что это будет концерт года, если не десятилетия.

Тут же в голове всплывает песня, вознёсшая группу на вершину славы. Какое-то время эту песню крутили на всех радиостанциях страны, и это заставило меня страстно возненавидеть музыку — чёрт возьми, одна мысль об этом снова приводит меня в ярость.

Дрожащими руками складываю газету, сгибаю и пытаюсь переключиться на другую статью. Я живу вместе со своей матерью и двоюродной сестрой. По субботам у Магнолии проходят занятия балетом, у мамы находятся всякие дела, и я высоко ценю возможность отдохнуть в тишине и покое. Но теперь моя драгоценная суббота — время, когда квартира предоставлена мне в полное распоряжение, — официально испорчена. И не только суббота, испорчен весь грёбаный год.

Маккенна. В Сиэтле.

Руки так и не перестают дрожать, когда я снова возвращаюсь к разделу развлечений и медленно сканирую текст в поисках даты концерта. Ловлю себя на том, что нажимаю иконку на телефоне, чтобы открыть Internet Explorer, и перехожу прямо на сайт Ticketmaster. Ну да, билеты на шоу уже распроданы. И тогда я отправляюсь на eBay, где обнаруживаю билеты на хорошие места, продающиеся по ошеломительным ценам.

Не знаю почему, но на мгновение я представляю, как сижу прямо у сцены в одном из тех дорогущих кресел, и громко, так, чтобы он мог расслышать сквозь шум, который издают он и участники его группы, называю его самым большим мудаком в мире.

Не понимаю, что делаю. Или, может, наоборот, всё прекрасно понимаю. Тело пробирает холодный озноб. На шоу полный аншлаг. Билеты стоят целое состояние. Но нет. Я не собираюсь упускать эту возможность. Прошло почти шесть лет с тех пор, как я видела его в последний раз. Почти шесть лет прошло с тех пор, как я видела эту крепкую, идеальную мужскую задницу, когда Маккенна натягивал на неё джинсы.

В наш первый раз я подарила ему свою девственность. Он сказал, что любит меня, и спросил люблю ли его я. Он находился ещё во мне, когда спросил, хочу ли я, чтобы он был со мной. А я расплакалась — потому что со мной что-то не так, и не смогла. Не смогла ничего сказать в ответ. Но я знаю, что он всё понял.

Когда я заплакала, он крепко-крепко меня поцеловал, и наш поцелуй получился со вкусом моих слёз. В тот момент мне показалось, что то, как Маккенна меня целовал, было так щемяще и так несдержанно. И так прекрасно. Он обнял меня, и я задрожала. Кажется, я не могла прийти в себя после того, как распалась на кусочки, как обычно и происходило во время оргазма. Его дыхание смешалось с моим дыханием, Маккенна успокаивающе гладил рукой мою спину, снова и снова повторяя, что любит меня.

И это был не единственный раз, когда у нас был секс. В течение нескольких дней, недель и месяцев мы занимались горячей, лихорадочной любовью. Мне было семнадцать, и он был для меня всем, и когда Маккенна овладел мной, я решила, что подарю ему всю себя. А он всё равно ушёл. Ублюдок.

Дело в том, что Маккенна был тайной. Он был самым близким человеком в моей жизни, но в то же время и секретом, о котором никто не должен был знать. Особенно моя мать. Он это понимал. Я это понимала. Но нам всё равно всегда удавалось видеться. Мы лгали, прятались, по ночам украдкой сбегали из домов, встречались в доках и угоняли яхту какой-нибудь ничего не подозревающей семьи и плавали до восхода солнца. Нам было неважно, кем были наши семьи и что было для нас «лучше».

Я думала, что он был всем для меня, а я — для него.

И он был моим лучшим другом.

Когда я услышала, что он уехал из Сиэтла, мой мир рухнул.

Он даже не попрощался.

Последнее, что он мне сказал, что любит меня.

Теперь. Я. Ненавижу. Любовь.

Я надеялась, со временем рана заживёт. Но она всё ещё болит. Гноится, воспаляется и становится больше.

Я отдала этому ублюдку всё, что было в моём молодом, глупом сердце, а он меня погубил.

Ну и хрен с ним.

На следующей неделе он будет в Сиэтле. Он и его друзья — все они собираются приехать в город. Я называю их бабниками, сердцеедами и любителями устраивать шумиху, потому что нет другой такой группы, как они. Crack Bikini сочетают рок с известной классикой — смешивают с настоящей музыкой. Бах, Шопен, другие великие композиторы. В результате группа выдаёт симфонический рок, а их музыка пробирает до костей, сводит пальцы ног и запускает мурашки по всему телу. А если добавить к этому ещё и вокал Маккенны...

Чёрт, не хочу даже говорить о его вокале.

Люди выбирают любовь, потому что она переполняет их радостью и счастьем. Любовь дарит им чувство защищённости и безопасности. Но это не про меня. Я выбираю ненависть. Лишь она заставляет меня чувствовать себя хорошо. Даёт защиту и безопасность. Ненависть к нему — единственное, что не позволяет мне сойти с ума. Ненависть к нему означает, что то, что он сделал со мной, не имеет значения. Что я всё ещё могу что-то чувствовать. Что ещё не умерла, потому что чувствую, как эта ненависть разъедает меня изнутри. Он погубил меня ради своих друзей. Помешал мне стать той женщиной, которой я могла бы быть. Разрушил все мои мечты о будущем вместе с ним. Он был моей первой любовью и первым всем, включая впервые разбитое сердце.

Даже после того, как он ушёл, всё, что я помнила, — это Маккенна, то, с чем он меня оставил, и то, что у меня отнял.

Билеты очень дорогие. Я потрачу больше, чем заработала, если учесть ещё и помощь маме, заботящейся о Магнолии. Но всё, что требуется — только три маленьких клика на eBay. Три маленьких клика, и я достигну максимального лимита по своей кредитной карте и смогу снова увидеть этого засранца вживую.

Оно того стоит, решаю я, захожу в интернет и покупаю два самых дорогих билета, которые только может предложить eBay.

Открыв календарь, нахожу нужный день и отмечаю его крестиком.

Готовься, придурок. Ваш концерт в Сиэтле не станет успешным. Особенно, если я с этим помогу.

♥ ♥ ♥

РАНЬШЕ я очень сильно не любила чёрный цвет. Мне нравился красный и синий, и почему-то очень нравился жёлтый. Ярко-розовый и фиолетовый тоже были хороши. Но потом цвета начали чуть ли не издеваться надо мной. Они казались слишком счастливыми. Слишком сладкими. Чёрный был безопасным и нейтральным. Он не напоминал о вещах, которые заставляли грустить. Не пытался быть никаким другим, кроме как чёрным. Сразу после смерти папы я перестала стараться казаться не той, кем была на самом деле. Перестала пытаться вписаться в общество. Эти попытки измотали меня, что заставило ещё яснее осознать — я этому обществу чужая.

Чёрный цвет стал моим цветом, и чернота меня укрыла. А сегодня вечером поглотила и окунула во всё греховное и тёмное. И день мрачный, и жизнь мрачная. Даже небо затянуто тучами, потому что Маккенна в городе. А вообще-то, если быть точной, надвигается гроза. Трибуны мокрые. Фанаты мокрые. И, похоже, всем, кроме группы, которая спряталась за кулисами, пока не прекратится дождь, скоро понадобится «Найквил»¹.

Когда дождь, наконец, прекращается, мы с Мелани слышим объявление о ТОМ, ЧТО ШОУ СКОРО НАЧНЁТСЯ. И ИЗ-ЗА ЗАДЕРЖКИ ВЫСТУПЛЕНИЯ ГРУПП РАЗОГРЕВА НЕ БУДЕТ. И в один миг рюмка водки, которую я выпила для храбрости, тут же испаряется, а колени, которые ещё несколько минут назад казались сделанными из стали, начинают походить на медуз.

— Прекрати, ты выглядишь так, будто у тебя в сумке пистолет. Из-за тебя наc решат обыскать, дурында! — шипит Мелани.

— Тсс! У меня всё под контролем, помолчи, — одёргиваю её, когда мы направляемся к своим местам.

Нервно потянувшись руками к шее, я натягиваю капюшон своего плаща-дождевика на мокрую голову и тяну Мелани за собой. Мы пробираемся сквозь толпу к нашим местам в первых рядах стадиона. Она выглядит ещё толще, чем я. Получается, этот дождь стал для нас благословением — мы с Мелани, нагруженные под нашими плащами всяким «добром», выглядим далеко не такими объёмистыми. У нас припасено кое-что для участников группы. Для одного из них в особенности.

Даже несмотря на то, что мои волосы свисают мокрыми прядями, я думаю, что выгляжу очень даже. Устрашающе. Чёрные ногти, чёрная помада, чёрный дождевик, чёрные волосы — ну, волосы все чёрные, кроме дурацкой розовой пряди, покрасить которую меня подначила однажды пьяной ночью Мелани, а я никогда не могла отказаться от брошенного мне вызова. Итак, я выбрала свой обычный образ Анджелины Джоли, и мои чёрные сапоги на высоких каблуках прямо-таки кричат: «Мужчины, если вы хотите поберечь свои яйца, ко мне лучше не приближаться!»

В то время как Мелани выглядит счастливой, как Барби.

Её парень, похоже, просто вытрахал ей все мозги.

Господи, почему у моих подруг самые похотливые бойфренды?

— Не могу поверить, что мы до сих пор не добрались до своих мест! Мы что, будем сидеть у самой сцены и будем дышать ими, — говорит она мне с широкой улыбкой.

Хм, да, дышать Маккенной — это последнее, чего я хочу или в чём нуждаюсь. Но сцена всё ближе и ближе, становясь больше по мере нашего продвижения. Такое чувство, что с каждым шагом, приближающим нас к нашим местам, исчезает год моей жизни. Пока я отчётливо не вспоминаю, как всё внутри меня скручивалось, когда Маккенна смотрел прямо на меня своими ледяными серыми глазами и наблюдал, как я принимаю в себя его член. Ублюдок.

— Всё никак не могу решить, — жалуется Мелани, когда мы наконец садимся, — выходить мне замуж в традиционном белом платье с большим красным цветком на шлейфе, или в более скромном розовом, без всяких излишеств. Я отложила до понедельника и то, и другое. Может, стоит показать их Грейсону?

Как только в толпе воцаряется благоговейная тишина, она тоже замолкает. Яркий луч света сверху сужается и фиксируется прямо в центре сцены. Против моей воли сердце начинает биться чаще. В ярости я медленно вдыхаю через нос, задерживаю дыхание на пять секунд и так же медленно выдыхаю — этому я научилась на занятиях по управлению гневом.

Свет продолжает фокусироваться в центре пустой сцены, а на заднем плане начинают играть скрипки. Как раз в тот момент, когда скрипки, кажется, берут под контроль ритм вашего дыхания, к ним присоединяются барабаны, чтобы полностью завладеть вашим сердцем. Тьфу ты господи, ублюдки. Музыка будто овладевает мной. Нарастает, нарастает и нарастает до оглушительного крещендо, и тут неожиданно свет гаснет.

Опускается полная темнота, и из толпы вырываются непроизвольные вздохи.

И из темноты появляется он.

Я знаю, что это Маккенна Джонс.

Это его пижонская походка. Его разворот плеч, его узкие бёдра, длинные, мощные, мускулистые ноги. Руки висят по швам, микрофон прикреплён к уху и незаметно обвит вокруг квадратной челюсти. Он приближается к публике и к нам. Грудь обнажена. На нём чёрные кожаные брюки. А волосы сегодня цвета яркой фуксии, колючками торчат в разные стороны. Такой цвет на фоне его загорелой кожи выглядит шокирующе. Гладкие мышцы торса блестят, как и чёткие кубики его пресса.

При свете луны отчётливо видны контуры высокой фигуры Маккенны, и он так горяч, что, кажется, моя одежда уже высохла. Я пытаюсь найти в его внешности что-то, что могло бы вызвать ненависть, но ничего не нахожу. Я даже не могу сказать, что ненавижу эти всполохи в его глазах, которые кричат: «Я плохой парень, плохой парень, чёртов плохой парень, и я разрушу на хрен твою жизнь».

Мне это нравилось.

Раньше мне так сильно это нравилось.

Пока он на самом деле не сделал то, что делают плохие мальчики, и оказалось, что его роль плохиша была наименее весёлой из всего, с чем я сталкивалась в своей жизни.

Над ним мерцает тусклый свет. На заднем плане начинает играть музыка. Свет постепенно становится ярче, и тогда он срывает с головы розовый парик и швыряет его в сторону трибун, крича при этом: «Привет, чёртов Сиэтл!»

Сиэтл кричит в ответ. Группа девушек пытается запрыгнуть из партера на сцену, сражаясь, как дикие кошки, за парик, который только что бросил Маккенна, а он, глядя на это, возмутительно сексуально и довольно ухмыляется.

Я не смотрю на кошачью драку, я смотрю на него. Грёбаный мудак, который даже не заслуживает того, чтобы жить, не говоря уже о том, чтобы так охренительно выглядеть. Трудно не заметить короткую сексуальную стрижку, которая ему очень идёт. От этого ещё больше обращают на себя внимание его губы и нос, и глаза... Парень не просто горяч — он как взрыв сверхновой. У него полные, красивые губы и прямой нос, с трепещущими при каждом вдохе ноздрями, а ещё его улыбка, которая злит меня настолько, что я готова метать гром и молнии. Маккенна одаривает всех этой улыбкой, а меня скручивают внутри узлом обида и боль от его предательства.

— Похоже, сегодня вечером у нас собралась боевая компания. Здорово. Отлично, — рокочет он, расхаживая по сцене из стороны в сторону и оглядывая толпу. Мы с Мэл сидим так близко, что ему достаточно только посмотреть вниз, чтобы меня заметить. Но он слишком самовлюблён и всемогущ, чтобы смотреть вниз, и мне ничего не остаётся, как продолжать смотреть вверх, даже если я больше не могу видеть его лица из-за выпирающего члена.

Клянусь, у меня так давно не было секса, что я, наверное, заново стала девственницей. Я даже не могу вспомнить, как это — чувствовать себя хорошо. Я не хочу этого. Мне, чёрт возьми, нравится чувствовать себя плохо. И вот сейчас я поднимаю глаза, вижу его, и воспоминание о его большом, толстом члене проникает в меня и охватывает всё тело.

Мне не нравится тревожная неуверенность, которую у меня вызывают эти воспоминания. Очень не нравится.

Маккенна обводит толпу одним долгим-долгим взглядом.

— Хотите послушать музыку сегодня вечером, да?! — спрашивает он толпу тихим голосом, таким интимным, как будто шепчет каждому из присутствующих.

— КЕННА! — всхлипывают и задыхаются от рыданий сидящие рядом женщины.

— Тогда вперёд! — Маккенна поднимает сжатую в кулак руку вверх, и на заднем фоне раздаётся барабанный бой. Он начинает высоко вскидывать кулак, барабан поддерживает его ритм. Затем раскачивает бёдрами, поднимает голову к затянутому облаками небу, и из глубины его горла вырываются протяжные вибрирующие ноты, которые звучат как... секс.

Группа продолжает играть, музыка набирает силу. Медленная и мелодичная вначале она постепенно наращивает темп и превращается во что-то бурлящее и безумное. К тому моменту, когда ритм становится абсолютно диким, на сцену внезапно выбегают двое мужчин и ударяют по струнам электрогитар под взрыв огней, имитирующих фейерверк. Мой пульс подскакивает куда-то в стратосферу. Это два других ведущих участника — Джакс и Лексингтон Ворбаксы. Золотые мальчики и однояйцевые близнецы. Их первое выступление финансировал собственный отец, и теперь трём солистам ни от кого ничего не нужно.

Маккенна начинает петь низким, хриплым и чертовски сексуальным голосом. Ненавижу его. Его пластичное мускулистое тело. Ненавижу за то, что он просто источает тестостерон. За то, как к трём мужчинам на сцене присоединяются танцовщицы, одетые в строгие чёрно-белые мужские костюмы. Ненавижу даже то, как они срывают с себя костюмы, обнажая выкрашенную в чёрный цвет кожу, благодаря чему они выглядят гладкими и блестящими, как пантеры.

Мелани в полном восторге и разинув рот смотрит во все глаза на сцену. Клянусь, на возбуждающую, первобытную и животную манеру троих мужчин двигаться на сцене стоит посмотреть; они с пренебрежением относятся к своему виду, но благоговеют перед своей музыкой.

Моё тело в смятении. В течение долгих лет я намеренно не интересовалась музыкой. Главным образом для того, чтобы избежать даже случайной, по ошибке, возможности услышать любые его песни. Но теперь голос Маккенны звучит из каждого хренова динамика. И отзывается эхом в моих костях, пробуждая внутри какую-то странную боль и взваливая на плечи дополнительный груз гнева.

Концерт продолжается, и это какая-то изысканная пытка. Группа продлевает не только мои муки ожидания, но и всех присутствующих, с нетерпением и надеждой предвкушающих услышать их самую узнаваемую песню. И вот... это случается.

Наконец, Маккенна начинает петь «Pandora’s Kiss²», их главный хит, песню, которая возглавляла чарты Billboard и в течение нескольких недель занимала первое место в ITunes:

Эти губы шлюхи

Созданы, чтобы вкушать их и мучить меня

Эти маленькие хитрости

Дразнят и терзают меня,

Ооооооооо, оу-о

Мне не следовало открывать тебя, Пандора

Ооооооооо, ОУ-ОООО

Тебе следовало остаться в моём ящике, Пандора

Это тайна, которую я буду вечно отрицать

Это любовь, которая однажды умрёт

Ооооо, Оу-О

Мне не следовало целовать... такие распутные губы... Пандоры

Во мне в полную силу вскипает ярость.

— Сейчас? — в очередной раз спрашивает меня Мелани.

Я. Ненавижу. Его.

— Сейчас? — снова спрашивает она.

Я ненавижу Маккенну. Он единственный, с кем я когда-либо целовалась. Он взял мои поцелуи, которые значили для меня всё на свете, и превратил их в посмешище в своей грёбаной песне. В песне, которая выставляет меня в своего рода Еву, мучающую, дразнящую и доводящую его до греха. Он и есть грех. Он — раскаяние, ад и дьявол в одном лице.

Я лезу в сумку, аккуратно спрятанную под дождевиком, и хватаю первое, что попадается под руку.

— Сейчас, — шепчу я.

Прежде чем Маккенна пытается сообразить, что его ударило, мы с Мелани успеваем запустить в воздух ещё три помидора и пару яиц.

Музыки оркестра недостаточно, чтобы заглушить произнесённое в микрофон его невнятное «блядь».

Сжав челюсти, он отдёргивает микрофон вниз к подбородку и беспокойно смотрит по сторонам, чтобы отыскать источник атаки. Увидев неподдельный гнев на его лице, я словно впадаю в раж. И в исступлении кричу:

— Ещё давай!

Затем хватаю оставшиеся «снаряды» и просто продолжаю их бросать. Не только в него, но и в любого, кто пытается встать перед ним, заслонив собой, — например, в глупых танцовщиц, которые кидаются его защищать. Одна из них начинает скулить, когда яйцо попадает ей в лицо. Маккенна оттаскивает её за руку, чтобы принять удары на себя, его разъярённые глаза пытаются найти нас в толпе.

Вдруг я слышу крик Мелани:

— Эй! ОТПУСТИ, придурок!

Мои руки заламывают за спину, и меня резко стаскивают с места и тащат по проходу.

— Отпусти! — кричит Мелани, сопротивляясь двум дюжим охранникам, пытающимся оттащить нас прочь. — Если ты не отпустишь меня прямо сейчас, мой парень найдёт твой дом и убьёт, когда ты будешь спать!

Охранник дёргает меня сильнее, и у меня перехватывает дыхание от пронзающей руку боли.

— Ублюдок, — шиплю я, но даже не пытаюсь сопротивляться. Мелани ничего не добьётся, мне ли не знать!

— Она с ними знакома! Она знакома с этой группой! Как думаешь, о ком он только что пел, идиот? — отбиваясь, кричит в сторону Мелани. — Она и есть Пандора! Отпусти нас, к хренам собачьим.

— Вы знаете мистера Джонса? — спрашивает меня один охранник.

— Мистер Джонс? — усмехаюсь я. — Серьёзно! Если Маккенна — мистер, то я единорог!

Они ведут нас, посмеиваясь между собой, мимо дополнительной охраны, вокруг сцены и заводят в маленькую комнату. Один парень, отпирая дверь, начинает говорить в рацию.

Мелани сопротивляется и пытается брыкаться, но на меня начинает давить чудовищность последствий, и я замолкаю.

Твою же мать! Что я наделала?!

— Тебе не обязательно выглядеть таким счастливым, кретин. Мой парень найдёт и твой дом тоже и убьёт тебя следующим! — говорит она другому охраннику.

Наши конвоиры рывком открывают дверь и запихивают нас внутрь. Борясь за остатки достоинства, я вырываюсь из его хватки и спотыкаюсь, когда делаю шаг назад.

— Отпусти, — сквозь зубы шиплю я, и он, наконец, меня отпускает.

Из рации у него на бедре раздаётся какой-то звук. Чей-то голос произносит что-то неразборчивое, но это что-то очень похоже на ругательство.

— Снимите это, — приказывает один из охранников, указывая на наши дождевики.

Я стаскиваю полиэтилен со своего тела, и Мелани делает то же самое, а затем мы беспомощно наблюдаем, как с нас снимают сумки, которые мы прятали под плащами.

Мелани со стоном следит, как наши вещи кладут на стоящий в стороне столик. Сотовые телефоны. Два помидора. Ключи от машины.

— Вау. Вы что, ребята, шуток не понимаете? — вопрошает Мелани, надменно хмурясь.

Я закрываю глаза и пытаюсь подавить поднимающуюся во мне панику.

Бляяядь. О чём я только думала?

Ведь уже много лет не совершала ничего настолько безрассудного.

Но это было здорово.

Неправильно. Очень, очень неправильно.

Но здорово. На самом деле, просто отлично.

Чёрт, перед глазами до сих пор стоит разъярённое, недоверчивое выражение лица Маккенны. Это доставило мне огромное удовольствие. Просто оргазмическое наслаждение. Но сейчас я испытываю сильное чувство, которое больше походит на парализующий страх.

Что, если охранники позовут его в комнату и спросят, действительно ли он меня знает?

Что, если мне придётся стоять здесь, в этой маленькой душной комнате, и смотреть на него, находясь так близко?

У меня сводит живот. Позже Мелани потребует объяснений. Очень подробных объяснений, намного больше того, что я уже ей рассказала. Мелани придётся сообщить Грейсону, что произошло, и он захочет знать всё до мелочей, потому что эти тупые охранники связались с его девушкой. Я даже не знаю, смогу ли объяснить ей, какое прошлое связывает нас с Маккенной. 22 января — день, когда я неизменно напиваюсь до бессознательного состояния и не вижу белого света. И я поклялась себе, что никогда и ни с кем не буду обсуждать этот день. Но Мелани и Грейсон? Они захотят, чтобы я открыла свою шкатулку с секретами. Обо мне и Маккенне Джонсе.

Горячие, влажные рты сливаются воедино...

Он толкается в меня, растягивает, берёт меня, любит меня...

Обещания.

Ложь.

Потеря.

Ненависть.

Та ненависть, которая рождается только из сильной, неземной любви, которая оказалась, как ни прискорбно, совершенно неправильной.

Что я ему скажу, если увижу?

Что же мне теперь делать?

Пожалуйста, Боже, не наказывай меня, сделай так, чтобы мы не встретились лицом к лицу.

Пока Мелани изучает свои ногти, стену и меня, вздыхая со скучающей уверенностью человека, который знает, что выберется отсюда невредимым, я меряю шагами комнату и молюсь, хожу и молюсь. Если мы с Маккенной встретимся, боюсь, это не будет так просто. Мой желудок скрутило в узел, меня тошнит, и я испытываю ужасные позывы к рвоте.

Концерт, кажется, длится вечность. Один из охранников то уходит из комнаты, то возвращается вновь, а другой предпочитает стоять в паре метров позади Мелани, навытяжку, прямо как военный, словно чего-то ждёт.

О боже, пожалуйста, пусть это будет не Маккенна.

Мне кажется, я уже успела стереть подошву своих сапог, когда столетие спустя дверь распахивается и входит пухлый мужчина в костюме и галстуке. От волнения я не могу ступить ни шагу. Лайонел «Лео» Палмер, менеджер группы. Я видела его фотографию и интервью в утренней газете, но должна сказать, что на этом фото он выглядел гораздо счастливее.

Он свирепо смотрит на нас, сжав мясистые руки в кулаки. Мелани с вызовом смотрит в ответ, я стою неподвижно.

— Вы хоть представляете, что наделали? — со злостью выдавливает он, его пухлые щеки пылают румянцем. — Что вы двое можете попасть надолго в грёбаную женскую тюрьму? Узнаете, как там сладко живётся. Что вы за херовые фанатки такие?

— Мы не фанатки, — говорит Мелани.

Дверь распахивается, и во всей своей мужской красе появляются близнецы, чтобы тут же вступить в бой. Они и так всегда выглядят устрашающе, но сейчас — с их светлыми волосами, глазами странного цвета и полными ярости угрожающими взглядами — они сила, с которой приходится считаться.

Я не могу дышать.

— Кто, чёрт возьми, эти сучки? — требовательно спрашивает тот, у которого татуировка в виде змеи.

— Я как раз разбираюсь с этим, Джакс, — говорит Лайонел.

Значит, второй, должно быть, Лексингтон, решительный такой, с пирсингом в брови. Теперь уже он переходит в атаку и смотрит на меня, потом переводит взгляд на Мелани. Он выставил вперёд указательный палец, и тычет им то в меня, то в неё.

— Надеюсь, что у вас двоих много денег, потому что одна из наших танцовщиц получила травму. Если она не придёт в норму к выступлению в «Мэдисон-сквер-гарден»…

— Не волнуйся, Пандора, Грейсон обо всём позаботится, — спокойно говорит Мелани.

— Пандора, — вдруг повторяет Лайонел. Он замирает, его взгляд возвращается ко мне. — Твоя подруга назвала тебя Пандорой. Почему?

— Потому что это моё имя. Непонятно что ли?

И только я собираюсь закатить глаза, как дверь распахивается и всё пространство заполняет фигура. Мне кажется, что моё сердце больше не бьётся. Я чувствую себя так, словно кто-то душит меня и бьёт кулаком изнутри.

Маккенна.

В нескольких метрах от меня.

В одной комнате со мной.

Крупнее и мужественнее, чем когда-либо.

Он пинком захлопывает за собой дверь. На нём авиаторы, поэтому глаз не видно, и, о боже, я люто его ненавижу. Я пришла сюда, чтобы причинить ему боль, но меня переполняет такой гнев, что, кажется, даже сдвинуться не могу, и просто стою. Вся еле сдерживаемая ярость вскипает внутри, и я не могу вздохнуть, воздух будто застревает в лёгких, сердце сжимается в груди, тело начинает дрожать.

Он высокий и темноволосый, по его груди стекают остатки красного липкого сока.

Но зато какая идеальная у него грудь, и потом ещё эта тонкая полоска волос, которая ведёт от пупка к члену. Обтягивающие кожаные штаны облегают его мощные бёдра. И выпирающий член тоже. Клянусь, девчонки могут подумать, что он засовывает себе в штаны батон хлеба, но смею вас заверить, что всё у этого ублюдка настоящее. Такое же огромное, как его грёбаное эго, и, как мне помнится, раньше оно было таким же твёрдым, как и его крепкая голова.

Не каждый может позволить себе обрить волосы под ноль или надеть серьгу-гвоздик с бриллиантом, но у него голова идеальной формы. Так и хочется обхватить её руками и облизать. Он сердитым рывком снимает солнцезащитные очки, из-за чего бриллиант в правом ухе угрожающе поблёскивает, и тогда я вижу его блестящие, яростные глаза цвета жидкого серебра, и, клянусь, мне кажется, что я возвращаюсь в свой дом.

В дом, который был разрушен и сожжён, и от которого ничего не осталось, но это всё ещё твой дом.

Насколько это хреново?

Боже, пожалуйста, пусть он будет не настоящим. Пусть это будет просто кошмарный сон. Пусть он окажется на другом конце света, а я в это время буду ненавидеть его в безопасности из своего уголка в Сиэтле.

— Она и есть та самая чёртова Пандора? — спрашивает Лайонел Маккенну.

Когда твёрдая челюсть Маккенны только сильнее сжимается, Лайонел медленно поворачивается, чтобы меня изучить. В моём мозгу полная каша, потому что Маккенна смотрит прямо на меня, как будто не может поверить, что я стою здесь.

С трудом выдерживаю его стальной взгляд. Я думала, что эта ночь даст мне возможность успокоиться. Что я смогу заставить его почувствовать себя перед его поклонниками так же, как я чувствовала себя, когда он ушёл: униженным. Вместо этого Маккенна стоит здесь, бог рока, даже с томатным пюре на груди. Он доминирует над всеми в этой комнате, словно обладает тем самым загадочным Х-фактором, который никто не может точно определить, но которого у него в избытке, — всё говорит о том, что он главный в этой комнате и над всеми, кто в ней находится.

И этот факт только ещё больше выводит меня из себя.

— Лайонел, — говорит он тихим, предупреждающим тоном.

Всего одно слово заставляет Лайонела успокоиться и отступить. Теперь ничто не мешает Маккенне смотреть прямо на меня.

Стоит мне вспомнить, как я любила его, глубоко, сильно, до безумия, как моё лицо начинает гореть.

Не думай об этом. Теперь ты его ненавидишь!

— Миленькие волосы, — замечает он, засовывая очки в шлёвки для ремня на своих брюках.

Его голос, о боже.

Взгляд Маккенны пробегает по всей длине моих волос, и Мелани решает перевести внимание на неё:

— Я предложила ей добавить небольшую изюминку в причёску, так, по крайней мере, она хотя бы выглядит счастливее.

Но Маккенна даже не смотрит на Мелани. Он пристально разглядывает меня, особенно розовую прядь в волосах, ожидая моего ответа. Я ненавижу эту розовую прядь, но не так сильно, как его самого.

— Миленькие колготки, — отвечаю я и указываю на его кожаные штаны. — Как ты в них влез? Прыгнул с крыши здания, обмазавшись предварительно сливочным маслом?

Я отказываюсь позволить его смешку растрогать меня, но, когда Маккенна начинает приближаться, чувствую, как ноги начинают дрожать.

— Мне больше не нужно использовать сливочное масло. Эти брюки — часть меня. — Он удерживает мой беспомощный взгляд в ловушке. — Как когда-то частью меня была ты.

Он приближается, и каждый шаг воздействует на меня. Щёки начинают гореть. Какая наглость с его стороны напоминать мне об этом. Я так зла. Во мне кипят годы обиды. Одиночества и предательства.

— Да пошёл ты, Маккенна.

— Уже, Пандора.

Его взгляд горит такой же яростью, когда он берёт со стола помидор и рассматривает его сверкающими серыми глазами.

— Это тоже для меня?

— Абсолютно верно. Это. Всё. Твоё.

Его губы насмешливо кривятся, он подбрасывает помидор, как мячик, и ловко ловит, всё время наблюдая за мной.

— Твоё шоу настолько плохое, что мы с Мелани решили, что должны устроить для твоих поклонников настоящее развлечение.

Он пробегает взглядом по моему лицу, изучая.

— Да, унизив меня, к хренам собачим.

Невозможно вынести то, как Маккенна на меня смотрит, блуждая взглядом по лицу, проделывая один и тот же путь. Брови, нос, губы, подбородок, скулы. Он заставляет меня думать, что я посмотрела сегодня не в то зеркало, как будто там есть что-то хотя бы отдалённо интересное, на что ещё можно посмотреть. Клянусь, ничто не подготовило меня к тому, что он снова посмотрит на меня. Ничего. Хочу убраться отсюда побыстрее, чтобы он даже мою задницу не смог увидеть, когда я буду уходить.

— Отпусти меня, Маккенна.

— Хорошо, Дора. Но сначала прощальный подарок, — произнося моё нелюбимое уменьшительное имя, он поднимает руку с помидором над моей головой, сминает его в кулаке и наблюдает, как я задыхаюсь, когда на волосы падают маленькие кусочки, а по лицу и по шее сбоку стекает сок.

— Вот так, — глухим и хриплым голосом мурлычет он с волчьей улыбкой на лице, запуская пальцы в мои волосы и втирая жижу, чтобы сок просочился глубже. Когда я пытаюсь высвободиться, он хватает меня за затылок и прижимается носом к моему уху, заставляя напрячься, чтобы подавить дрожь. — Ты просто взбесила всю мою грёбаную группу. Ты понимаешь, какого рода обвинения мы можем выдвинуть?

Да, понимаю. Моя мать юрист, так что у меня в связи с этим есть пару неплохих идей.

Так почему же я решила, что тот факт, что он это заслужил, даёт мне право быть такой безрассудной?

Вот чёрт.

Он меня сделал.

И он сейчас так близко. Когда его губы двигаются возле моего уха, меня будто парализует, вызывая нежелательную дрожь в ногах. Соски напряжены до боли, тело находится в каком-то странном состоянии, в висках пульсирует кровь.

— Ты склонна к самоубийству или это способ уйти из дома? Потому что, поверь мне, тюрьма ненамного лучше.

— Твоё грёбаное лицо тоже не стало намного лучше от яичной маски для лица, которую я для тебя приготовила.

Его друзья близнецы взрываются хохотом, но Маккенна не смеётся.

Маккенна разглядывает меня с плохо скрываемым гневом, и почему-то я вдруг вспоминаю, когда в последний раз смотрела в эти серо-голубые глаза. Тяжёлый взгляд, прикосновение его языка к моему, и словно раскалённая добела молния, проносится по телу. Он двигается, его руки на моих бёдрах, удерживают меня, пока я под ним извиваюсь. Его стоны говорят мне, как сильно ему нравится быть внутри меня.

Больно. От одного его вида больно.

Никак не ожидала этого.

Он откровенно изучает моё тело, как будто моя близость пробудила в его сознании те же воспоминания. Его взгляд задерживается на моей груди, моём рту — взгляд горячий и осязаемый, заставляющий меня поёжиться, — а потом он снова сосредотачивается на моём лице, разговаривая при этом с остальными.

— Я позабочусь о возмещении ущерба, — слышу, как он говорит, не сводя с меня глаз, безжалостных и расчётливых, как будто он только что принял решение. — И я рассчитаюсь с ней лично.

— Ха! Ничего у тебя не получится, — насмехается Мелани.

Раздаётся холодный мужской смешок, и Маккенна сосредотачивает своё внимание на ней.

— Как тебя зовут, Барби?

— Мелани Мейерс, придурок.

— Оставь её в покое... — начинаю я, но он прерывает меня движением руки и говорит охранникам: — Проводите Барби к её машине.

— Мечтай дальше, умник в розовом парике. Я без Пандоры не уйду!

— Эта девушка-гот Пандора? Серьёзно? — наконец спрашивает один из близнецов. — Наша Пандора? Предполагалось, что она — миф, мужик.

В напряжённой тишине все члены его команды уставились на Маккенну. И с болью в груди замечаю, что Маккенна выглядит не слишком довольным, как будто он надеялся, что в какой-то момент меня переедет восемнадцатиколёсная фура и похоронит под собой его секрет.

Маккенне вручают полотенце, которым он вытирает свою накачанную грудь. Он трясёт головой и проводит пальцами по ультракороткому ёжику, пытаясь счистить с себя всё дерьмо. Его молчание и задумчивое выражение лица заставляют меня нервничать и испытывать тревогу.

Мне ни хрена не нравится, что теперь он управляет ситуацией.

Мне не нравится то, как он может на меня влиять.

То, как он может меня мучить.

Та власть, которую он имеет надо мной, зная, как я в глубине души боюсь собственной матери — он, чёрт возьми, понимает, что я сделаю всё, чтобы она ничего не узнала.

И когда он собирается заговорить снова, его прерывает Лайонел:

— Кенна, на пару слов.

Маккенна направляется к нему, близнецы присоединяются к их маленькой компании. Близнецы похожи на Викингов, а Маккенна — на пирата, который крадёт и лишает девственности девушек вроде меня. Замечаю, как они наблюдают за нами, пока говорят. Маккенна, слушая собеседника, обводит взглядом моё тело. Похоже, он даже не осознает, насколько откровенно меня разглядывает. От розовой пряди в чёрных волосах до моих крутых сапог.

Наконец, он смотрит мне прямо в глаза, прищуривается и сердито качает головой.

— Нет, ни хрена.

— Да, чёрт возьми, — упорствует Лайонел.

Вздыхая по поводу упрямства своего фронтмена — а его упорство, поверьте, размером со слона, — Лайонел выпроваживает «Викингов» и «Пирата», и дверь за матерящимся Маккенной захлопывается.

Обмениваясь взглядами «какого хрена», Мелани и я остаёмся в комнате, как мне кажется, целую вечность.

Двое охранников в комнате стерегут нас — особенно меня, — с усмешками наблюдая, как маленькие кусочки помидора скатываются по моему лицу.

Я хочу ударить по чему-нибудь кулаком.

По чему-нибудь с серыми глазами и короткой стрижкой.

Маккенна возвращается и снова хватает полотенце, остальные парни, шаркая ногами, идут за ним.

— Пусть она извинится перед нами и приберёт за собой бардак, что она устроила, и тогда может идти.

Он задирает руку с полотенцем вверх и манит указательным пальцем, насмешливо подавая знак подойти.

— Пошёл. На хрен, — выдыхаю я, внезапно закипая.

— Маккенна, — со смешком стонет один из парней, как бы говоря: «Ты что, блядь, издеваешься надо мной? Она тебя так завела?».

— Вы обе кажетесь такими милыми девушками. Ну, по крайней мере, одна из вас, — Лайонел благосклонно улыбается Мелани, затем, нахмурившись, окидывает взглядом мой наряд а-ля Анджелина Джоли, и добавляет: — Послушайте, мы можем посадить вас обеих в тюрьму. Даже один день пребывания там исковеркает вам жизнь. Вы этого хотите?

— Пан, не слушай его. Грей позаботится о том, чтобы…

— Нет, Мелани, это моя проблема, — упрямо качаю я головой. Всё равно мы с её парнем не так уж хорошо ладим. Чёрт, у меня ни с одним мужчиной нет хороших отношений, так что ну его на хрен. Я не нуждаюсь в спасении. Я бы предпочла пару ночей потомиться в тюрьме. По крайней мере, до того момента, как моя мать официально меня не убьёт.

— Давайте перейдём к делу, — говорит близнец с татуировкой — Джакс, я так думаю. — Просто расскажи ей все подробности, Лео.

— Нет, спасибо, — перебиваю я прежде, чем они успевают сказать, чего хотят. — Я бы предпочла отсидеть в тюрьме, чем иметь дело с ним.

Желваки на челюсти Маккенны сердито дёргаются, и он медленно скрещивает руки на груди.

— Это при условии, что ты сможешь меня заинтересовать.

— Кенна, заткнись, — рычит Лайонел, затем снова поворачивается ко мне. — Сейчас мы снимаемся в фильме о Crack Bikini. Ты знала об этом?

— Весь мир знает. Очень рада, что сегодня не снимали.

— Рано радуешься. Как раз вашу выходку и сняли, — он указывает на накачанную грудь Маккенны. — Финальные съёмки должны пройти в «Мэдисон-сквер-гарден», и теперь, когда стало известно о твоём существовании... — он обвиняюще смотрит на Маккенну, затем на меня. — Теперь, когда мы знаем, что Пандора на самом деле существует, и вполне возможно, что лидер группы написал свои тексты о ней, мы хотим, чтобы ты снялась в фильме.

— Она и близко не подойдёт к камерам, — выдавливает Маккенна, направляясь к двери.

— Джонс, послушай меня. Это блестящая идея. Люди с радостью это проглотят и потребуют грёбаной добавки!

Маккенна сердито распахивает дверь.

— Мне это неинтересно, так что ты тоже можешь от неё отстать.

— Типа вычеркнул меня из своей дурацкой песни, да, мудак? — внезапно взрываюсь я. — Ну так и мне это тоже неинтересно!

— Чтобы тебе стало интересно, я заплачу сколько нужно, — спокойно говорит мне Лайонел.

Маккенна останавливается на пороге, и сверкающий взгляд серийного убийцы в его глазах вызывает у меня желание согласиться просто ему назло. Боже, как я его ненавижу. Ненавижу настолько сильно, что от своей ярости чувствую спазмы в животе. Но не похоже, что его сердитый взгляд направлен на меня. Такое ощущение, что он предназначен его менеджеру.

Который продолжает отстаивать свою точку зрения.

— Послушайте, вы двое можете даже подраться, мне плевать. Всё, что меня волнует, это то, что на заключительном концерте Crack Bikini, вы будете там вдвоём и поцелуетесь для поддержки нашего хита номер один — «Поцелуя Пандоры».

Маккенна смеётся, и от этого звука у меня возникает такое чувство, будто кто-то только что прополз по моей грёбаной могиле. Все волоски на руках встают дыбом.

— Лайонел, мы сами справимся. Она нам не нужна. Фанатам нужны мы, а не она, — он указывает на меня и в явном расстройстве проводит рукой по голове ото лба до затылка. Затем вылетает за дверь, выкрикивая с убийственной властностью: — Оставь её в покое, или я обещаю, что кое-кому придётся чертовски дорого заплатить, Лео!

Не знаю почему, но мне не нравится, что последнее слово остаётся за ним.

Мне не нравится чувство, будто он хочет защитить меня от камер.

Мне всё это не нравится, и, прежде чем я успеваю опомниться, мой голос останавливает его:

— Ха! Как будто твои обещания когда-либо что-либо значили, придурок! — говоря это, я срываю висящее на цепочке кольцо и швыряю его в открытую дверь.

Время замирает в мучительном ожидании.

Смертельно медленно Маккенна возвращается в комнату, туда, где на полу лежит кольцо.

Он смотрит на лежащее у его ног тоненькое кольцо из белого золота со сверкающим бриллиантом, и выражение его лица меняется от удивления к гневу и к чему-то такому, чего я не понимаю. Он поднимает его и смотрит на него мгновение, которое кажется мне самым долгим в моей жизни, затем вскидывает голову и смотрит на меня с выражением, которое разрушает меня изнутри. Он сжимает челюсти, разворачивается и захлопывает дверь.

Меня всю трясёт.

Борюсь с желанием побежать за ним и... и что?

Ненавижу то, что всё ещё чувствую тепло его руки, в которой он когда-то держал мою руку. Ненавижу, что воспоминание о прикосновениях его губ всё ещё будит меня посреди ночи. Чувствую тупую боль в груди из-за потери кольца, которое прятала под майкой, мне больно от звука его голоса и выражения его лица, и я ненавижу себя за то, что не знаю, как это прекратить.

Я прижимаюсь губами к своему браслету-талисману, пытаясь взять себя в руки, борясь за то, чтобы присутствующие в комнате не заметили, как легко Маккенна может меня задеть, и в этот миг Лайонел делает шаг вперёд и берёт меня за руку.

— Дорогая, так ты хочешь привлечь его внимание? — спрашивает он меня, одновременно удивлённый и сбитый с толку.

— Мне не нужно его внимание. Мне ничего от него не нужно!

— Ты и так забрала всё его внимание, хотите вы оба этого или нет.

Я выдёргиваю свою руку.

— Я не продаюсь. Тебе нечего сказать или предложить мне такого, что убедит меня согласиться.

— А что ты скажешь об... — он наклоняется и шепчет мне на ухо о-о-очень длинное, о-о-очень большое число.

2

ВЕДЬМА ЗАБЫЛА МЕТЛУ, НО НЕ ЧЁРТОВ ПАКЕТ С ПОМИДОРАМИ

Маккенна

— Она согласилась, Кенна. Ты удивишься, узнав, что это заняло не так уж много времени. Говорю тебе, нынешние выпускники колледжей готовы работать за гроши.

Выхожу из душа, хватаю махровый халат, кутаюсь в него и нахожу в своей комнате сияющего от новостей Лайонела.

— Ты, блядь, не можешь быть посерьёзнее? — требую я, вытирая голову полотенцем для рук. Он тут же становится совершенно серьёзным, и я качаю головой, перебирая одежду. — Лайонел! У меня в носу грёбаный яичный желток. И, кажется, ещё осталось немного в ухе. — Я прижимаю полотенце к уху наклоняю голову вбок и прыгаю вверх-вниз, вытряхивая воду.

— Ты маленький засранец. Ты сказал, что её не существует, — рычит он.

Я засовываю разбросанные повсюду парики в ящик и захлопываю его.

— Её не существует, — выдавливаю я из себя. Ну и что, что мне пришлось сказать себе, что такой девушки нет? В течение шести лет это работало. Но теперь она здесь. Словно какой-то демон — какой-то полтергейст — напоминает мне о том, чего я хотел подростком и чего так никогда и не смог получить. Напоминает о том, что я потерял. И что мог бы сделать, чтобы вернуть всё обратно.

Пандора.

Мой кошмар, мои мечты, моя ходячая, говорящая фантазия.

Здесь.

Бросила кольцо.

Моё собственное чёртово кольцо прямо мне в лицо. Кольцо моей матери.

Вот же дерзкая маленькая оторва!

И что это за чёртовы сапоги? Господи, всё, что ей необходимо для завершения образа, — это топор и кровь, капающая с ногтей. Или метла и котёл.

Боже, эта женщина...

Что-то ёкнуло у меня внутри, когда я услышал её. Её спокойный голос, спокойный, но всё же не совсем. Её голос, единственный такой в мире. Это как песня, которая заставляет тебя чувствовать себя дерьмово. Заставляет чувствовать себя... как тот никчёмный подросток, который жаждал её, как наркотик.

Подросток, который любил стихи, песни, барабаны, пианино, мелодии — всё, что заставляло чувствовать, что моя жизнь не была отстойной. Песни делают друзей ненужными. Песни заставили меня помнить её, но в то же время и забыть. Я люблю песни. Музыка спасла мне жизнь, и теперь стала моей жизнью. Но ни одна песня никогда не была так хороша, как мелодия её голоса. И ни одна песня никогда не была так ужасна, как реальность, где она насмехается надо мной и бросает вызов своим бездонным чёрным взглядом.

— Я думал, ты поёшь о вымышленной женщине, — продолжает Лео, и когда я останавливаюсь на футболке с черепом — чтобы соответствовать настроению, в котором я нахожусь благодаря этой сучке, — то поворачиваюсь и вижу глаза Лайонела. Они остекленевшие и безумные, какими бывают, когда мы заключаем контракт на запись, на съёмку фильма...

Или когда он думает, что мы только что наткнулись на золотую жилу.

Но Пандора — это бесконечная тёмная шахта, в которой для меня нет алмазов. Я хочу забыть, что только что смотрел ей в лицо, но оно отпечаталось на моей сетчатке, и я вижу только его. Сердитый хмурый взгляд маленькой строптивицы, чёрные губы, нелепая розовая прядь, сапоги. Я прекрасно могу представить её сидящей верхом на мужчине, обхватывающей его бёдра ногами в этих сапогах. И да, я хочу, чтобы этим мужчиной был я.

Сжимая в кулаке кольцо моей матери, поднимаю голову, киваю в сторону двери.

— Где она, твою мать? — хриплым голосом спрашиваю я

— Ждёт. Я вызвал адвокатов и уже отправил сообщение Трентону.

— Хренову продюсеру? Если ты снимешь её в фильме, она станет мишенью для миллиона разгневанных фанатов, разве ты этого не понимаешь? Они узнают, как она выглядит. Узнают, что она была моей, и её жизнь никогда больше не будет в безопасности!

— Ах, мы её уже защищаем? Мне нравится эта твоя сторона, Кенна. Никогда раньше такого не видел. Чёрт! Тем больше причин, чтобы она была здесь! И что бы между вами ни произойдёт, это должно случиться именно здесь, — Лайонел указывает на дверь, ведущую в помещение для «встреч со звездой». — Мы хотим этого. И мы хотим сцену поцелуй-и-примирение на концерте в «Мэдисон-сквер-гарден». Для публики и перед камерой. Ещё мы хотим, чтобы она была на премьере под руку с тобой, а потом мы придумаем прекрасную историю расставания, которая позволит тебе вернуться домой свободным.

— Эй-эй-эй, притормози, Лайонел!

— Ого, ну ни хрена себе! Я видел, как она вывела тебя из себя. Видел драму. И я увидел намного больше, чем у нас есть для этого грёбаного фильма, в котором вы, парни, в основном пьёте и трахаетесь. Я увидел возможность, и как ваш менеджер, просто обязан воспользовался такой возможностью, за что, собственно, вы мне и платите.

— Нет, — говорю я.

— Послушай, Кенна, всё, что мне от тебя нужно, — это пара хороших сцен, ближе к концу фильма — сцена с примирением и она под руку с тобой на премьере. Дай мне это, а я дам тебе то, о чём ты просил.

— Ты наконец-то сдаёшься?

— Ага.

Я начинаю шагать туда и обратно, обдумывая его предложение. Я получаю то, чего хочу, о чём давно просил. И ещё я смогу быть с ней рядом. Поговорить с ней. Может быть, я и не могу сказать ей правду, но я смогу её вернуть, если захочу.

И, блядь, я не только хочу этого, моя гордость требует, чтобы я это сделал.

Когда-то её мать сказала мне, что я недостоин её дочери. И я поклялся, что через несколько лет буду достаточно хорош для дочери любой женщины... особенно для её дочери.

— Ты лучший певец и главная знаменитость, но давай посмотрим правде в глаза, Кенна, из вас троих ты самый дерьмовый актёр. Но сейчас... всё будет просто гениально. С ней тебе даже не придётся притворяться, — ухмыляется он. — А теперь иди к поклонникам и раздай автографы. Я позабочусь о твоей девушке.

— Моей девушке? — усмехаюсь я. — Извращенке, людоедке, кидающейся помидорами, которая, кажется, только рада возможности крутиться рядом, чтобы устроить мне ад!

— Точно. Это хорошая идея.

3

ПОХОЖЕ, МНЕ ПРИДЕТСЯ ПОЦЕЛОВАТЬ ЛЯГУШКУ

Пандора

— Это же охренеть можно, сколько денег, — говорит Мелани, когда мы возвращаемся домой.

— Мелани, я, мать твою, их ограбила. Я бы уступила и за половину. Чёрт, да я за половину даже поцеловала бы задницу бегемота!

Что только что произошло?

Я всё ещё пытаюсь осознать тот факт, что, подписав документ, я отказалась от спокойной жизни. Или, точнее, это произойдёт через три недели, после поцелуя и появления на премьере фильма.

Я возвращаюсь после пары самых сюрреалистичных часов в моей жизни. За девяносто минут я познакомилась с кинопродюсером Трентоном, кучей юристов и чеком на крупную сумму.

Сейчас мы едем на заднем сиденье лимузина, предоставленного принцессе Мелани не кем иным, как её собственным мистером Кингом. Водитель — это, по-видимому, водитель её парня. Говорю же, находиться рядом с ней в последнее время — значит, утонуть в грёбаных комплексах. Особенно когда твой бывший смотрит на тебя так же, как только что смотрел на меня Маккенна. Будто он хочет убить меня, медленно, а потом разрезать тела на части и спрятать их в ящик. Хотя, вообще-то, в легенде речь идёт о ящике Пандоры, а не о Пандоре в ящике.

Мелани постукивает наманикюренными ноготками по хрустальному бокалу, который достала из мини-бара в машине. На каждом ногте буквы, составляющие имя G-R-E-Y и сердечко на большом пальце.

Просто смешно.

Обе мои подруги состоят в серьёзных отношениях с мужчинами, которые доказали свою верность, совершив немыслимое — бросив ради них свои прежние жизни. Я ненавидела парня Мелани, потому что думала, что он ей не подходит, но оказалось, что он был именно тем, о ком она мечтала, и даже больше. Горячий, заботливый, опасный, альфа на максималках, он сделает для Мелани всё. А Брук? Брук уже замужем за своим парнем — нет, он не просто парень, он зверь. Высокий, стройный, мускулистый, темноволосый, голубоглазый, сексуальный зверь, который смотрит на неё так, словно живёт только ради неё.

Я не говорю Мелани, что мне больно, когда Грейсон появляется в офисе, чтобы украсть её на целый день, или что мне больно видеть, как Брук и её муж, сами того не осознавая, прижимаются друг к другу во время разговора. Может, это потому, что мне неудобно показывать кому-либо, что я замечаю это дерьмо. Но я-то замечаю. Замечаю, как обратила бы внимание, если бы у меня отсутствовала конечность, или если бы врезалась в ветку дерева и она торчит из моего туловища.

Да, я замечаю, как Грейсон смотрит на Мелани, и как Реми смотрит на Брук. Всего несколько месяцев назад Брук с мужем и с ребёнком были в городе, и я видела, как он улыбался ей через всю комнату. Как каждый из них искал место, где находился другой. Как, когда они находились рядом, Реми положил свою огромную ладонь на бедро Брук и наклонил к ней голову, так близко, что его губы коснулись её уха, и, глядя на неё сверху вниз, он улыбнулся, а его глаза засверкали. Я заметила застенчивую улыбку Брук, и то, как она повернулась к нему всем телом и обхватила ладонями его подбородок. В воздухе чувствовалась любовь, и мне казалось, что я вторгаюсь во что-то интимное и особенное. Увидев их, я хмуро уставилась на свои колени, потому что не могла этого вынести.

А Мелани? Вероятно, она загадывала желание на какую-нибудь дурацкую звезду, надеясь, что однажды оно сбудется. И представляете? Сбылось. Её грёбаный парень души в ней не чает. Она нашла настоящую любовь. Любовь, о которой я никогда не позволю себе мечтать, потому что у меня никогда и ни с кем такого не будет. Я никогда застенчиво не опущу голову и не буду одной из тех девушек, которые вдохновляют мужчину защищать её так, как мужчины моих подруг защищают их. Я никогда не вдохновлю мужчину на то, чтобы он захотел из-за меня измениться к лучшему. Потому что я не вдохновляю. Я из тех озлобленных людей, с кем никому не нравится слишком долго общаться.

И всё потому, что Маккенна меня разрушил.

Он вытрахал мне мозги, потом вытрахал моё сердце и то, что ещё оставалось от моих мозгов, а я была слишком молода, чтобы это пережить. Теперь, после того как я посмотрела в эти глаза, взгляда которых совершенно не могу вынести, я скорее умру, чем откажусь от такого вызова. Он не хочет меня видеть? Ну что ж, тогда я встану перед ним так, что ему придётся это сделать. Я превращу его жизнь в сущий ад, как он превратил мою. И что самое главное. Мне за это заплатят. Похоже, я просто наслаждаюсь своей первой удачей с момента... моего рождения.

— Да, Мистер Триллион, всё прошло потрясающе! — взволнованно кричит в трубку Мелани, разглядывая свои ногти, чтобы убедиться, что они идеальны. Иногда она называет своего парня «Мистер Триллион», объясняя, что это самое большое число, которое она смогла придумать. Мне это было непонятно, но она попросила не волноваться, потому как главное, что он понимает.

Да без разницы. Мелани — это просто... Мелани.

Затем она говорит тише, только для него.

— Да, я думала о тебе... Ты нужен мне больше. Я попрошу Улисса ехать быстрее. Нет, если он за рулём, это не опасно. Я соскучилась.

Она краснеет, как будто её парень только что прошептал, что планирует с ней сделать что-то непристойное. Она, как маленькая девочка, прикусывает нижнюю губу, прикрывает трубку ладонью и что-то шепчет, потом смеётся и отключает мобильный.

— Мелани, ты похожа на жеманную девственницу, — чересчур резко говорю я.

Её глаза блестят, как будто парень только что занимался с ней любовью по телефону.

— И что такого? Он заставляет меня стесняться, когда подробно описывает, что собирается со мной сделать.

— Подруга, у тебя на ногтях его имя, а на больших пальцах — сердечки. Такие мужчины, как твой, любят сложные задачи. Осторожнее, иначе он решит, что тебя завоёвывать уже не надо, ты и так его, и бросит тебя.

— Я его, и он мой. Мы любим друг друга, и собираемся пожениться, глупенькая.

Ни хрена себе, теперь из нашей троицы я одна осталась не замужем. Даже у нашего самого близкого друга Кайла теперь есть девушка.

Зашибись. Тьфу ты. Да пошло оно всё лесом.

Остаток пути домой мы молчим. Мелани переписывается, может, со своим парнем, а, может, с Брук. Мелани всегда держит её в курсе событий.

— Расскажи мне, как вы познакомились? — требует она, оторвавшись от своего телефона. Век бы не видеть и не слышать о Маккенне.

— Очень давно. В старших классах, ещё до того, как я сменила школу и встретила тебя.

— Но до вчерашнего дня ты не считала нужным рассказать о нём. Он разбил твоё чёртово сердце и поёт об этом по радио!

Я смотрю в окно, воздвигая вокруг себя толстые стены.

— Что случилось?

— Глупая девчонка увлеклась плохим парнем, подарила ему девственность, в итоге сердце её разбито. Конец истории. Меня сейчас волнует не он. Сейчас я беспокоюсь о том, что скажу своей матери. Наверное, просто скажу, что нашла другую работу, и поговорю со Сьюзен, чтобы та мне позволила следующие несколько недель поработать дистанционно. Я расскажу маме правду, когда всё закончится.

Придётся соврать, но кому какое дело. Я лгала и раньше. Как в те времена, когда я с бешено колотящимся сердцем тайком выбиралась посреди ночи, чтобы встретиться с Маккенной.

— Давай поговорим об этом парне, хорошо?

— Нет, не будем.

— Тогда давай поговорим о другом — я не могу поверить, что ты согласилась сниматься в чёртовом фильме!

— Это ненастоящее кино, — фыркаю я. — Это похоже на фильм с Кэти Перри и Джастином Бибером.

— Это кино, Пандора. И его показывали в кинотеатрах. И мне понравились и Кэти, и Джастин! Помнишь, ты всё время спрашивала, как Брук могла взять и уехать из города ради парня, которого любит? Теперь ты уезжаешь из города ради того, кого ненавидишь! Это для тебя кармический урок. Перестань осуждать влюблённых за то, что они делают. Ты делаешь ещё худшее дерьмо ради того, кого даже не любишь, — говорит она самодовольно ухмыляясь.

— Думай, что хочешь. Но я получила чек на крупную сумму, а что получила ты? У тебя даже фотографии с ними нет.

— У меня есть Грейсон, вот! Он — это всё, чего я хочу. И я наконец-то узнала имя твоего говнюка бывшего. Кенна — самый горячий из трёх наших парней, и ты, подруга, это знаешь. Расскажи мне, что произошло. Мы ведь подруги. С кем тебе вообще разговаривать обо всём этом? Ты просто заболеешь, если всё будешь держать в себе. Тебе нужно излить душу.

— Я и изливаю, только в виде помидоров, — улыбаюсь я, когда вспоминаю случившееся, и на какое-то мгновение чувствую себя счастливой, увидев, что Мелани смеётся.

— А этот эпизод будет в фильме? Пожалуйста, скажи «да»! — умоляет она, хватает мою рубашку и трясёт меня.

— Надеюсь, — со смехом допускаю я, рывком освобождая свою рубашку. — Надеюсь, чёрт возьми, что смогу сделать это ещё раз в Мэдисон-сквер, как раз перед тем, как его поцелую. Так ему и надо.

— Правильно. Тогда он снимет свою рубашку. Боже!

Я бью её в плечо.

— Мел! Он носит парики и хватается за свой член, когда танцует. Он отвратителен.

— Дорогая, клянусь, половина людей, которые наблюдали за тем, как он там зажигает, уже забеременели! — смеётся она, но я смотрю в окно и свирепею. Стоит мне вспомнить каково это — смотреть в эти необыкновенные, жутковатые серебристые глаза, как гнев снова набирает обороты.

Это было очень неприятно.

Тревожно, грязно, непросто и определённо неприятно.

Вспоминаю, как он втирал помидор мне в волосы, и в желудке начинает бурлить, как будто там всё кипит от токсичной неприязни.

— Пандора, вы оба выглядели уж слишком кровожадно. Может, тебе сначала стоит поговорить со своим психотерапевтом? Чтобы она дала тебе несколько советов, как сохранять хладнокровие?

Моя гордость уязвлена.

— Мне не нужны советы. С меня хватит. Она давала мне советы шесть лет.

— Отлично. Просто возвращайся сюда целой и невредимой, чтобы успеть снять мерки для твоего платья подружки невесты. Пан, это моя свадьба, так что смирись, сучка.

Вздыхая, выхожу из машины, а она смеётся и шлёпает меня по заднице. Мел всегда оживлена. Всегда в приподнятом настроении. Она не такая, как я. И я рада за неё. Правда. Но мне также стыдно, что я злюсь из-за того, что она так счастлива. Иногда мне кажется, что я терпеть не могу счастливых людей.

Просто потому, что ни хрена их не понимаю.

Я направляюсь в квартиру, стараясь не шуметь. На случай, если вы ещё не догадались об этом по одному моему имени, спешу сообщить, что моя мать не хотела меня рожать и никогда не позволяла мне об этом забыть. Слова «чтобы ты не совершила ту же ошибку, что и я» засели у меня в голове с тех пор, как у меня начались первые месячные, и я никогда до конца не забывала, что ошибка — это я.

Наверное, мне следовало бы жить одной. Но нас с мамой спасла Магнолия, моя двоюродная сестра. Она потеряла свою маму, мамину сестру, из-за лейкемии и переехала к нам жить совсем маленькой через несколько лет после смерти моего отца. Она вытащила и мою маму, и меня из глубокой печали. Если бы не её проницательный взгляд по утрам, я бы подсела на наркотики. Или на алкоголь. Или на то и другое. Не знаю, почему меня тянет к наркотикам или выпивке, или и к тому, и к другому, но когда умер мой отец, а Маккенна меня бросил, и моя мама давала мне пощёчины каждый раз, когда я плакала, и велела взять себя в руки, быть сильной... Просто в то время я не чувствовала, что жизнь может мне хоть что-то предложить. Пока к нам не пришла маленькая Магнолия. Моя мама сосредоточила свои усилия на ней, и я тоже.

Я крадусь в ванную, которую мы делим, включаю душ и сбрасываю с себя одежду. Вода льётся мне на голову, а я представляю его глаза, сверкающие серебром и злостью, и мой желудок сжимается, потому что я думала, что мне будет лучше после того, как причиню ему боль. Когда мы напали на него во время концерта, сначала я почувствовала небольшой прилив удовольствия, но потом увидела его, и понимаю, что чувствую себя нехорошо.

После душа не могу заснуть, поэтому сажусь на диван в гостиной, слушая тихий стук дождя и свист ветра снаружи. На цыпочках пробираюсь в комнату Магнолии и смотрю, как она, такая невинная, свернулась в клубок на кровати, а её тёмные волосы веером рассыпались по подушке. Ей, как и Мелани, очень нравится розовая прядь в моих волосах.

— Панпан, почитай для меня, — попросила она всего две ночи назад.

Она вытащила историю о принцессе, и я, откашлявшись, начала читать. И пока я не отложила книгу, Магнолия оставалась тихой и сосредоточенной.

— Мэг, послушай, не думаю, что эти книги дают тебе правильное представление о том, каковы на самом деле мужчины, — сказала я. У неё нет ни отца, ни брата, в её жизни нет никакого мужского влияния, и это меня беспокоит. — Ты захочешь полюбить такого принца, но никогда его не найдёшь.

— Фу! — с криком запрыгнула она на кровать: — Я читаю это не из-за принцев! Я читаю их ради волшебства!

— Но очень скоро тебя соблазнит какой-нибудь принц...

— Никакого принца! Я хочу, чтобы принца съел дракон. Хелена говорит, что мальчикам с коронами в этих историях больше уже не нравятся девочки. Им нравятся мальчики!

Вот дерьмо, я хохотала над этим до упаду.

А потом немного забеспокоилась.

У неё есть подруга, у которой два отца, и, к счастью, Магнолия совершенно не завидует обилию отцов у своей подруги.

— Зачем нужны два папы? У меня их нет, и я в полном порядке, правда, Панпан?

Когда она это спрашивала, её голос звучал уверенно, но я просто не знаю, что ответить, ведь у меня такие тёплые воспоминания об отце. И всё же я сказала, что она была права, потому что у меня тоже больше нет отца. Но на самом ли деле с ней всё в порядке?

Когда встаёт солнце, я пишу Магнолии короткую записку на случай, если уйду до того, как она проснётся, затем иду и беру с тумбочки электронные сигареты. Ключ к отказу от курения — всегда держать их полностью заряжёнными. Я уже два месяца не курю и не собираюсь снова начинать курить из-за такого хренова мудака, как Маккенна. Засунув электронные сигареты в сумку и повинуясь импульсу, подхожу к коробке из-под обуви в моём шкафу, где я спрятала кое-какие старые вещи. Среди этих вещей особенно ценный — дурацкий камень, который Маккенна мне подарил. Почему я его сохранила? Сама не знаю. Это настоящий камень, а не побрякушка. Однажды я споткнулась об него, когда Маккенна провожал меня домой.

— Пни его, — сердито сказала я, зажимая кровоточащий локоть.

— Если мы просто его отбросим, то в следующий раз, когда ты пойдёшь гулять, можешь снова на него налететь. Запомни, чтобы никогда не споткнуться об один и тот же камень, надо просто взять его себе, — сказал он с ухмылкой. — Ты можешь быть полностью уверена, что никогда не споткнёшься об один и тот же камень, только если возьмёшь его и будешь знать, где он находится.

Спасибо тебе, Маккенна, за эту крупицу мудрости. Я сделаю всё возможное, чтобы никогда больше не споткнуться об тебя!

Есть люди, которые оказывают влияние на вашу жизнь. А ещё есть люди, которые становятся вашей жизнью.

Как это сделал он.

Я всегда была одинокой, замкнутой девочкой, моя мать — трудоголик, отец — тоже трудоголик, оба они были строгими и по большому счёту ожидали, что я сосредоточусь на оценках и только на оценках. На самом деле они всегда опасались, что на меня могут оказать плохое влияние или даже появятся друзья. По какой-то причине это, а также мой выбор одежды сделали меня любимым объектом для развлечения крутых девчонок — или раздражения. Я была единственной девушкой-готом в нашем классе, и им нравилось смеяться над моей полностью чёрной одеждой и называть меня Резаком. Но один парень, самый крутой плохой парень однажды перестал насмехаться. Он подошёл ко мне с фиолетовым шарфом, который я раньше видела на одной из девушек, накинул его мне на шею и очень близко притянул к себе.

— Увидимся после школы, — сказал он и поцеловал меня в лоб. Другие девчонки после этого заткнулись.

Потому что каждая отдала бы всё на свете, чтобы привлечь внимание «Джонса» — а он точно отдал его мне.

Вот так я и влюбилась со страшной силой в Маккенну Джонса.

Оказывается, в тот день он действительно ждал меня после школы. Он отвёз меня домой и попросил своего друга сесть на заднее сиденье, чтобы Пандора могла сесть впереди рядом с ним. Я и подумать не могла, что он знает моё имя.

— Зачем ты это сделал? — спросила я, когда он провожал меня вверх по лестнице в мой дом.

— А зачем ты им позволяла так к себе относиться? — ответил Маккенна, и его глаза заставили меня почувствовать себя уязвимой, беззащитной и, как это ни странно, красивой. Для девушки-гота это очень важно.

Действительно важно.

Но по его хмурому взгляду я поняла, что он был недоволен.

— Я не останавливаю их, потому что мне плевать, — сказала я, торопливо поднимаясь по ступенькам. Маккенна последовал за мной, схватил меня за запястье и развернул лицом к себе.

— Эй! Сходи со мной куда-нибудь в пятницу вечером.

— Прости? — поперхнулась я.

— Ты меня слышала.

— Почему ты хочешь встречаться с кем-то вроде меня? Очередь из твоих фанаток недостаточно длинная?

— Потому что девушка, которая мне нравится, здесь, передо мной.

Мы начали встречаться тайком, находя укромные места, где нас никто бы не смог увидеть. Он рассказывал мне о музыке, о том, как он хочет увидеть весь мир. По выходным Маккенна работал диджеем. У него были надежды, мечты и желания. Я рассказала ему, что не знаю, кем хочу быть, и у меня нет надежд, мечтаний и желаний. Думаю, что невозможно чувствуешь себя такой никчёмной, когда находишься с кем-то, кто полон идей и собирается покорить весь мир. Несмотря на это, его тянуло ко мне. Он дразнил меня, смешил, позже помог пережить смерть отца и забыть о том факте, что если я плакала из-за его потери, то моя мать считала это предательством.

Маккенна стал моей жизнью. Я ждала, когда Маккенна, серебристыми, как у волка, глазами увидит меня. Я дрожала и тряслась в ожидании, когда он пройдёт мимо моего шкафчика, даже если он и не мог подойти. Иногда я роняла карандаш, книгу или свою сумку только для того, чтобы он мог с улыбкой поднять и передать их мне, незаметно проведя большим пальцем по моей руке. Полагаю, люди что-то подозревали в отношении нас, но мы никогда не давали им прямых доказательств. Я терялась в догадках, может Маккенна хотел от меня только секса, но я тоже хотела этого. Я фантазировала об этом. О том, когда это произойдёт, где, что я буду чувствовать, будет ли он говорить мне приятные вещи.

В итоге всё получилось потрясающе. Как и каждый раз с ним. Удивительно. Захватывающе.

Я хотела только его.

Несколько месяцев мы просто встречались, не заходя слишком далеко, и только потом, наконец, переспали. После этого всё стало намного серьёзнее. Я собиралась рассказать своей гиперопекающей матери о нас, о том, что позаботилась о школьных оценках, и поэтому у неё нет повода запретить мне встречаться с парнем... И как раз тогда, когда я хотела ей всё выложить...

Его отца арестовали за незаконный оборот наркотиков. В тот вечер, когда я вернулась домой, матери позвонили из офиса окружного прокурора. Надежды Маккенны были разбиты вдребезги, а у меня не было никого из близких, кто бы мог помочь выпутаться из сложившейся ситуации. Я попыталась объяснить матери, что у нас с Маккенной «что-то вроде отношений», на что она немедленно запретила мне связываться с «сыном уголовника». И после смерти папы, как раз когда мы с Маккенной планировали уехать из города, она следила за мной, как ястреб…

В конце концов Маккенна всё-таки уехал. Он бросил меня.

Я снова стала той девушкой-готом, над которой смеялись люди, только теперь я больше не было грустной. Я стала бешеной. Поколотила нескольких одноклассниц, и моя мать отправила меня на терапию, а позже в частную школу, где я в итоге и познакомилась с двумя девочками, которые стали моими единственными подругами.

Мелани и Брук.

Я никогда, ни разу в жизни, не упоминала при них его имени.

Я думала, что он спасал меня, а оказалось, что он намеревался разрушать мою жизнь.

В семнадцать лет я нуждалась в нём.

В восемнадцать лет я всё ещё скучала по нему.

В девятнадцать лет продолжала хотеть его.

В двадцать лет по-прежнему думала о нём.

Но когда я услышала по радио, как он поёт обо мне, сочинив лёгкую песенку из вечеров, воспоминания о которых помогали выживать и не чувствовать себя одинокой, — вот тогда я пожалела, что вообще с ним встретилась.

♥ ♥ ♥

УТРОМ я слышу, как мама ходит по комнате.

— Привет, — говорю я, присоединяясь к ней на кухне. Она улыбается и указывает пальцем на чашку кофе. Я отказываюсь, качая головой. — Спасибо.

— Ты вчера пришла поздно, — говорит она.

— Я была с Мелани.

— Ну, конечно. Это всё объясняет.

Я намазываю маслом тост, чтобы не смотреть ей в глаза, когда вру. Иначе она в одно мгновение всё поймёт. Благодаря профессии, мама, по обыкновению, легко и сразу распознаёт лжецов. Нужно по-настоящему постараться, чтобы её обмануть — что, как я полагаю, у меня здорово получается.

— Мама, у меня появилась возможность, мне предлагают интересную работу, и поэтому я уезжаю на некоторое время из города.

— Уезжаешь? — повторяет она.

Она же юрист. Она привыкла задавать вопросы и давить на тебя взглядом, пока ты либо не раскиснешь, либо не сдашься. Я смотрю на неё в ответ и молчу, заставляя себя не дёргаться под её пристальным вниманием.

— Это подразумевает полёт, Пандора?

От одного этого слова у меня в животе всё переворачивается, как будто кто-то ворошит внутренности ложкой.

— Я только недавно летала с Мелани, я приняла свои лекарства, и всё было в порядке. Когда я проснулась, мы уже приземлились. Я возьму лекарства с собой и попробую часть пути проехать наземным транспортом, — вру я. Понятия не имею, как передвигается рок-группа, путешествуют ли они по суше, воздуху или, чёрт возьми, даже по морю. Тем не менее, я раскрываю ладонь и показываю ей коробочку с лекарствами, которую только что достала, внутри лежат три таблетки.

Она смотрит прямо на меня, не обращая внимания на таблетки.

— Так что же это за возможность такая?

— Хорошая возможность, просто отличная, — поправляюсь я, лихорадочно пытаясь очистить разум от всех мыслей, чтобы изобразить убедительную ложь. — Я представила предложение по нескольким квартирам — с тёмными тканями, ну, ты понимаешь. То, что мне нравится. Эти квартиры принадлежат большой, гм, семье, и меня сразу же наняли. Сказали, что никто это не сделает лучше меня — это должна быть только я. И я занимаюсь дизайном достаточно долго, чтобы понимать, что такой возможности мне, скорее всего, никогда больше не представится. Никогда.

— Хорошо, и когда ты вернёшься домой?

— Недели через три, я думаю.

— Ну, хорошо.

Мы продолжаем наш завтрак в полной тишине. Я стараюсь выдыхать медленно, чтобы дыхание не сбивалось.

— Панпан! — мне на колени приземляется пушечное ядро, и я смеюсь, когда Магнолия окутывает меня теплом своего тела.

— Привет, Магнитик! — говорю я, щипая её за нос. Я придумываю для Магнолии разные имена, начинающиеся с «Маг». Когда я спрашиваю её, что она, задумала, сестра расплывается в улыбке, демонстрируя все свои зубы.

— Ничего такого, — говорит она, высвобождаясь и засовывая руку в коробку с хлопьями на столе.

— Магазинчик, я ненадолго уеду. Сможешь это время постараться держаться подальше от неприятностей?

— Не-а. Беда — моё второе имя.

— Мы же договорились, что это моё имя. — Я подхожу к шкафчику и достаю тарелку с ложкой. — Будешь скучать по мне? И что ты будешь делать, когда я уеду?

Она моргает.

— Пока меня не будет, составь список того, что ты хотела бы со мной сделать, и мы всё сделаем, когда я вернусь, — говорю я ей.

Магнолия кивает и несёт тарелку с хлопьями к столу. Я большая сторонница списков. Ты записываешь свои желания на бумаге, и это всё равно, что предъявляешь их Вселенной: «Сука, ты должна сделать так, чтобы это сбылось». Я переняла это от своей матери, которая замужем за своими списками, и, думаю, что, вероятно, выйду замуж за свой... когда наконец соберусь его написать.

— Хорошо, я так и сделаю, — говорит Магнолия, принимаясь за хлопья. Я чувствую, как вибрирует мой телефон, и замечаю на улице машину Кайла.

— Кайл уже здесь, мне лучше пойти.

Убираю телефон и прижимаю Магнолию к себе. Когда я встаю, мать кивает. Хватаю спортивную сумку и на мгновение теряюсь в сомнениях, обнимать её или нет. Поскольку она стоит с чашкой кофе в руке и не делает ни единого движения в мою сторону, я киваю в ответ и ухожу. Она просто не очень тактильный человек, да и я тоже. Нам удобнее оставаться в наших маленьких пузырях — кажется, что в такие маленькие пузыри способна проникнуть только Магнолия. Ну, Мелани тоже иногда лезет в мои дела.

Обнаруживаю Кайла за рулём и забираюсь в его скучный автомобиль.

— Что всё это значит? — спрашивает он, сбитый с толку сумкой, которую я бросаю на заднее сиденье. — Я везу тебя на парковку какого-нибудь отеля? Ты что, за одну ночь стала членом картеля?

— Я... э-э, буду сниматься на сцене в фильме о Crack Bikini. Так что...

— Внатуре? Да ладно, не гони.

Он выглядит изумлённым, из-за чего мне хочется застонать.

Он не знает, что я знакома с Маккенной. Никто из моих друзей не знает, кто был тем «мудаком, который заставил меня ненавидеть мужчин» — это их слова, не мои. Кроме Мелани, которой я рассказала вчера вечером только потому, что эта сучка хотела отказаться от концерта и остаться дома — вероятно, чтобы позволить своему здоровому самцу затрахать до смерти.

— Потому что я потратила грёбаное состояние на два билета, и потому что он тот грёбаный мудак, кто разбил мне сердце и сделал меня бессердечной и озлобленной сукой.

— Кто? Тот, кто продал тебе билеты?

— Нет, Маккенна-хрен-собачий-Джонс!

— Ты правда будешь сниматься в фильме о Crack Bikini? — спрашивает Кайл.

— Нет, Кайл. Мне просто нравится вешать тебе лапшу на уши ради поездок в случайные отели.

— Когда вернёшься? — настаивает он.

— Меньше, чем через месяц.

Мы направляемся туда, где мне было велено со всеми встретиться, и когда я замечаю кучу заказных автобусов на стоянке отеля, то начинаю так нервничать, что меня потряхивает.

Кайл паркуется в благоговейной тишине, затем хватает сумку и помогает мне нести её к группе музыкантов. Но, прежде чем мы добираемся до них, он останавливается и по-братски чмокает меня в щёку, и — разве это не прекрасно? — за этим наблюдает из-за двери ближайшего автобуса Маккенна. Я приподнимаюсь на цыпочки и засовываю язык Кайлу в глотку, и до того, как он успевает сообразить, какого хрена я обмениваюсь с ним слюной, отстраняюсь с тихим стоном.

— Веди себя хорошо, — пытаюсь произнести слова соблазнительным голосом, но получается не очень убедительно.

А Кайл больше не смотрит на меня. Он смотрит на Маккенну.

На Маккенну, который уже успел выпрыгнуть из автобуса и теперь приближается к нам, — на рок-звезду, всего из себя такого шикарного, с сексуальной стрижкой «ёжик», в тёмных очках и с насмешливой улыбкой.

— Ах, а вот и наша почётная гостья! — лучезарно улыбается Лайонел, направляясь в мою сторону, но его отвлекает кто-то из технических работников.

Маккенна не оказывает нам такого радушного приёма. Руки, которыми, как я мечтала, он должен был обнимать меня до конца жизни, Маккенна скрещивает на широкой груди, и я замечаю, как он хмурит брови, когда снимает солнечные очки, цепляет их за вырез футболки и устремляет свои серебристые волчьи глаза на Кайла. Маккенна бросает на меня быстрый незаинтересованный взгляд, но затем, чёрт возьми, ему требуется гораздо больше времени, чтобы осмотреть Кайла. По моим нервам скользит холодная сталь. Тот факт, что он рок-звезда и потрясающе сексуален, не спасает — и не спасёт — его от моего ада.

— Пандора! — кричит кто-то, и камера нацеливается в мою сторону.

При упоминании моего имени Маккенна поворачивает ко мне голову — и я не готова к тому, что вижу в его глубоких, потрясающих глазах, тёмных и ждущих, или к глубокой, интенсивной вспышке жара, которую они вызывают у меня в животе. На один миг мы встречаемся взглядами, а в следующую секунду он поворачивается к оператору, тянется рукой к камере и сдвигает её так, чтобы объектив был направлен в сторону. Затем подходит и окидывает Кайла с ног до головы ледяным взглядом.

— Маккенна Джонс, — говорит он, протягивая руку.

Кайл смотрит на него, но с жаром вулкана в глазах.

— Кайл Ингрэм. Мужик, я твой большой фанат!

— Рад слышать, — кивает Маккенна.

Почему мой друг должен заискивать перед человеком, которого я ненавижу? Ну почему? Я стону и поднимаю сумку, Маккенна наблюдает за моей борьбой всё с той же насмешливой улыбкой, но его глаза теперь насмехаются надо мной ещё сильнее. И вы думаете, он предлагает помощь? Или совершает поступок, хоть отдалённо напоминающий поступок джентльмена? Как это сделал мой друг? Нет, чёрт возьми. Хочу ли я, чтобы он посмел даже прикоснуться к моей сумке? Нет, чёрт возьми.

Хрен с ним.

Покачивая бёдрами, направляюсь к Лайонелу и с удовольствием убеждаюсь, что мои сапоги на асфальте издают дополнительный хруст. Меня останавливают близнецы-Викинги и оба набрасываются с неожиданным восторгом. Затем с любопытством смотрят на Маккенну, и происходит невозможное. Они выглядят ещё более довольными.

— Пандора, — приветствует меня один из них.

— Пандора, — вторит другой.

— Правильно, ребята, это моё имя, но не надо его лишний раз трепать, — говорю я.

— Ладно, заканчивайте уже. Вы двое, — Лайонел указывает на Маккенну и меня, — поедете в том автобусе. Там больше всего встроенных камер.

— Я, блядь, не могу в это поверить, — рычит Маккенна, качая головой.

Ну, у девушек тоже есть яйца, поэтому, взяв себя в руки, шагаю к автобусу. Он всё время чем-то недоволен? Отлично. Мне платят за то, чтобы я надавала ему пару пинков. Чёрт, может быть, один из них он получит моим сапогом по яйцам. Правильно делает, что боится.

— Спасибо, Лайонел, — говорю я с неожиданно тёплой улыбкой.

Маккенна ошарашенно смотрит на меня, как будто не помнит, что я умею улыбаться.

— Да, спасибо, мужик. С твоей помощью моя жизнь устроена, — внезапно меняет тактику Маккенна и тоже бросается к автобусу. Становится у двери и вытягивает руку. Невозможно не заметить жгуты мышц под бронзовой кожей, и я ненавижу то, что моё тело на него реагирует определённым образом.

— Дамы вперёд, — объявляет он с ухмылкой.

Ему идёт эта ухмылка, и она увлажняет мои трусики, что мне не нравится.

— Дамы вперёд? Тогда, может быть, тебе стоит войти первым, — отвечаю я, махнув рукой внутрь автобуса.

Его ухмылка всё ещё остаётся на лице, но теперь в ней вызов, который предупреждает: «Если ты решила поиграть, то я тоже в игре, и я выиграю».

— Какая очаровательная, милая девушка, — говорит он; перевод: ненавистная чёртова сука. — Сколько тебе лет, дорогая? Восемь?

— Ты такой забавный. Уже готов начать собственное комедийное шоу?

Я заскакиваю в автобус, здороваюсь с водителем и слегка офигеваю, когда вижу, как эти ребята путешествуют. Роскошь на колёсах. Это дерьмо больше, чем вся моя квартира. Рядом с гостиной находится небольшая кухня, а в дальнем конце, через открытую дверь, я вижу большую кровать.

— Как думаешь, мы сможем продержаться, — Маккенна смотрит на свой сотовый, — шесть часов без кровопролития?

Я падаю на диван.

— Посижу пока здесь, подпилю и отполирую ногти, на всякий случай.

— Ты имеешь в виду когти, — поправляет он.

Я растягиваю ноги в сапогах и восхищаюсь, какие у них длинные каблуки, какие гладкие и стильные.

— Зачем полировать когти? Забыла свою метлу и ступу?

— А ты забыл свои яйца? — огрызаюсь в ответ, поднимаю голову и замечаю, что он всё ещё стоит, скрестив руки на широкой груди. — Тебя припугнули и вынудили согласиться, чтобы я поучаствовала в киносъёмках? Это потому что у тебя яйца не такие большие?

Маккенна хмыкает, мягко, тихо и несправедливо сексуально, осматривает автобус, его взгляд останавливается на какой-то точке на потолке.

Когда автобус трогается, я киваю на двери.

— Последний шанс. Если ты ищешь выход, то вот она дверь.

Он не улыбается, как я ожидала.

— Фанатки в туре могут вести себя очень агрессивно, Пандора, — грубо предупреждает он, всё ещё осматривая салон автобуса. — Я тебе не враг — я единственный, кто сможет тебя здесь прикрыть. Помни об этом, когда в один прекрасный день они начнут над тобой издеваться. Тебе здесь не место. Этого не должно было случиться. — Прищурив глаза, он смотрит через моё плечо. — Всего здесь должно быть как минимум шесть камер, — бормочет он.

— И ты хочешь отключить камеры, чтобы не было доказательств того, что это ты меня убил?

— Нет ничего плохого в том, чтобы убедиться, что увидят только то, что мы позволим им видеть.

— Кого это волнует? Это же большое шоу, так что можешь и дальше продолжать набивать свои карманы бабками.

— Кстати, о том, чьи карманы сегодня полны? — Он некоторое время жуёт пластинку жвачки, потом вынимает её изо рта, тянет вверх свои длинные мускулистые руки и заклеивает маленьким кусочком глазок одной из камер. — Сколько он тебе предложил?

— Разве это имеет значение?

— Так сколько денег он тебе предложил?

— Какая разница? Всё дело в том, что, по-твоему, я готова продаться за любую цену. Ты к этому клонишь, не так ли?

— У каждого из нас есть своя цена. — Маккенна с важным видом возвращается ко мне — с таким видом, который даёт девушке понять, что это член движет парнем вперёд, а не наоборот, — и садится рядом со мной, садится очень близко. — Почему ты это делаешь? — спрашивает он, внимательно изучая выражение моего лица.

Он мрачен и серьёзен, и это заставляет меня нервничать. Его солнцезащитные очки висят на горловине футболки — и серые глаза смотрят на меня так… как будто трогают. На нём нет парика поверх короткой стрижки, которую я нахожу ужасно сексуальной. Под глазами осталось немного туши, из-за чего цвет радужной оболочки кажется ещё более серебристым. Запястья обхватывают два широких кожаных браслета. И я вдруг чувствую себя не такой уж крутой, как хотелось бы.

— Потому что, — наконец отвечаю я.

— Потому что что? — Маккенна протягивает руку и дёргает меня за розовую прядь, кривя губы в усмешке.

— Они согласились с моей ценой. Хочу отложить эти деньги, — признаюсь я, высвобождая свои волосы из его хватки.

— Хм. — Он откидывается на спинку сиденья и продолжает внимательно меня изучать. Почему-то мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь язвительное, чтобы я тоже могла сказать в ответ что-нибудь язвительное.

Почему, чёрт возьми, он этого не делает? Боже, этот мужчина выводит меня из себя.

— Что? Никакого остроумного ответа? — требовательно вопрошаю я.

— Вообще-то, нет. У нас с Лайонелом сделка. Я даю ему то, чего хочет он, потому что хочу кое-чего взамен — и я, чёрт возьми, получу это, если вытерплю тебя. Не испорть мне всё.

— Я?! Это не я закрывала камеру!

— Правда, ты просто бросала в меня содержимое своих кухонных шкафчиков. — Я открываю рот, чтобы выругаться, но он останавливает меня. — Разве ты не получила памятку? Больше всего я люблю апельсины.

— Ты начинаешь меня раздражать.

Маккенна наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— В следующий раз, когда ты решишь сделать мне томатную ванну, я заставлю тебя поработать твоим язычком и вычистить им весь учинённый тобой беспорядок. — Он гладит розовую прядь в моих волосах. — Справедливое предупреждение.

Что-то потрескивает в воздухе так сильно, что я не могу ни говорить, ни дышать. Мои соски, киска и даже кожа становятся сверхчувствительными. Я жду, когда он что-нибудь скажет. От странного жара у меня начинает стучать челюсть. Правда. Ведь я не видела, чтобы Маккенна смотрел на меня так близко уже... много лет.

Он кладёт руки мне на талию и вдруг начинает прижиматься ещё теснее.

— Не прикасайся ко мне, — рычу я.

Маккенна обнимает меня, и прикосновение его пальцев вызывает во мне жар и боль.

— Знаешь, ты единственная девушка из всех, кого я когда-либо встречал, которая по-настоящему рычит? Как старый злой медведь, — хрипло шепчет он мне на ухо.

Особенно мне не нравится, как нежно его большой палец касается моей кожи, вызывая восхитительную лёгкую дрожь. И всем сердцем не одобряю то, как он смотрит на меня, слегка изогнув уголки губ, потому что знает, что я действительно это осуждаю. Я отказываюсь отвечать, поэтому его пристальный взгляд продолжает меня изучать.

— Что с тобой случилось? — спрашивает он меня с напряжением на лице и озабоченностью в глазах.

Боже, какая наглость. То, как он двигает большим пальцем...

— Ты случился! — Когда Маккенна оказывается достаточно близко, я замахиваюсь, но он ловит запястье ещё в воздухе. Я замахиваюсь другой рукой, но он хватает и её тоже, поднимая их обе над моей головой. Изучает меня, словно препарирует, что заставляет меня бороться с ещё большим упорством. — Отпусти!

— Значит, ты готова вытащить ещё пару помидоров? — язвит он, впиваясь в меня взглядом.

— Ну, что сказать? Они отлично смотрелись с твоими грёбаными колготками, как у Питера Пэна!

Я сопротивляюсь, но это только усиливает разряды между нашими телами, поэтому заставляю себя замереть как статуя — каждая клеточка моего тела ощущает тиски его рук на моих запястьях.

— Ты хотела привлечь моё внимание, Пандора? Вся моя группа думает, что так и есть, — говорит Маккенна. Его низкий, неожиданно мягкий голос пробегает волной сквозь меня, внутри моего тела, и я не могу ясно мыслить. От силы его воздействия на меня перед глазами опускается туман. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, ладонь, которой Маккенна скользит вниз по внутренней стороне моей руки, путает мысли. — Детка... если это то, чего ты хочешь, — наконец шепчет он, осторожно, — я могу помочь.

— Мне не нужно твоё внимание, мне ничего от тебя не нужно! — выдыхаю я.

— Нет, ты действительно чего-то хочешь. Это я? Я тот, кого ты хочешь?

— Нет, блядь! — рычу я от возмущения, взмахнув внезапно освободившейся рукой.

Он снова ловит моё запястье. Я помню, как хотела получить его голову на блюде. Помню, я поклялась себе, что однажды заставлю Маккенну признаться в любви, а сама рассмеюсь и уйду, как это сделал он. И я шепчу:

— Боже мой, тебе успех действительно отбил всю голову? Ты думаешь, что можешь получить всё, что захочешь, и всегда поступать по-своему? У меня есть для тебя новости, придурок. Я здесь для того, чтобы превратить твою жизнь в кромешный ад, и всё это будет заснято на плёнку. Твоё полное унижение. Просто посмотри на меня!

Он смотрит на меня и ничего не говорит. Тело полностью отдаёт себе отчёт, где он держит меня, не сильно, но... крепко и горячо.

— Нет, детка, — говорит он, стиснув зубы. — Ты не испортишь мне всё это. Поняла? Мы сделаем то, что от нас хотят, и ты ни хрена мне не испортишь.

Я сжимаю челюсти.

— Если ты не хочешь, чтобы я всё испортила, тогда, когда мы будем в «Мэдисон-сквер-гарден», ты скажешь на этой сцене, что твоя грёбаная песня — ложь.

— Это наша песня номер один.

— Если ты хочешь, чтобы я сделала, как ты говоришь... тогда ты скажешь всем своим фанатам, что это ложь.

— Почему?

— Потому что я ненавижу её, ненавижу её слышать. Если они увидят, как я целую тебя, они поймут, что я Пандора, а ты выставляешь меня... ты выставляешь меня... шлюхой, лгуньей и...

Ошибкой. Чем-то грязным. Тем, что нужно скрывать. Тем, о чём ты сожалеешь.

Только одно это воспоминание снова приводит меня в бешенство, но Маккенна не сводит с меня своих серебристых глаз, как будто действительно обдумывает, что делать.

— Я не могу отказаться от этой песни, — говорит он наконец, опускаясь на сиденье и скрещивая руки за головой, а ноги в лодыжках. — Но, если захочешь написать песню обо мне, мы с радостью подберём к ней музыку и сыграем её.

— Я не пишу стихи. Ау?

— Не будем торопиться. Расскажи, что ты обо мне думаешь, и я тебе помогу.

— Придурок. Кобель. Лжец. Обманщик. Подлец. Если ты сожалеешь о том, что мы когда-то были вместе, я сожалею об этом в десять раз сильнее.

Его глаза опасно сверкают, но Маккенна остаётся в той же обманчиво спокойной позе.

— Продолжай, — с угрозой предупреждает он.

— Зачем? Твоя гордость задета?

Он нарочито внимательно проводит взглядом сверху-вниз по моему телу, в его глазах разгорается тлеющий огонь.

— Пожалуй, достаточно для того, чтобы захотеть, чтобы ты передумала.

Я стискиваю зубы, зная, что когда-то внутри меня жила девушка, которая верила, что однажды выйдет за него замуж. Но сейчас та девушка, что во мне осталась, злая, обиженная им, и она выдавливает из себя:

— Я больше никогда не буду твоей.

— Твои губы говорят одно, но всё остальное в тебе кричит об обратном.

Мы смотрим друг на друга ещё мгновение, и я ненавижу себя за то, что тяжело дышу и почему-то действительно чувствую волнение, на щеках появляется румянец, грудь ноет, между ног пульсирует.

— Кого это волнует? — выдавливаю из себя.

— Тебя, — говорит он. — И меня. — Он снова встаёт, подходит и наклоняется ко мне. — Тебе это не нравится, но прямо сейчас — зная, как сильно ты, блядь, ненавидишь то, как ты меня хочешь, — это меня заводит.

Маккенна изучает мой подбородок, губы, скулы, лоб, словно жаждет увидеть в моём лице что-то, что ему не удаётся разглядеть. Затем шепчет:

— У меня стоит на тебя, но это, пожалуй, единственное, что ты делаешь со мной, — и ослабляет хватку.

— Пошёл ты… Трахай кого-нибудь другого.

Он сверкает улыбкой.

— О, это такой приятный опыт, я так и сделаю.

Маккенна садится немного поодаль от меня и откидывается на спинку сиденья, всё ещё поджимая губы и молча наблюдая за мной, и я, лишённая всякой борьбы, чувствую себя немного обманутой.

Внутри всё дрожит от гнева и похоти, а я этого не хочу. Боже, он страдающая от нарциссизма свинья. Маккенна настолько влюблён в себя, что, наверное, даже улыбается в зеркале ради самого себя. Его улыбку, не переставая, обсуждают во всём мире. Это одна из тех по-мужски притягательных улыбок, которые делают его ещё сексуальнее. Она смягчает серебро в его глазах, в то же время расплавляет твои внутренности. Теперь тот факт, что у него красивая улыбка, заставляет всё внутри кипеть, потому что она до сих пор меня привлекает.

БОЖЕ!

Хочется сказать что-нибудь язвительное, что причинит ему боль. Но нет. Он желает наказать меня за то, что я испортила его концерт? А я собираюсь испортить всю. Его. Грёбаную. Жизнь.

4

КОГДА ЖИЗНЬ БЫЛА ПРЕКРАСНА

Пандора

Чуть больше шести лет назад

— Сначала мы снимем небольшую квартиру. С мансардой!

— Хорошо, — отвечает Кенна низким голосом у меня над головой.

— Всё, что нам понадобится — это кровать, — добавляю я.

— И ты, — шепчет он хриплым голосом, и я поворачиваюсь в его объятиях. И встречаюсь с серебристыми глазами — серебристыми, как у волка, с тяжёлыми веками, одновременно нежными и устрашающе проницательными. Кенна изгибает губы в очаровательной улыбке, и я тут же понимаю, что моему парню, конечно же, нравится, что я заговорила о кровати.

— Мы даже можем завести собаку, — нахально добавляю я.

— И рыбку.

Он поднимает руку и указывает на высушенную рыбу-меч, висящую на стене каюты яхты, на которую мы прокрались. Это всё не наше, это лишь одно из наших укрытий. Одно из многих мест, где мы встречаемся и проводим вместе столько времени, сколько можем.

Уже почти рассвело, и, хотя мы не спали и легко могли бы остаться здесь навсегда, Маккенна неохотно встаёт и засовывает свои длинные мускулистые ноги в джинсы.

— Красотка, — зовёт он, запуская руку в карман джинсов. Я натягиваю свою толстовку и поворачиваюсь к нему. — Давно хотел кое-что тебе подарить... — Он подходит и подносит что-то маленькое и блестящее к тонким полоскам света, пробивающимся сквозь круглые иллюминаторы яхты.

Когда я понимаю, что это такое, по телу пробегает дрожь возбуждения.

— Это кольцо-обещание?

Поднимаю ресницы и замечаю, что он наблюдает за мной с тревожным напряжением.

С напряжением парня, который тебя любит.

Точно так же, как ты любишь его.

— Оно прекрасно, — шепчу я, благоговейно протягивая руку.

— Кольцо принадлежало моей матери, — говорит он, наблюдая, как я надеваю кольцо на палец, его голос переполнен эмоциями, красивое лицо сурово.

— Что ты мне обещаешь? — поддразниваю я, поднимая к нему лицо.

Никогда не забуду, как дерзко вздёрнулись уголки его губ, когда он сказал:

— Себя.

О, боже, я люблю его. Я люблю его, как буря любит небо, а чайка — море. Маккенна — лучшее, что есть у меня, он — опора, которая держит меня, единственный, кто меня понимает. Он — всё, что осталось в моей жизни нежного и счастливого. Я бросаюсь к нему, и он ловит меня и сжимает в крепких объятиях.

— Я скажу «да» и возьму всего тебя, так что не шути на эту тему, — предупреждаю я.

— Это не шутка, — уверяет он, поднимая мою руку, чтобы было лучше видно. — Тебе идёт.

Я сжимаю его пальцы своими, а в груди в это же время сжимается моё сердце.

— Но моя мать и твой отец... они оба сейчас нуждаются в нас.

Наша жизнь так несовершенна. Между ним и мной столько препятствий.

После смерти отца моя мать стала ещё более строгой и озлобленной.

После смерти матери Маккенны его отец стал употреблять наркотики. И торговать наркотиками.

И теперь моя мать — окружной прокурор, ответственна за вынесение обвинительного приговора отцу Маккенны, и это разрушает все шансы на наше счастье.

Мне не терпится отсюда уехать.

Нам нужно отсюда уехать.

Он гладит меня по лицу своими длинными пальцами, которыми так здорово играет на гитаре.

— Я знаю, что они нуждаются в нас, но мы не будем нужны им вечно. Слушание состоится только через пару месяцев. Что бы ни случилось с моим отцом, что бы ни решил судья... мы встретимся в парке в тот день ночью и убежим. Поженимся. Я могу давать пару концертов в нескольких местных барах, я смогу помочь тебе оплатить учёбу в колледже.

— Ты действительно поможешь оплатить моё обучение, Кенна? Ты уверен, что сможешь это сделать? — с надеждой спрашиваю я.

— Чёрт, я сделаю для тебя всё, что угодно, — он убийственно серьёзен, когда произносит эти слова, сжимая мои плечи. — Знаешь, я устал прятаться.

— Я тоже устала.

— Я хочу быть с тобой. Не скрываясь. Мне надоело быть твоим секретом. Я хочу быть твоим парнем. Хочу, чтобы люди знали, что ты моя.

— Но ведь это так и есть. — Я снова поднимаю руку в поле его зрения, шевеля пальцами, на одном из которых красуется кольцо. — Я твоя. И что бы ни случилось наш план остаётся в силе. Встретимся в парке после суда.

Он грустно улыбается при упоминании о суде, целует кольцо на моей руке, а потом... потом притягивает меня за талию к своей твёрдой, широкой груди и дурашливо целует.

— Я люблю тебя. И буду любить всегда, — хриплым голосом говорит он.

Любить можно по-разному.

Любовь многообразна.

Это и любовь к домашним животным. К друзьям. Родительская любовь. Любовь к родственникам. И была ещё совсем другая любовь — та, которой мы с Маккенной любили друг друга.

Наша любовь была похожа и на бушующий шторм, и на тихую гавань: неуправляемая и неудержимая, дикая и бесконечная, но в то же время незыблемая и безопасная...

Или так... думало моё глупое семнадцатилетнее сердце.

Пару месяцев спустя я несколько часов просидела на старой хлипкой скамейке, пока в парке не стало совсем пусто и темно. Так темно, что меня могли ограбить или даже похитить. Я была такой глупой и наивной, всё продолжала ещё чего-то ждать. Накрасила ногти на ногах, надела новые туфли, платье, в котором, как мне казалось, я выглядела красивее всего — по крайней мере, одно из немногих не чёрное, а светло-жёлтое. И я ждала, постоянно касаясь и поправляя распущенные волосы. Прокручивая кольцо-обещание, пока основание пальца не покраснело, и я не поняла, что он не придёт. Но кое-кто в ту ночь всё же пришёл. Появившаяся фигура, как оказалось, принадлежала моей матери, матери, которая никак не могла знать, что я встречаюсь здесь с ним. Она протянула руку, и у меня защипало в глазах, а лёгкие сжались, не давая вздохнуть.

— Он не придёт, — прошептала она.

— Он придёт, мама. Я уезжаю. Ты не сможешь меня остановить, — сказала я с большей убеждённостью, чем чувствовала на самом деле.

— Мне не нужно тебя останавливать. Я только что осудила его отца, Пандора. Ты никуда не уедешь с этим мальчиком. Он не придёт. Я видела его с другой. Я подожду в машине.

С другой...

Прямо как мой отец.

Маккенна мне солгал.

И вот так просто Маккенна меня сломал…

5

ГЛУПАЯ ШУТКА

Пандора

Итак, всё дело в этом. В правде жизни, которая была мной только что подтверждена. Все верят, что рок-группы живут в своём больном маленьком мирке, где все её участники укуриваются, напиваются и трахаются, ругаются и спорят, и каждый день похож на большую старомодную вечеринку.

Что ж, это правда.

Они, конечно же, репетируют. Работают — иногда. Но, чёрт возьми, эти люди знают, как веселиться. Даже Тромбонист, Скрипач и Пианист сегодня вечером пьяные в дупель.

Заядлые тусовщики.

Вся их компания.

— Хочешь выпить? — предлагает Скрипач, но, когда я говорю «нет», он просто пожимает плечами и уходит со своими приятелями, Арфистом и Флейтистом.

На самом деле, мне хочется только одного — пойти к себе в номер и заказать бургер и картофель фри, но предполагается, что мы «веселимся», и камеры следят за тем, чтобы не пропустить ни единого момента происходящего здесь идиотизма.

Я даже начинаю сомневаться, что некоторые из них предназначены исключительно для маркетинговых целей.

Держась поближе к оператору, чтобы он не заснял меня на плёнку — уверена, сейчас у меня самое кислое и ехидное выражение лица, — я замечаю у пив-понга Маккенну. Количество алкоголя здесь просто ошеломляет. Повсюду девушки со стопками спиртного на их телах. Пив-понг, напитки, выпивка, наркотики. Даже кальян ходит по кругу.

Я могла бы попробовать всё это, если бы была со своими друзьями. Мел и Брук, Кайлом...

Как бы то ни было, я ни на секунду не ослабляю бдительность, особенно когда Маккенна Джонс рядом и вокруг нас тысячи камер. Представьте меня пьяной? С Маккенной поблизости?

Я могла бы его убить.

Могла бы... Ну, он такой отвратительный, что я могла бы полапать его, пока убиваю.

Жилистые руки Маккенны лежат на столе, он ждёт, когда противник забросит мячик для настольного тенниса в пивную кружку. Его соперником оказывается один из близнецов, и после того, как он не смог попасть, Маккенна плавно и точно забрасывается в его чашку, и, смеясь, заставляет Викинга — я думаю, это Лекс, — пить.

Да уж, эти двое решили напиться в стельку.

Я хочу перестать пялиться, но не могу. Маккенна часто и громко смеётся, и звук его смеха легко достигает моих ушей, хотя я нахожусь в другом конце комнаты.

Он изменился за эти годы. Вокруг него все ещё чувствуется аура того мальчика, но теперь он такой взрослый. Я не могу перестать замечать различия. Его челюсть более квадратная и чётче очерченная. Губы более полные. Шея более мощная. У него такие мускулы на руках, каких просто не бывает. Он такой загорелый и... мужественный. Я наблюдаю, как он ждёт, когда Лекс снова бросит мячик в его кружку с пивом.

И тут замечаю, что танцовщица Летитта не сводит с меня злобного взгляда. Она подходит ко мне, вытягивая шею, как злая птица. Я разочарована, увидев, что за мной следует оператор.

Девушка кружит рядом и смотрит в направлении моего взгляда.

— Он так классно трахается. — Её жадные маленькие глазки-бусинки скользят по Маккенне, и, вау, её улыбка точь-в-точь такая же, какая должна быть, в моём представлении, у Круэллы Де Виль³ прямо перед тем, как она снимет шкуру с грёбаных щенков.

Понятно, что она, конечно же, трахала это тело гораздо большим количеством способов, чем могла бы я, с моей глупой невинностью, и тогда во мне нарастает поганая злоба. Но я заставляю себя улыбнуться, накручиваю на палец розовую прядь и безразлично говорю:

— Знаю, это ведь со мной он лишился невинности.

Я собираюсь уйти, но меня останавливает её голос.

— Думаешь, что выглядишь крутой и дерзкой, но это не так. Совсем не так.

— Спасибо. Мне было интересно, что ты обо мне думаешь. Теперь я могу спокойно пойти и перестроить свою личность в соответствии с твоими желаниями. — Я смотрю на парня за камерой, который ухмыляется так, словно только что нашёл золотую жилу, и пытаюсь сохранять хладнокровие, хотя мой гнев внутри кипит и готов выплеснуться из моей кожи наружу.

Девушка морщит лицо, пока не становится похожа на маленького гремлина.

— Он ненавидит тебя до глубины души, девочка. Клянусь, в тексте «Поцелуй Пандоры» не хватает слов о том, что он желает тебе смерти. И он обращает на тебя внимание только для того, чтобы сломать.

Я смеюсь. На самом деле к такому смеху я, в общем-то, привыкла. К смеху, который означает полную противоположность меня счастливой и весёлой.

— Он уже сломал меня, больше нечего ломать, и когда я восстановила себя, первостепенной задачей стало не вставлять сердце обратно. Так что это круто. Спасибо, что беспокоишься обо мне. Твоя забота очень трогательна.

Она резко подаётся ко мне и хватает за руку.

— Но ты до сих пор продолжаешь пялиться на него так, словно думаешь, что он твой. А это не так.

— Отпусти меня, если не хочешь, чтобы я тебя ударила, — предупреждаю её.

— Ух ты. Ведёшь себя совсем как мужик, — говорит она.

— Эй, Тит, — зовёт Лекс, подходя к ней и разглядывая нас обеих, как будто чувствуя, что мы собираемся устроить прямо здесь и сейчас настоящую грызню. Удивительно, но он не отошёл от нас, чтобы насладиться представлением.

Может быть, Лекс всё-таки не такой уж и придурок?

Стоит ему подойти, как лицо Тит мгновенно переключается с режима сердитого гремлина на режим милой кокетки. Лекс обнимает её за талию и целует в губы. Боже, не могу поверить, что эти парни делятся своими женщинами друг с другом.

Или, на самом деле, могу?

Но точно не могу поверить, что они называют её «Тит⁴».

Заметив, что Маккенна рассматривает меня странным собственническим взглядом, я отворачиваюсь. А он с красным пластиковым стаканчиком в руке направляется ко мне, и по мере его приближения у меня в животе разгорается пламя болезненной нервозности. «Может, ты, наконец, перестанешь меня нервировать, придурок?» — хочется закричать мне.

— Уже заводишь друзей? — говорит он с ухмылкой.

Однако эта ухмылка совсем другая. Как будто он недоволен мной также, как и Тит, что просто смешно.

И вдруг я вспоминаю, как однажды в выходной после Дня благодарения сбежала с ним немного погулять. Помню, как мы пошли на каток, в тот день шёл снег и было холодно. Мы смотрели, как ребята делают ледяные скульптуры и катаются на коньках, и мне нравилось прижиматься к нему, потому что он всегда был таким тёплым, сильным и твёрдо стоял на ногах. Увидев ровную поверхность льда, твёрдую и белую, решили покататься. Я надела коньки, попыталась держать ноги в ботинках ровно и неуверенно ступила на лёд. Потом я скользила по нему, держась за Маккенну, а он кружил вокруг меня, как будто родился в коньках. Мой Ледяной Человек с серебристыми глазами, горячей кожей и самыми совершенными в мире губами. Мускулистый и сильный, он с лёгкостью мог протянуть руку и закружить меня волчком. А потом он останавливал меня, обнимал, прижимал к себе и приподнимал край моей шапки, чтобы прошептать: «Ты такая горячая, что за пару часов растопила бы весь этот каток».

Когда я вспоминаю прошлое, сердце немного оттаивает, и я пытаюсь надеть ледяную броню, которая мне нужна, чтобы защититься от него. Маккенна больше не тот мальчик, с которым я каталась на коньках, пряталась и думала, что люблю. Он знаменитая рок-звезда, которая заводит интрижки с женщинами. А я — просто первая из целого легиона девиц.

— Что? Нечего ответить? — спрашивает он меня. Если честно, я даже не помню, о чём мы говорили, но Маккенна улыбается и добавляет: — Не так уверена в себе, когда в руках нет овощей?

В его глазах игривый вызов, искры, выдающие плохого мальчика, от которого у меня до сих пор учащается пульс.

— Кенна, хочешь кекс? — спрашивает одна из танцовщиц, подходя и чуть ли не тыча им в его лицо.

— Не сейчас, — говорит он ей, отодвигая подношение, его взгляд прикован ко мне. Манящий голос, точёные скулы, аура наэлектризованного воздуха — всё это пытка для моей девчачьей сущности. Пытка. Чувствую себя немного пьяной от того, что получаю его внимание, которого все жаждут.

— Может, выпьешь ещё? — с надеждой спрашивает она, протягивая ему свою красную чашку.

Это привлекает его внимание, и он смотрит на красную чашку.

— Что у тебя там?

Я не собираюсь оставаться здесь и смотреть, как эта бедная девушка позорит весь женский род, поэтому отправляюсь на поиски Лайонела. Мне нужен ключ от моего номера.

— Уходишь с вечеринки пораньше? — спрашивает Маккенна, когда я ухожу.

Свой ответ я адресую Лайонелу, которого обнаружила недалеко от нас. Подхожу к нему, и менеджер, заметив меня, ставит стакан с виски на стол.

— Я устала. Если ты не против, я уже поделилась пикантными подробностями с одним из фотографов, — и указываю на блондина.

— Ной? Хорошо. Весьма признателен. — Он вынимает ключ. — В нашем распоряжении весь этаж. В президентском люксе будет открыт общий медиа-зал. В холле кладовка с продуктами.

— Спасибо.

Некоторое время у меня уходит на то, чтобы разобраться, где чьи номера. Это отель длительного проживания, поэтому номера больше похожи на апартаменты. Позади слышаться чьи-то шаги, какое-то шарканье, затем хихиканье. Похоже, Тит и Лекс целуются, но я не уверена. И не спешу обернуться. Меня охватывает непреодолимое желание убежать от того, кто стоит у меня за спиной, и, повинуясь импульсу, я хватаюсь за ближайшую ручку двери. Она открывается, и я вижу перед собой абсолютную темноту.

Прежде чем ко мне приходит понимание, что это что-то вроде чулана, дверь за мной захлопывается, и снаружи доносится торжествующий смех.

Отлично.

Просто охуительно.

Меня заперли здесь. Как и предсказывал Маккенна, надо мной решили поиздеваться. Чёрт, ненавижу, когда он оказывается прав.

Прижимаюсь ухом к двери, напряжённо вслушиваясь в голоса снаружи. Они все ещё там, и я улавливаю смешки женщин и мужской шёпот. Вздохнув, осматриваю кладовку и решаю, смогу ли я здесь устроиться на ночь. Помещение крохотное, и его недостаточно, чтобы можно было вытянуться на полу. И что теперь, придётся спать сидя? Всю грёбаную ночь? Ну уж нет. Когда они уйдут, я попытаюсь отпереть эту фиговину.

Проходит несколько минут, и вдруг становится таинственно тихо. Я чувствую, что они всё ещё где-то там и чего-то ждут.

Но чего именно?

А потом слышу голос. Несмотря на то, что он приглушён, я точно знаю, кому он принадлежит, потому что все волоски на моих руках встают дыбом.

Блядь, нет. Пожалуйста. Кто угодно, только не он.

— Что вы, гадёныши, сделали? — в полголоса рычит Маккенна. Ему никто не отвечает, тогда он добавляет: — Что? Она там, придурки?

— Чёрт, я не знаю. Почему бы тебе самому не проверить и не убедиться в этом, братан? — отвечает один из близнецов.

Раздаётся хихиканье.

А потом я слышу приближающийся сдавленный смех Маккенны, низкий и чувственный, — звук, от которого мокнут трусики, тает сердце, сводит пальцы ног.

— Серьёзно? Вот вы засранцы.

Он открывает дверь и стоит там, уставившись на меня своими жуткими серебристыми глазами. И его взгляд. Словно прикосновение. Заставляющее сердце биться чаще, что мне не нравится, но я не могу это остановить. У него татуировка на предплечье, кольцо на большом пальце, тысяча кожаных браслетов на запястье. Маккенна улыбается, и мне ненавистно возникающее где-то внизу живота чувство, похожее на звон колокольчика. И особенно ненавистно лёгкое покалывание, которое испытываю, когда он протягивает мне руку.

— Ну что, — говорит он, с удивлением изучая меня. — Я ведь предупреждал тебя, не так ли?

Он разговаривает со мной приветливо, высоко подняв чётко очерченную бровь. Я чувствую, как по груди и лицу разливается румянец, и стою как вкопанная, храбро борясь с приливом нежелательной похоти и старого, привычного гнева.

Хочется убраться отсюда, но мне не нравится, что он разыгрывает из себя героя.

За его спиной раздаётся смех, и прежде, чем я успеваю принять предложенную руку или презрительно прошмыгнуть мимо — что я, собственно, и планировала сделать — Лекс и Джакс вталкивают его, и внезапно высокая фигура Маккенны вваливается в кладовку.

Дверь за ним захлопывается.

— У-у-у! Помнишь семь минут в раю⁵, Кенна? — кричит, прислонившись к двери, Лекс. — Как насчёт семи часов в аду!

Они начинают напевать «Поцелуй Пандоры», и меня захлёстывает гнев. Я прижимаю руки к бокам и закрываю глаза, молясь о том, что в один прекрасный день за всё с ними рассчитаюсь.

С максимально скучающим видом Маккенна отвечает:

— Очень смешно, придурки, — и поворачивается, чтобы взяться за ручку, и как раз в тот момент снаружи раздаётся громкий скрежет тяжёлой мебели, которую тащат по полу.

— Они что, серьёзно заблокировали дверь? — спрашиваю я, тоже стараясь изобразить скуку, но на самом деле я встревожена. Они правда решили запереть меня здесь?! С Маккенной?!

Это уже за гранью. Настолько далеко за гранью, что даже не нахожу для этого слов, но кладовка уже пропахла... мужчиной. Мужчиной с волчьими глазами, и алкоголем, и... тьфу!

Я слышу ещё скрежет, и меня охватывает настоящая паника. Парни, похоже, придвигают стулья и подпирают ими дверную ручку. Нет, ну в самом деле, какого хрена?

После скрежета раздаётся грохот удара.

— Осторожно, Кенна, она кусается! — кричит один из близнецов, снова смеясь.

Маккенна тихо ругается и дёргает дверную ручку. Смех усиливается, поэтому он прекращает попытки, оборачивается и смотрит на меня. Свет, просачивающийся из-за двери, отбрасывает тени на его привлекательный профиль.

— Ладно, я не собираюсь развлекать этих придурков.

Я вздёргиваю бровь в немом вопросе: «Ты серьёзно?».

Он поднимает в ответ брови: «Я абсолютно серьёзен».

Прикусив щеку, сползаю вниз, сажусь на пол и драматично вздыхаю.

Маккенна тоже опускается, и здесь вдруг становится очень тесно. Он так близко. Прижимается ко мне бедром. Твёрдым, как камень, и это оказывает на меня нежелательное воздействие. Мы не были так близко с тех пор, как...

Чёрт, не знаю почему, но мои мысли не могут проникнуть дальше его бедра. Рядом с моим. Находиться так близко от Маккенны и его грёбаного Х-фактора — настоящая пытка. Моя женская природа чутко реагирует на него, как и у каждой представительницы слабого пола во всём остальном мире. Пытаюсь вдохнуть, но лёгкие наливаются свинцом. Каждый вдох пахнет им, и глаза Маккенны светятся в темноте, когда он изучает в тишине мой профиль.

Воздух между нами наэлектризован. Чувствую, надо что-то сказать. Видимо, самое лучшее в этой ситуации — начать ссору. И только я решаю открыть рот…

— Не порть всё, мать твою, — говорит он низким и властным голосом.

В испуге захлопываю рот.

Он наклоняется вперёд, и гнев вспыхивает вновь, но меня охватывает странная волна предвкушения.

— Придвинешься ближе и получишь коленом по яйцам, — предупреждаю я.

Он перестаёт наступать и тихо смеётся.

— Думала о моих яйцах?

— Только о том, как сильно мне хотелось бы нарезать их ломтиками и добавить к ним сальсу.

— Ничего не имею против вкусного сочного тако. Ммм.

— О боже! Ты отвратителен!

Я пытаюсь оттолкнуть его, но Маккенна ловит руки своими тёплыми ладонями, прижимает их к стене над моей головой, заставляя потрясённо хватать ртом воздух. В венах бурлит возмущение. Чувствую себя пойманной в ловушку и беспомощной, и внезапно сердце начинает биться с бешеной скоростью, колотясь где-то в горле. За возмущением следует безумная, дикая волна похоти.

Боже. Семь часов с ним?!?!

Я протестующе стону. Этот звук, кажется, что-то с ним делает, потому что Маккенна крепче сжимает и нависает надо мной. Давит всеми своими девяносто килограммами мускулов. Наши глаза не отрываются в темноте друг от друга, тело пробивает электрический разряд, и я предупреждаю:

— Отпусти.

— Ты же не несерьёзно?

Я безуспешно сопротивляюсь, но он сжимает меня крепче. Я киваю. Да, да, серьёзно. Я действительно именно это имею в виду. Он перехватывает оба моих запястья одной рукой и прислоняется своей головой к моей. Его дыхание овевает лицо, а стук моего сердца эхом отдаётся в мозгу. О боже, он так близко. Я мечтала об этом во снах и кошмарах, днём и ночью... Мне снились его глаза и то, как он всегда смотрел на меня сквозь густые ресницы. Я мечтала и думала о его губах. Верхняя в форме лука, почти такая же пухлая, как нижняя, а нижняя — мягкая и изогнутая...

А потом он целует меня, прижавшись ко мне своим ртом, обхватив голову свободной рукой и раздвигая мои губы теми самыми губами, на которые я неосознанно смотрела с мучительным голодом. Неожиданный поцелуй ошеломляет и лишает сил ему противостоять. Я не хочу этого желать. Не хочу этой иссушающей душу жажды, ужасного, неотвратимого чувства, что я сломаюсь, если Маккенна поцелует меня и, если он этого не сделает, сломаюсь тоже. Я хнычу, как будто это сможет заставить его надо мной сжалиться. Только не его. Маккенна тихо стонет и пытается просунуть язык мне в рот, и когда я приоткрываю губы и позволяю ему попробовать себя на вкус, потому что явно не в своём уме, возбуждена и готова расстаться с жизнью, то из меня вырывается звук, который я никогда в жизни не издавала. Это больше, чем стон или всхлип, — это звук неподдельной, невыразимой боли. Он отстраняется, услышав его, я тоже.

Мы оба в шоке смотрим друг на друга.

— Придурок, — слышу я свой собственный шёпот и тяжёлое дыхание.

— Сучка.

Маккенна смотрит на мои губы, опускает голову и снова целует, более яростно, издавая свой собственный стон удовольствия, и моё лоно сжимается в ответ.

На долю секунды тело превращается в дрожащую массу противоречий. Мои руки не касались ни одного мужчины. Только лишь молодого парня. Семнадцати лет. До того, как он сделал татуировку, которая виднеется на внутренней стороне его предплечья. До того, как он стал выдающейся личностью, звездой, до того, как он вырос и стал этим мужчиной.

В одну секунду я — женщина за тысячью стен, которая редко к кому прикасается и позволяет себя обнять. В следующую — на шесть лет моложе, и он — тот парень, которого я допустила к себе. Не хочу, чтобы вторая девушка взяла верх, но я живу в ней. Это её кожа, и никто не может заставить её дрожать так, как это делает он.

Я не только дрожу, я чувствую, что горю изнутри. Под его губами вспыхивает жаркое, трепещущее месиво желаний. Под теми самыми губами, которые поют обо мне всякую чушь, причиняют боль, преследуют меня, но каким-то образом остаются самыми красивыми губами, которые я когда-либо видела, чувствовала или пробовала на вкус. Боже. Пробовала на вкус.

Сражённая внезапным порывом безумной страсти хватаю его за плечи, мой язык жадно проникает в его рот, бёдра двигаются навстречу. Боже, я ненавижу этого грёбаного мудака.

Ненавижу его за то, что он после стольких лет заставляет испытывать чувства.

Но у моих рук есть миссия. Запомнить очертания его фигуры. Почувствовать его. Как Маккенна изменился за шесть лет. Раньше Маккенна был длинным и худощавым, а теперь стал выше и крепче. Плечистее. Массивнее. Больше никакой подростковой угловатости, теперь он заматерел, и, хотя мои руки теперь свободны, но голова поймана в ловушку довлеющего поцелуя. И я не могу насытиться его горячим, влажным, жаждущим, подлым, грязным, восхитительным ртом!

Чёрт, я не могу выплеснуть в этом поцелуе весь свой гнев.

Не могу выразить, что он сделал со мной — как он разрушил мою жизнь — одним лишь своим невероятным, заставляющим сильнее биться сердце, изменяющим жизнь поцелуем.

Хочется его кусать и царапать, пинать и кричать, вобрать в себя его член и скакать на нём, пока он не сможет ходить!

Ублюдок.

Целую его и в то же время хочу ударить, целую и хочу проклясть, целую и хочу оттолкнуть его от себя к чёртовой матери.

Я хочу...

Я просто ХОЧУ.

Будто направив разочарование и гнев в этот единственный поцелуй, мы продолжаем почти по-звериному тереться языками, тереться телами друг о друга в ярости напополам с вожделением. Маккенна подаётся вперёд и, не переставая целовать мои губы, хватает за ногу, закидывает её на своё бедро, прижимается своей эрекцией к моему лону, между нами лишь ткань джинсов. Широкой ладонью он обхватывает мою грудь, большим пальцем поглаживая затвердевший сосок, посылая сквозь меня бурные искры.

Маккенна рукой скользит под мою футболку, я тоже просовываю пальцы под ткань его рубашки, и когда касаюсь гладкой обнажённой плоти, то из глубины горла вырывается всхлип. Маккенна за эти годы стал крепче, жгуты мышц под моими пальцами твердеют и напрягаются, подрагивая, когда, не прерывая поцелуй, мы тянемся ближе друг к другу.

Он обхватывает меня руками, откидывается назад и устраивает меня на себе так, чтобы мои соски касались его груди. Маккенна разрывает поцелуй и смотрит сначала в глаза, затем на мой припухший рот. Его лицо горит суровой, животной страстью.

— Похоже, тебя давненько никто не целовал.

О боже, это не может быть настолько очевидно.

— Не твоё дело.

— Нет, это моё дело. И для меня это принципиально важно.

От собственнических ноток в его голосе меня пронзает острое желание. Его хватка на мне усиливается, усмиряя мои возражения.

— И никто не трахал.

— И что? Я всё равно тебя не хочу, — выдавливаю я из себя.

Боже, он как сексуальное ядерное оружие, готовое меня взорвать.

— Не будь такой упрямой, — тихо шепчет он, приглаживая рукой мои волосы. — Хочешь, я тебя трахну? — спрашивает Маккенна. Чувствую на языке его вкус, и трусики промокают от возбуждения. — Не на камеру, — его голос невероятно сексуален, словно предупреждает: «Я-готов-тебя-трахнуть», его дыхание тёплым дуновением касается горла, Маккенна водит носом по коже, втягивая воздух, как будто помешан на мне. Как будто он Дракула, а я Мина⁶, и это маленькое свидание в кладовке… Оно станет нашей погибелью. — Только для меня — для нас с тобой. Мне нужно оградить тебя от своего мира. Мы будем играть в любую игру, которую они захотят, но у нас будет своя собственная игра. Я не хочу, чтобы это снималось на плёнку. Наша жизнь как открытая книга, но этого в ней быть не должно. Ты понимаешь меня, Пандора?

Прошу меня простить, но мой мозг окутан туманом похоти, и я не в состоянии ясно мыслить.

— Что... но как мы?..

— Тсс. Я найду способ.

Маккенна протягивает руку между нашими телами, и я начинаю дрожать, услышав звук расстёгиваемой молнии.

Он запускает руку мне в джинсы, его глаза сверкают.

— Ты думала об этом?

Чёрт, учитывая, что вчера в какой-то момент мне захотелось слизать с него помидоры, — ДА! Но я отказываюсь говорить это, не желаю, чтобы он об этом знал. С трудом сдерживаю стон, когда Маккенна просовывает палец в мою влажную киску и хрипло произносит:

— Да, — как будто отвечая самому себе.

Маккенна гладит меня внутри, и это так приятно, что я выгибаюсь навстречу движения его пальца.

Он улыбается мне в висок, потому что, конечно, знает — мы оба знаем, — что я промокла насквозь. И горю от возбуждения. И господи, это так приятно, но моя гордость уязвлена. Пытаюсь совладать с желанием, которое он вызывает во мне, и кладу руки ему на плечи, борясь внутри и собирая силы, необходимые, чтобы его оттолкнуть. Но потом понимаю... он мне должен. Он, блядь, должен доставлять мне удовольствие до тех пор, пока я не смогу насытиться. Поэтому обхватываю его затылок и снова начинаю целовать, тихо постанывая. Маккенна делает то же самое, и его рот завладевает моим. У него округлая, совершенная форма головы. Маккенна творит со мной какую-то магию, а пальцем умело поглаживает внутри.

— Раздвинь ноги. Подними футболку, чтобы я мог пососать твои сиськи.

— Если хочешь, поднимай сам, — хрипло отвечаю я, всё ещё цепляясь за свою гордость.

Он мрачно смеётся и трётся бёдрами о моё тело в мучительном предвкушении, которое заставляет меня задыхаться. Маккенна стонет от возбуждения, как будто готов кончить даже без проникновения, от одной лишь стимуляции.

— Делай, как я говорю, чёрт бы тебя побрал.

Запрокинув голову, задираю рубашку до шеи. Маккенна тянет лифчик вниз, высвобождая грудь, приникает к напрягшемуся соску и начинает его сосать. Возбуждение захлёстывает, я со стоном двигаюсь навстречу его пальцу. Боже, что со мной? Я совсем забыла обо всём этом. О том, как он может обворожить. Подарить наслаждение и завести с пол-оборота.

Я так возбуждена, что, когда он на мгновение отрывает от меня свой рот и пальцы, испытываю агонию. Но затем слышу, как вжикает молния, Маккенна берёт мою руку, засовывает её в свои джинсы, и я чувствую в ладони безупречный, твёрдый, гладкий член.

— Ни хрена себе, как сильно ты меня хочешь, — восклицаю я.

— Поработай ручкой, милая, — мягко уговаривает он. Я пытаюсь. Правда, пытаюсь. Но он проникает в меня своим волшебным пальцем, и его рот всасывает сосок, и я так близко. Я бессознательно постанываю, но тут снаружи раздаются еле сдерживаемые смешки. Резкие взвизгивания возвращают меня к реальности, и я вытаскиваю руку из его джинсов.

— Дерьмо! — бурчу я.

Маккенна стонет.

— Да пошли они на хрен!

— Вставай! — выкрикиваю я, вскакивая на ноги, натягиваю рубашку, стараюсь привести себя в порядок и не выглядеть так, будто мы только что целовались в этой кладовке.

О боже.

Это были самые невероятные семь минут в моей грёбаной жизни!

Я поднимаюсь на ватные ноги и только заканчиваю поправлять рубашку и волосы, как дверная ручка поворачивается. Распахивается дверь, и глаза обжигает льющийся снаружи свет.

— Ну и как, Кенна? Какого хрена, братан? Показал ей, кто здесь главный?

Гадаю, где он. Может, остался сидеть на полу в подавленном настроении из-за того, что не успел кончить, но беспокойство моё напрасно. Абсолютно невозмутимый Маккенна спокойно проходит мимо.

— О, она это и так прекрасно знает, — рокочет он хриплым шёпотом. Его коротко подстриженные волосы идеальны, вся его манера держаться притягательна, как и должно быть у каждого рок-бога.

Близнецы хихикают, а я, задрав подбородок, прохожу мимо них по коридору и замечаю, что девушки, стоящие рядом с ними, пялятся на меня. Обернувшись, вижу, как обе эти девушки виснут на Маккенне и нудят:

— Неужели она тебе на самом деле нравится?

Он хватает их за задницы и сжимает.

— Нет, мне просто нравится выводить её из себя.

Он снова смотрит в мою сторону, его глаза такие хищные, что прожигают во мне дыры. А я так зла на себя за то, что только что позволила ему сделать — дотронуться до меня, засунуть в меня язык... Боже, я собиралась подрочить ему в кладовке!

Врываюсь в свою комнату, всё тело скрючивает от гнева. Я хлопаю дверью, осматриваюсь в поисках чего-нибудь, что можно было бы зашвырнуть, затем просто хватаю подушку и кричу.

6

Я ЗНАЛ, ЧТО ОНА ВЫНЕСЕТ МНЕ ВЕСЬ МОЗГ

Маккенна

— Значит, ты трахнул её в кладовке?

Близнецы? Да, эти ублюдки явно перебрали с коктейлями.

— Вы, два грёбаных придурка, пошли на хрен. — Сначала я толкаю Лекса, затем Джакс толкает меня, и так, толкая друг друга, мы добираемся до нашего номера.

Я падаю на диван, вслед за мной на диван усаживаются девушки и начинают поглаживать мне руки и грудь своими наманикюренными пальчиками.

— Она такая сука, — шепчет одна из них.

— И она не такая уж и хорошенькая, — вторит другая.

Внутренности скручивает от желания. Не такая уж и хорошенькая? Она — это всё, что я, чёрт возьми, вижу. Прямо сейчас. В своей голове. Тёмные волосы, влажные тёмные глаза, тёмные губы, которые, оказывается, всё ещё возбуждает меня, как подростка.

— Сделайте одолжение, принесите мне что-нибудь выпить, — шепчу я девчонкам и потираю затылок, ожидая, когда они вернутся.

Да уж, Джонс, эта встреча тебя здорово завела!

К хренам собачьим её, снова она меня выводит из себя. Но я не дам ей этого сделать.

— Возвращайтесь, и мы потрахаемся, — кричу им вслед. Закрываю глаза, но всё бесполезно. Я не могу избавиться от её взгляда, от того, как она смотрела на меня своими сердитыми, тёмными, как грех, глазами, от нелепой розовой пряди в её волосах. Я до сих пор твёрдый как камень под молнией джинсов и страстно желаю её прикосновений.

Нужно выкинуть всё из головы. Нужно выкинуть её из головы. Я облизываю средний палец, и член дёргается. У неё приятный вкус, приятный запах, к ней так приятно прикасаться. От неё пахло как в мои подростковые годы. В то время её кожа и волосы пахли кокосом — как чёртов пляж. И теперь, несмотря на то, что её внешность темна, как грех, она пахнет так, будто это чья-то сказочная мечта. Её груди стали полнее, чем я помню. Всё такие же небольшие, но для неё в самый раз. И, что самое странное, я снова хочу их почувствовать. У себя во рту. Я хочу трахнуть эту девушку. Боже, это полный пиздец. Я хочу трахать её до тех пор, пока она не сможет ходить, и я тоже, если уж на то пошло.

Джакс стаскивает с себя рубашку, затем брюки и хватает одну из девушек.

— Никому не интересно видеть тебя голым, Джакс, — кричу я, бросая в него подушку.

— Всего лишь миллиону человек, — отвечает он.

Прищурив глаза, наблюдаю, как девушки приносят мне виски, неразбавленный, и выпиваю его за одну секунду, пока они оглаживают моё тело так, словно оно сделано из самого драгоценного материала на планете.

Потолок номера украшен причудливым новомодным рисунком, мои глаза прослеживают завитки, но я думаю о её губах. О её рте. Я мог бы целовать её губы снова и снова. Она целуется так, словно её поцелуй может убить, а я, видимо, склонен к самоубийству, потому что снова хочу этот грёбаный поцелуй, так же сильно, как в юности.

Мне нравятся плохие вещи — выпивка, секс втроём, оргии, курево. Но самая плохая вещь, которую я когда-либо хотел, — это Пандора. Я хочу её так глубоко и сильно, будто хочу привязать себя к тонущему кораблю и позволить ему увлечь меня под воду. Поэтому, когда одна из девушек дёргает меня за рубашку и прижимается своим ртом к моему, в тот момент, когда она проводит языком по моим губам, я отстраняюсь и смеюсь над собой.

— Знаешь что? Пойду-ка я ещё немного помучаю Пандору, — отстраняюсь и застёгиваю молнию на джинсах.

— Кенна... — хором капризно надувают губы девушки.

— Ты куда? — спрашивает Лекс.

— Очевидно, обратно в ад. — Одна из камер следует за мной по коридору. Я останавливаю оператора Ноя и говорю ему: — Только не сейчас, друг.

— Мне нельзя входить в её комнату. Лео сказал, что это был единственный способ подписать с ней контракт.

— Ты сейчас правду говоришь? — Я пристально смотрю на него, осознавая удивительную истину, что спальня Пандоры — место, гарантированно защищённое от камер. — Превосходно. Она умна, эта женщина. И безумна. Держись от неё подальше.

— Как и ты? — фыркает он.

— Держись от неё подальше, — повторяю я. — Держись, блядь, подальше от неё и не ближе метра от меня.

Я несусь обратно по коридору и стучу в дверь. В глазке что-то мелькает — Пандора, похоже, заглядывает в него. Слышится стон. И, святое дерьмо, даже этот стон действует на мой член.

Стучу снова.

— Если понадобится, буду стучать всю ночь!

Дверь распахивается, и она...

Чёрт.

Её зрачки расширены, волосы распущены, и она в короткой футболке. Вынести это невозможно. Кровь бурлит в жилах. Я открываю рот, мой голос тих:

— Я так отчаянно тебя хочу.

Она кидает взгляд на камеру, затем на меня. Открывает рот, чтобы что-то сказать, снова видит камеру и говорит:

— Ты такая королева драмы.

— Говорит мне сама невинность? — парирую в ответ.

Она хмурится и порывается захлопнуть дверь прямо у меня перед носом, но я останавливаю её носком ботинка.

— Давай, Пинк, — говорю с бешено колотящимся сердцем и хватаю её за шею так, чтобы она смотрела мне в глаза. — Ты же хочешь этого, — настаиваю я. Не смею даже представить, что будет, если она пошлёт меня обратно в мою комнату. Неудача здесь не вариант. Тело напряжено, я изнемогаю от потребности погрузиться в эту женщину и трахать пока она не кончит. — Ты ведь тоже отчаянно хочешь меня, — шепчу я, массируя пальцами кожу её головы.

— А ты нет? Жалеешь, что поцеловал меня в кладовке? Но ты это сделал. Мы оба это сделали. И теперь не можем остановиться.

Её взгляд продолжает блуждать по моему рту, и это превращает нахождение здесь, с каменным стояком, всего в одном шаге от её комнаты, в самый невозможный подвиг за всё моё существование.

— А как же с твоим тройничком? — спрашивает меня Пандора, и по её голосу я слышу, что она сдаётся.

Действуй. Соблазни её, Кенна.

Я наклоняюсь в надежде, что Ной меня не услышит, и шепчу ей на ушко:

— Разумеется, я отказался от этого ради кое-чего лучшего.

— Да неужели? Нашлось предложение получше?

Протягиваю руку и провожу по розовой пряди в её волосах.

— Надеюсь на это.

— Ты мне даже не нравишься. — Она с большим усилием толкает меня в грудь ладошками, и на какой-то момент, поддаваясь ей, делаю шаг назад.

— Но твоему рту до сих пор нравится мой, и я даже не могу начать описывать, как сильно моему нравится твой...

Она захлопывает дверь у меня перед носом.

— Твою мать, — громко ругаюсь я и разочарованно провожу рукой по своей глупой голове.

Позади раздаётся приглушенный смех.

— Полный облом, Маккенна? — насмехается Ной, направив на меня камеру.

Нахмурившись, показываю ему средний палец.

— Тебе остаётся лишь наблюдать. А я буду практически жить в этой комнате, — указываю на её дверь, а затем, сердито вышагивая, возвращаюсь в свой номер, где у парней в самом разгаре закрытая вечеринка.

Кто-то трахается, кому-то делают минет, все пьяные, а я, блядь, абсолютно трезв. Одна из девушек склонилась над Лексом. Она подаёт мне знак, что я следующий. К хренам собачьим этот шум. Я шагаю в свою спальню, весь мой мозг заполнен мыслями о Пандоре. О её холодном взгляде. О тяжёлой двери у меня перед носом. Там в кладовке, её киска оказалась такой чертовски тугой, будто все эти пять грёбаных лет у неё никого не было, что я, нежданно-негаданно, стал ею одержим.

Мне нужно было уничтожить расстояние между нами, заткнуть её рот своим и сделать так, чтобы ни один из нас вообще ничего не мог вспомнить. Я в беспокойстве сжимаю и разжимаю кулаки. Потом пропускаю пальцы сквозь спутанные волосы, включаю воду в раковине и брызгаю немного на лицо.

Закрываю глаза и представляю, как она подползает к изголовью кровати, раздвигает передо мной ноги. Выдыхает моё имя, а я погружаю в неё язык и пробую сладкий мёд между её бёдер.

На хрен это дерьмо. Я не согласен на меньшее, и вдруг мне до потери сознания захотелось оказаться в этой комнате, — и я точно знаю, как туда попасть.

♥ ♥ ♥

НЕСКОЛЬКИМИ МИНУТАМИ ПОЗЖЕ я стучу в дверь Лео.

— Какого хрена, Кенна? — он распахивает дверь и жестом приказывает девушке оставаться в постели. Очевидно, она развлекала его.

— Ключ, — рычу я.

Так и вижу, как в тусклых глазах Лео вспыхивают денежные знаки; и, разумеется, мне не нужно говорить, в какую именно комнату.

Он ухмыляется и кивает.

— Только отведи её в свою комнату, чтобы камеры засняли ваши интимные игры, — инструктирует он.

— Напиши Санта-Клаусу письмо, Лео, и посмотрим, прислушается ли он к твоим просьбам.

Мой менеджер закатывает глаза, затем идёт в номер и роется в своих вещах. Ко мне в это время, завязывая на себе халат, подходит девушка.

— Привет, Кенна, хорошо выглядишь.

Возвращается с ключом Лео.

— Постарайся поскорее кинуть камерам кость.

— Если я сегодня что-нибудь и кину, так это задницу оператора из окна десятого этажа.

Я иду по коридору, открываю эту грёбаную дверь и распахиваю настежь. Свет приглушён, и в комнате царит полная тишина.

Пандора лежит на кровати, раскинув руки и ноги, лицом вниз. Когда я вижу её длинные ноги, нежную бледную кожу, выглядывающую из-под футболки, у меня сжимается грудь. Она спит крепко, как мёртвая, голова откинута в сторону, её тёмные волосы будто созданы для моих пальцев. Прежде чем успеваю дважды подумать, я сбрасываю с себя одежду и забираюсь к ней в постель. Совсем как в старые добрые времена. Демоны, которые терзали меня всю ночь, рядом с ней успокаиваются и позволяют расслабиться. Я притягиваю Пандору к себе.

Она вздыхает во сне, её тело ищет моего тепла.

Эта девушка так идеально мне подходит; и всегда мне подходила.

Когда-то мы оба были девственниками. Можно было бы ожидать, что в наш первый раз будет неловко, но — нет. Ощущение было такое, будто меня накрыл шторм. Потрёпанный и разбитый изнутри на подсознательном уровне, я так и не оправился. Когда всё закончилось, она тихо плакала в моих объятиях. Я чувствовал себя таким же сломленным, как разрушенное до основания здание. Мы оба потеряли контроль. Я не знал, что делать, не знал, что сделал не так, и как всё исправить.

Сейчас я чувствую то же самое.

Тогда я ждал, что Пандора объяснит такой взрыв эмоций, хотя она была девушкой, которая обычно их не проявляет. Когда она взяла, наконец, себя в руки и вытерла слёзы, я поцеловал её, сказал, что люблю, и спросил: «Ты ведь любишь меня, правда? Правда, Пандора?».

За те два года, что мы встречались, она ни разу не сказала, что любит меня.

Да уж, не думаю, что эта девушка вообще способна кого-то любить.

Не понимаю, почему эти воспоминания давят на меня именно сейчас. Они не вызывают ни гнева, как обычно, ни печали и разочарования. Я влюбился в девушку, которая никогда не сможет полюбить меня в ответ. Чёрт возьми, я больше не хочу признаний в любви. У меня больше нет такого желания. Нет больше тех чувств, которые много лет назад она заставляла меня испытывать.

Но смогу ли я когда-нибудь её забыть?

Я тяжело вздыхаю.

Когда она увидит меня утром в постели рядом с собой, то, наверное, даст мне по морде. Синие яйца и фиолетовый фингал под глазом — вот каков удел парня, который рискнёт связаться с этой девушкой. Но на хрена мне все эти заморочки? Вообще-то, это совсем не моя проблема.

Моя проблема в том, что я, кажется, никогда не смогу найти способ заставить эту девушку впустить меня в свою душу.

— Я только хочу обнять тебя, хорошо? Без глупостей, ладно? — шепчу ей на ухо.

Мне кажется, она кивает и шепчет:

— Хорошо.

И хотя я не уверен, на самом ли деле она так ответила или это всего лишь моё воображение, я обвиваю рукой её талию и крепко прижимаю к себе.

7

ВНУШИТЕЛЬНАЯ ДОЗА РЕАЛЬНОСТИ

Пандора

Я просыпаюсь и вижу, что поперёк моей гостиничной кровати, во всей своей мускулистой красе, растянулся Маккенна. И тут на меня лавиной обрушивается суровая реальность. Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, что... Я позволила ему остаться на ночь?

Стону и хлопаю себя ладонью по лбу. Чёрт. Почему, почему, ну почему он подавляет мою силу воли? Матрас скрипит, когда Маккенна начинает ворочаться в постели и протягивает руку, что-то бормоча во сне. По-видимому, ищет меня. Я быстро откатываюсь в сторону и ошарашенно наблюдаю, как его рука опускается на подушку.

— Маккенна, — шиплю, пихая его ногой в бок. — Маккенна!

Он переворачивается и садится. Слава богу, одеяло прикрывает его тело ниже талии, потому что, если я увижу ещё хоть кусочек обнажённой плоти, то могу взорваться от разливающегося внутри жара. Маккенна приподнимается на руках, от чего мышцы напрягаются, и я чувствую, что краснею ещё сильнее. Его рот такой же совершенный и щедрый, как и вчера, сонные глаза прекрасны, он моргает, чтобы привыкнуть к свету. А потом замечает меня. Взгляд его по утрам мягче, не такой острый и пугающий, почти... нежный. Игриво мерцающий.

И слишком поздно я понимаю, почему он, чёрт возьми, ухмыляется. Моя футболка задралась, выставив напоказ трусики. Маккенна одним быстрым движением притягивает меня к себе.

— Ну-ка, ну-ка, кое-кто проснулся очень голодным этим утром, — говорит он сонным голосом, оглядывая меня, и я хватаю подушку, чтобы прикрыться.

— Я не голодна.

— Я говорил о себе. Иди сюда.

— Нет, Маккенна! Ну же. Убирайся из моей комнаты. Сказала же тебе. Уходи!

Маккенна ухмыляется и встаёт, и пока направляется в ванную, я, красная от смущения, отбрасываю подушку и одёргиваю футболку. Ему хватило всего минуту, чтобы вернуться. Недостаточно, чтобы успеть расчесать пальцами спутанные волосы. Если бы я обращала на это внимание и меня заботило, что подумает этот придурок. Ещё чего.

Его взгляд пробегает от щиколоток вверх по всей длине моих ног, от подола футболки к шее, затем останавливается на моей голове.

— Оставь свои волосы в покое, они выглядят нормально, — хрипло говорит Маккенна, подходя и нависая надо мной.

Он смотрит на меня сверху вниз с неприкрытой потребностью, и от этого по телу разливается жар. Что не так с ним? Или с нами?

— Всё в порядке, — бормочет он.

— Я сказала это вслух? — со стоном произношу я.

— Ты весь вечер была... очень голосиста. Мне это очень понравилось.

Боже. Мне это всё приснилось. Мне приснилось... я даже не уверена, что именно. Я снова вспомнила то, что случилось в кладовке. Вспомнила, что мы лежали в постели. Что Маккенна попытался меня поцеловать, а когда я отвернулась, он прошёлся тысячью трепетных поцелуев вверх и вниз по моей шее.

Эти воспоминания заставляют меня густо покраснеть. Что между нами случилось ночью. Судя по тому, каким голодным взглядом он на меня смотрит, я думаю, что ему очень сильно хотелось оказаться внутри меня. Слава богу, я ему не позволила. Маккенна касается пальцем ворота моей футболки, затем наблюдает за мной, медленно проводя им вверх по шее, а затем большим пальцем ласкает мои губы. Несмотря на то, что Маккенна ослабил хватку и физически не удерживает меня, я чувствую себя в ловушке. Один только его взгляд удерживает меня на месте.

С таким же собственническим блеском в глазах он смотрел на меня в те времена, когда был моим парнем. Моим тайным парнем, о котором не знал никто... кроме меня. И, в конечном итоге, моей матери.

Но пока это продолжалось, мы прятались в школьной кладовке, где хранил свой инвентарь уборщик, и целовались так, что я едва могла ходить и шла в класс на подкашивающихся ногах, с его вкусом во рту и с одеждой, пропахшей запахом его мыла.

И сейчас я борюсь с желанием понюхать его шею. Это настоящее сражение с самой собой — просто стоять не двигаясь, обводя взглядом каждую черту его мужественного лица, когда так хочется, чтобы мои пальцы сделали то же самое. Все годы уносятся прочь.

Искры между нами такие же, как в старые добрые времена, когда я была центром галактики Маккенны. А все девчонки в школе с вожделением смотрели на него, когда он проходил мимо моего шкафчика и глядел только на меня. Иногда, когда коридоры были достаточно пусты, он быстро наклонялся ко мне и целовал каждую частичку моего тела, от пальцев ног до мочки уха. Мне становилось жарко, и местечко между ног начинало болезненно пульсировать.

Слишком легко я вспоминаю, как возвращалась домой и визжала от счастья.

Я — и визжала.

Включала песни о любви только для того, чтобы услышать слова, которые он мне говорил, и вспомнить то, как он ко мне прикасался. Я принимала душ, ела и ложилась спать, думая о Маккенне Джонсе…

Но глубоко внутри чувствовала, что меня потихоньку отравляли ожесточённость матери и неверность отца. Я сдерживала свои чувства — скрывала их от матери, чтобы та не забрала у меня Маккенну. Но поскольку мне не хотелось его терять, потому что было страшно, что всё это ненастоящее, я и от него скрывала свои чувства, и теперь уже привыкла ничего не говорить. Воздерживаться от проявления сильных чувств.

Почему мне кажется сейчас, будто я вот-вот взорвусь?

— Не надо, Кенна, — выдавливаю из себя, когда он большим пальцем раздвигает мои губы. Маккенна стоит опасно близко — его рост, его ширина, его мощь, его сногсшибательная сексуальная привлекательность пугают меня до чёртиков.

Он порочно ухмыляется и поглаживает рукой моё бедро.

— Почему нет?

— Потому что этого не будет, — говорю я чуть дыша.

— Нет, будет, — его ухмылка говорит, что определённо так оно и будет.

Он тихонько похлопывает меня по заднице, а бесцеремонное прикосновение его губ доводит меня до кипения. Кем он себя возомнил? Неужели он думает, что из-за того, что мы по ошибке поцеловались, он станет разыгрывать из себя моего парня? Я рычу и отталкиваю его руку, на что Кенна хихикает и направляется обратно в ванную.

О боже, не могу поверить, что позволила ему коснуться себя в той чёртовой кладовке его грязными лапами и остаться на ночь!

Немного погодя я слышу, как включился душ, слышу звук воды, бьющей по его восхитительной мужской плоти. Затем он начинает напевать мелодию, которую я никогда раньше не слышала. Помню, как он делал это, когда мы были подростками, и у меня сжимается грудь. Боже, нет, не смей думать о тех моментах. Это больно. Действительно, больно. Вспомни лучше о плохом. Когда он ушёл. Когда бросил меня одну после того, как заставил нуждаться в нём и поверить, что я не смогу жить без него.

Не желая погружаться в воспоминания, хватаю свой телефон и сосредотачиваю мысли на Мелани.

Она, наверное, сейчас в офисе, скучает по восхитительно ужасной утренней компании, то есть по мне.

Я быстро написала ей сообщение.

Я: Я его поцеловала

С каждой секундой, пока я жду её ответа, чувствую себя всё хуже и хуже, не только из-за инцидента в кладовке, но и из-за того, что заснула с ним рядом. А когда проснулась, этот ублюдок практически прижимал меня к себе.

Мелани: Что?

Я: Я поцеловала этого ублюдка! Он остался на ночь. О боже!!!!! Это самоубийство!

Мелани: Почему? Он был в восторге? Знаешь, говорят, что там, где когда-то горел огонь...

Я: Ему всегда нравились поцелуи, и он использовал меня в своих эгоистичных целях, но я тоже была эгоисткой.

Мелани: Так в чём проблема?

Я: Проблема в том, что он станет думать, что ПОБЕДИЛ!

А так и будет. Маккенна действительно станет так думать, потому что у него настолько большое эго, что удивительно, как он помещается в эту комнату. Как мне объяснить счастливой, беззаботной и наивной Мелани, что, когда придурок разбивает тебе сердце, ты не можешь позволить ему снова овладеть им, ты не можешь позволить ему снова прикоснуться к тебе. Только я собираюсь продолжить, как она пишет:

Мелани: Послушай, Малефисента, если он ведёт себя как придурок, позволь мне попросить Грейсона прислать кого-нибудь немножко подпортить его внешность.

В изумлении моргаю.

Я: Мелани, твоя новая кровожадность меня пугает

Мелани: Уууууууу! :)

Мысль о том, что кто-то может причинить Маккенне боль, вызывает у меня тошноту. Только я могу делать ему больно. Чёрт возьми!

Отбрасываю телефон в сторону и делаю глубокий вдох и выдох, вспоминая приёмы управления гневом. Затем заставляю себя подумать о Магнолии и матери.

Мэг.

Я оставила мою бедную Мэг наедине с матерью, которая ещё менее жизнерадостна, чем я, поэтому была полна решимости найти выход и скопить грёбаные деньги, чтобы иметь немного свободы в будущем, для себя и для Мэг. Сближение со мной означало осознание Маккенной того факта, что бросить меня было самой большой ошибкой в его жизни. И как я планировала это сделать? Снова завязать с ним отношения?!

Мы не можем близко общаться. Мы не можем быть друзьями — и особенно между нами не может быть секса по дружбе.

Или может?

Нет, не может, потому что я слишком слаба, чтобы пережить это второй раз. Потому что, даже если между нами снова возникнут чувства, всё это будет не по-настоящему, когда он узнает, какие секреты я скрываю. Если в тебя один раз ударила молния, и ты выжил, — тебе повезло, но второй раз ты не выживешь. Однозначно.

Как дать ему понять, что кладовка и проведённая в одной постели ночь не делают нас друзьями?

Вспомнив, его слова, сказанные в автобусе, о том, что у меня есть шанс искупить свою вину песней, хватаю ручку и начинаю писать. С каждой секундой меня всё сильнее охватывает азарт. Я так увлечена, что, кажется, будто пишу слова не на листе бумаги, а высекаю их на камне.

Немного времени спустя Маккенна выходит из душа с таким самодовольным видом, будто уже меня получил. Да, он хорош. Мокрый, по золотистой коже стекают капельки воды. Серебристые глаза смотрят на меня, молча оценивая — он как будто чувствует в воздухе перемену. Что ж, по крайней мере, он умён.

С фальшивой улыбкой подхожу к нему и протягиваю лист бумаги.

— Твоя песня.

Его брови удивлённо взлетают вверх, затем он читает слова вслух.

Рот Маккенны

Выплёвывает абсолютную ложь

Помои вкуснее

Он смотрит на меня с чистым, нескрываемым весельем.

— Серьёзно? — подначивает он.

— Продолжай, — шиплю сквозь зубы.

Чувствую запах его шампуня. Ненавижу.

Он продолжает читать.

Ослиная задница слаще

Я ненавижу рот Маккенны

И его грёбаную ложь

Он может поцеловать меня в задницу

И это будет вкуснее, чем его хренов рот

Маккенна опускает листок бумаги, и, прежде чем я успеваю это осознать, хватает меня сзади за шею и целует прямо в губы. Затем отстраняется и, не переставая ухмыляться, проводит костяшками пальцев по моим влажным губам.

Я вытираю рот, чтобы избавиться от покалывания, которое оставляет его прикосновение.

— Я ещё не закончила. Просто подумала, что тебе, возможно, захочется уже начать писать музыку, — говорю я, хмурясь.

— Зачем тебе я, если у тебя у самой всё на мази, детка? Просто используй для своего шедевра саундтрек из фильма «Челюсти».

— Перестань целовать меня каждый раз, когда тебе этого только захочется, Кенна.

— Перестань открывать рот и пихать в меня язык, когда я это делаю, Пинк.

— Я не... тьфу, — показываю Кенне средний палец, и мне становится невыносимо жарко, когда он направляется к двери, забрав с собой мою песню.

— Спасибо, — улыбается он так, словно это любовный сонет. — Рад видеть, что ты снова составляешь списки.

— Это не чёртов список.

— Ну, это и не совсем песня, Пинк.

Подавляя желание пнуть дверь, когда он уйдёт, я решаю остыть и пойти принять ванну.

— Ненавижу, — бормочу я, пока раздеваюсь, просто чтобы выбросить ситуацию из головы.

Но хуже всего то, что я начинаю сомневаться, действительно ли именно это я имею в виду.

♥ ♥ ♥

ПОСЛЕ ВАННЫ падаю на кровать, и мне становится спокойнее. Покрывала смяты. В комнате немного пахнет им. Я позволила запаху... обнять меня? Зачем я это сделала? Я ведь почувствовала, как он проскользнул следом за мной. Почувствовала, как под его весом прогнулся матрас, а затем почувствовала его тёплые мышцы и обнявшие меня руки. Я притворилась, что ничего не заметила, потому что не хотела, чтобы он уходил.

Со стоном закрываю лицо руками.

Боже. Что я наделала?

Я не позволю ему проникнуть сквозь мои стены — защитные слои, на восстановление которых у меня ушли годы. Но я уже в двух шагах от самого болезненного момента своей жизни, и сейчас чувствую себя слишком помятой. Как и кровать, в которой он со мной спал. В грудь вползают растрёпанные чувства, но я пытаюсь воспрянуть духом и думать о будущем, которое со всеми этими деньгами может быть у Магнолии.

Сажусь, смотрю на часы, затем вспоминаю расписание Магнолии. Поскольку сейчас лето, она, наверное, должна быть дома.

Набираю номер со своего мобильного и когда слышу её тихий голос, вся моя боль и замешательство стихают.

— Я скучаю по тебе, Пэнни, и у меня набралось тридцать восемь дел, которыми мы займёмся, когда ты вернёшься! — объявляет она.

— Ух ты, мне не придётся сидеть без дела, да?

— Да-а-а-а! Угадай, что под номером тридцать три?

— Хммм. Давай сейчас посмотрим... — Я притворяюсь, что размышляю до тех пор, пока не слышу, как она начинает чуть ли не пыхтеть. — Мы весь день будем валяться в пижамах и играть в настольные игры.

— Нет! Мы сделаем киоск с лимонадом и станем продавать апельсиновый сок.

— Что? Эй, подожди. Нельзя продавать апельсиновый сок в лимонадном киоске — это должен быть апельсиновый киоск.

— Нет можно! Почему нет?

Я так вымоталась прошлой ночью, что даже утром не могу нормально соображать. Поэтому иду на попятную.

— Ладно, ты права. Давай нарушим правила. Все, кто продаёт лимонад в киоске с лимонадами, не обладают таким творческим потенциалом, как мы.

— И мы добавим в апельсиновый сок воды, чтобы продать больше.

— Что? Нет, о, нет, нет. Здесь я подвожу черту, Мэг. Мы не будем разбавлять апельсиновый сок. Так делают только законченные преступники.

— Преступники!? Я хочу стать с тобой преступницей! — визжит она, а я улыбаюсь, словно дурочка, слушая как Мэг начинает рассказывать мне о том, что она сделала, и пялюсь на свой браслет. Браслет украшен маленькими подвесками из драгоценных камней, яркими и прочными по текстуре. Они должны защищать всех моих близких от зла. Я никогда не просыпаюсь по утрам, не потерев его.

Мне не нравится, что Маккенна заставил меня забыть об этом. Поэтому я провожу большим пальцем по камням, это простое движение расслабляет меня так же, как это делает Магнолия.

Я и не подозревала, что сегодня утром мне особенно понадобится всё моё спокойствие.

♥ ♥ ♥

ИТАК, ЕСТЬ ПЛОХИЕ новости. Неудивительно. Я ожидала, что эта поездка от начала и до конца будет катастрофой, поэтому не должна впадать в полную панику. Я уже проснулась с Маккенной в своей постели, и что же теперь? А теперь шоссе между штатами закрыто из-за строительства, и всегда расторопный Лайонел зафрахтовал самолёт, чтобы доставить нас всех в нужное место. Но опять же, это не просто плохие новости.

Это катастрофа.

Я не очень тактильный человек, но во время полёта мне отчаянно необходимо держать кого-нибудь за руку, — отчаянно в том смысле, что когда-со-мной-нет-Мелани-Брук-Кайла-моей-матери-или-Магнолии-я-боюсь-что-оторву-подлокотник-или-сделаю-ещё-что-нибудь.

Но... нужно расслабиться... Ведь у меня есть лекарства, верно?

А лекарства правят миром, так что...

Слава богу, что ещё не пришлось ехать вдвоём с Маккенной в аэропорт. Я села в тот же автобус, что и команда подтанцовки, мы сразу же тронулись в путь, и у Лайонела не было времени возразить. Правда, там меня наградили достаточным количеством завистливых взглядов, чтобы обеспечить пожизненное невезение — но, в принципе, мне и так не очень-то по жизни везло, так что я даже не заметила бы разницы.

Как только мы вваливаемся в аэропорт, близнецы-Викинги не сводят с меня глаз. На их лицах больше любопытства, чем враждебности, и я теряюсь в догадках, что мог рассказать им обо мне Маккенна.

Эта девчонка не только хорошо бросает помидоры, но я ещё и «сорвал её вишенку», когда ей было семнадцать...

— Привет, — наконец произносит один из них.

— Привет, — повторяет за ним другой.

Сейчас они оба ухмыляются, крупные и светловолосые, и хуже всего то, что, как и у Маккенны, у них, по слухам, тоже есть мозги. От одежды, которую они носят, до тщательно продуманного внешнего вида, с которым они появляются перед папарацци, Crack Bikini — это до мелочей продуманный товар. Парики Маккенны, цепи Викингов, татуировки и кольца в сосках — всё это часть образа, хотя сегодня на Маккенне чёрная футболка, джинсы, кепка на коротко стриженой голове и авиаторы. Близнецы тоже в футболках из тех, что носят рок-звёзды. На шее Джакса висят цепи, а у Лекса — чокер с шипами.

— Удостоверение личности? — просит Лайонел, я передаю документ, и он отправляется к стойке регистрации.

Маккенна присоединяется к парням, они смотрят в мою сторону. Все трое.

Ненавижу, как на меня воздействует его аура. Маккенна единственный человек в этом мире, от присутствия которого я действительно ощущаю прилив адреналина. У него есть способ заставить меня чувствовать себя переполненной энергией — как будто моё собственное тело, когда он рядом, вырабатывает дополнительные гормоны.

Джакс разглядывает меня, насмешливо скривив губы.

— Знаешь, Кенна не так уж много нам о тебе рассказывал.

Мой взгляд скользит к Маккенне, я вижу, что он не улыбается, а пристально наблюдает за мной, и от этого внутри у меня почему-то всё ухает вниз.

— Кроме того, что я сучка? — язвительно замечаю я.

— Не в таких выражениях, — смеётся Лекс.

— Ну, высокий, мрачный, злой — и это только часть его обаяния. Не так ли?

Они ухмыляются, а я бросаю взгляд на Маккенну, и у меня снова скручивает живот, когда я вижу, что он смотрит на меня так, словно что-то интенсивно обдумывает в голове. Лайонел возвращается с моим билетом, и внезапно всё становится реальностью.

Этот полёт становится реальностью.

Ни за что не позволю себе быть перед Маккенной слабой и уязвимой, но, когда мы направляемся к нашему выходу на посадку, моя нервозность стремительно взлетает до небес.

Остро ощущаю, что он молча идёт рядом со мной с ленивой развязностью. На тысячу процентов рокер-плохиш. Украдкой взглянув на него, замечаю татуировку на предплечье, тысячу кожаных браслетов на запястье и серебряное кольцо на большом пальце. В голове проносятся воспоминания об этом кольце на моей коже, когда в кладовке мы чуть не зашли слишком далеко.

И что значит эта татуировка?

Несколько мужчин в чёрных костюмах идут вместе с группой и пытаются удержать людей подальше от главного трио. Парни всегда были единым целым — как два яйца и член.

— У тебя там всё в порядке? — спрашивает меня Маккенна.

— Пижон.

Расслабься, Пандора. Просто прими таблетку, выпей виски и вырубись.

Повторяю это как мантру, пока мы поднимаемся на борт. Запах салона самолёта вдруг вызывает приступ удушья.

Маккенна разговаривает с ребятами. Лайонел приветствует меня широкой улыбкой и быстро проводит в первый класс. Группа девушек с подтанцовки начинает болтать с парнями. Пристраивая свою сумку в отделение над головой, наблюдаю за Маккенной. Всем парням, похоже, наскучили разговоры, но только не Маккенне. Ооо, нет, только не бабнику Маккенне. Он улыбается и поддразнивает девушек, мимолётом касаясь их рук.

Боже, он невероятен.

Нахмурившись, опускаюсь на своё сиденье, глубоко вдыхая и выдыхая и молясь о мягкой посадке. Проверяю — уже в десятый раз за сегодняшний день — коробочку с таблетками у себя в кармане. Если кусок металла может летать, то и я могу летать на нём, и, как говорят, это безопасно.

Но когда я пристёгиваюсь ремнём безопасности, вспоминаю, как погиб мой отец. Вот именно так. Представляю, как самолёт накреняется и падает. Как отец цепенеет. Думая о матери, обо мне. А остальные, кричали ли они? Этот страх рос во мне с каждым годом сильнее, по мере того как я расставалась со своей наивностью и становилась циничнее и, в то же время, более ранимой и, следовательно, более осторожной. Страх внутри кипит и накатывает, я пытаюсь перестать думать о том полёте. О том, что последнее прощание моего отца было настоящим прощанием. О том, что никто не выжил.

Мы с мамой увидели катастрофу в вечерних новостях ещё до того, как поняли, что на том борту был мой отец.

— О боже, — выдохнула мама, когда мы обе смотрели на изображения искорёженного самолёта среди сирен, носилок и обломков.

Она проверила свой телефон.

— Самолёт твоего отца скоро должен приземлиться, — сказала она. — И нас ждёт милый семейный ужин.

Я проверила свой телефон, потому что обещала Маккенне встретиться с ним в доках.

Мама расхаживала взад-вперёд. Она никогда раньше не вела себя так. Меня охватило чувство страха. Нечто подобное чувствуешь, когда видишь, как эти тёмные тучи заволакивают солнце, закрывая его от твоего взгляда. Когда зазвонил телефон и мама ответила, я всё поняла.

Она начала плакать. Я тоже заплакала.

— Он был на борту. Он был на борту вместе со своей помощницей. Он летел не из Чикаго, а возвращался с Гавайев.

— Что? Почему?

— Потому что... — мама вытерла слёзы, и все эмоции с её лица исчезли. — Потому что он нам лгал.

Когда люди начали узнавать, что мой отец погиб, телефон стал звонить без остановки. Я понимала, что разговоры шли не только об этом, но и о том факте, что он был со своей помощницей.

Я выскользнула из дома, опоздав на час, и побежала в темноту, а потом увидела на улице фигуру своего парня, который наблюдал за моим домом, как будто хотел убедиться, что со мной всё в порядке, зная, что он не может туда войти.

— Кенна! — Я бросилась к нему, пытаясь сдержать слезы. — Этот рейс. Он был там. Отец летел тем рейсом.

— Шшш, — укачивал меня он. Моё надёжное убежище. Я закрыла глаза и прижалась к нему. — Он лгал нам. Он всё это время нам лгал.

— Мне так жаль, — прохрипел Маккенна, целуя мои веки. — Я всегда буду рядом с тобой. И никогда не буду тебе лгать...

Стюардесса объявляет, что собирается закрыть дверь самолёта, я резко выпрямляюсь. Музыканты летят сзади, вокалисты впереди. В салоне полно свободных мест — чёрт возьми, они зафрахтовали весь самолёт. Джакс садится на одно место и кладёт свои вещи на пустое сиденье рядом с собой, а Лекс занимает другое. Маккенна разговаривает с двумя стюардессами. Кепка надета козырьком назад — он всегда, когда так её носит, выглядит молодо и привлекательно. Выглядит так, как раньше... когда ему было семнадцать.

Я пытаюсь успокоить свои нервы и пугаюсь, когда он плюхается на сиденье рядом со мной, снимает кепку и засовывает её в кармашек впереди стоящего кресла, как будто там не было тысячи и одной бактерии. Маккенна поворачивается ко мне, всем своим весом опираясь на подлокотник. Неужели у него на роду написано мучить меня?

— Ты заблудился? Здесь дюжина свободных мест, — говорю я.

Он пристально смотрит на меня.

— А я хочу это.

Качаю головой, достаю из кармана переднего сиденья небольшую инструкцию и начинаю её листать. Я не лишусь перед ним рассудка. Ни. За. Что. Но всё же я остро реагирую на окружающие меня посторонние звуки. Шарканье ног. Шум двигателя. Щелчок захлопнувшейся двери самолёта, его дыхание.

Его дыхание.

Я сосредотачиваюсь на нём и пытаюсь выровнять своё дыхание, стараясь дышать в унисон с ним и всё время надеясь, что он этого не заметит. Я могла бы использовать его, чтобы расслабиться. Или отвлечься.

Вскоре нам предлагают напитки. Я достаю свою коробочку с таблетками и незаметно прячу её в ладони, пока Маккенна разминает длинные ноги.

— Виски, сладкая. И девушке то же самое, — указывает на меня Маккенна, затем откидывает спинку кресла и вытягивает ноги. В инструкции говорится, что во время взлёта спинка кресла должна находиться в вертикальном положении, но ему явно на это наплевать.

Маккенна никогда со мной не нянчился. Даже когда мы были детьми. Всегда обращался со мной как с равной. Я редко плакала, но когда это случалось, он просто терпеливо ждал, когда я перестану. Если падала, он поднимал меня и вёл себя так, будто это пустяк и из-за этого не стоило плакать, вот я и не плакала. Он знал, что у меня были проблемы с выражением эмоций, и когда умер мой отец, я полностью их заблокировала. Вообще перестала плакать, и Маккенна относился к этому с пониманием.

Я так думаю.

Он никогда не настаивал, чтобы я об этом говорила. А сейчас пристально смотрит на меня, и я вижу, что он пытается оценить ситуацию, без жалости и явно без намерения со мной нянчиться, поэтому я выпаливаю:

— Я до сих пор ненавижу самолёты.

В его глазах появляется озабоченный блеск.

— У меня для тебя есть идея. Скажи Лайонелу, чтобы он шёл на хрен, и выходи из самолёта. И забудем об этом.

У него самое серьёзное выражение лица, и на пару мгновений я даже задумываюсь об этом. Мы целовались в кладовке, а прошлой ночью, когда он меня обнял, я притворилась спящей. Сегодня всё кажется очень неловким. Мне на самом деле не хочется подвергаться искушению встречаться с ним целый день, каждый день, на протяжении более чем трёх недель. Но эти деньги могли бы обеспечить мне независимость, а Магнолии — надёжное будущее.

— Я не отступлю. Поскольку подписала бумаги. Как я уже говорила тебе, я бедна, и меня можно купить, — ворчу я.

— Тогда я разочарован. Если мне кто-то и казался равнодушным к земным благам и всему мирскому, так это ты.

— Говоришь как придурок, который купается в долларах.

Маккенна подносит свой стакан с виски к губам, и я понимаю, что он протягивает мне ещё один стакан. Я беру его из его рук, следя, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. Однако он двигает пальцем, специально, чтобы это наверняка случилось.

Я хмурюсь. Он улыбается. Как будто знает, что от этого мимолётного прикосновения по моей крови от вен к капиллярам пробежал ток.

С противоположного ряда кресел Лайонел смотрит на меня так, словно всерьёз в меня влюблён, а потом, к сожалению, самолёт начинает двигаться. Понятия не имею, сколько времени нужно, чтобы таблетка подействовала, но лучше её уже проглотить. Я так нервничаю, что от напряжения не могу пошевелиться.

Папа. Представляю его в таком же кресле, как и это. Полёт проходил при идеальных условиях, но он так и не долетел. Когда нам позвонили, я пялилась в тетрадь, делая домашнюю работу.

— Хочешь об этом поговорить? — тихо спрашивает Маккенна.

— Только не с тобой, — бормочу я, хватая и пролистывая каталог, а потом засовывая его обратно в карман переднего сиденья. Сейчас, когда я не в лучшей форме, хочется, чтобы Маккенна просто ушёл.

— Пожалуйста, уходи, — выдыхаю я.

— Позволь мне быть с тобой рядом, пожалуйста, — говорит он. В его голосе нет насмешки. В глазах — ничего, кроме искренности.

Стены крепости, охраняющие мои эмоции, становятся мягкими, и это пугает меня так сильно, что я почти умоляю:

— Нет. Пожалуйста. Уходи.

Какое-то время мы играем в гляделки.

И на мгновение мне кажется, что я проиграю.

Затем он бормочет:

— Можешь рассчитывать на меня, Пандора.

Прежде чем я успеваю напомнить ему, почему больше этого не делаю, он отстёгивает ремень безопасности, встаёт и идёт по проходу к другому креслу.

Мне так хочется вернуть его обратно. Вот почему говорят, что нужно быть осторожным в своих желаниях.

В тот момент, когда он уходит, я оплакиваю утрату. Утрату его. Вызывающего, волнующего и одним только своим присутствием приводящего в бешенство.

Он знает, как умер мой отец. Что он был в командировке, и самолёт разбился. Как в кино и в самом страшном твоём кошмаре. Он был со своей помощницей. Не по делам. Я потеряла своего отца в тот же день, когда моя мать поняла, что он её предал. Нас предал.

С другой женщиной.

Я не могла горевать, потому что моя мать считала, что я её предаю. Потому что он предал её. Единственной эмоцией, с которой она была согласна, был гнев. Если у меня начинал дрожать подбородок, моя мать моментально выходила из себя: «Не смей из-за него плакать! Он меня бросил! Он нас бросил!». Поэтому я всегда старалась держать рот на замке и никогда не плакала. Но гнев — другое дело. Мне было позволено злиться. Сколь угодно много. И когда Маккенна меня тоже бросил, гнев — это единственное, что мне осталось.

Самолёт выруливает на взлётную полосу, мои нервы оголены до предела. Я прислушиваюсь к звуку ревущих двигателей, звону льда в бокале Маккенны за несколько сидений от меня. Его запах, до сих пор витающий около пустующего сиденья, странным образом меня успокаивает.

Кладу таблетку в рот, беру стакан с виски и выпиваю его залпом.

Один из операторов стоит впереди, наблюдает за мной и двигает свою камеру. Когда самолёт останавливается у края взлётно-посадочной полосы, я сглатываю и таращусь в иллюминатор, впившись ногтями в сиденье. Чувствую направленную на меня камеру, и вдруг слышу голос, бормочущий: «Дай ей грёбаный перерыв и найди себе какую-нибудь другую цель», а затем жилистое, крепкое тело Маккенны плюхается со мной рядом.

— Предположим, он действительно упадёт, — говорит он.

— Прости? — гневно шиплю я.

— Предположим, самолёт не сможет подняться и упадёт. — Он вздёргивает бровь, глядя на меня.

Я смотрю на него свирепым взглядом, но Кенна остаётся спокойным, его глаза блуждают по моему лицу.

— Я был бы не прочь умереть сегодня.

— И я. Мой отец умер так же. Это худшая смерть, какую только можно вообразить.

— Хуже всего умереть в одиночестве, когда некому было бы выслушать твои последние слова. Или утонуть, что могло бы...

— ЗАТКНИСЬ!

— Возьми меня за руку, Пинк, — протягивает он мне ладонь.

— Спасибо, но нет.

— Отлично. Бой на больших пальцах?

— Боже, ты такой ребёнок.

— А ты трусиха. Ну же, чёрт возьми, используй меня для чего-нибудь. Хочешь бой? Отлично. Хочешь подержать меня за руку? Ещё лучше. Не уверена? Держу пари, ты не сможешь прижать мой большой палец своим, как бы ни старалась.

Стиснув зубы, я сжимаю его руку, потому что знаю — и он знает, — что мне отчаянно нужен этот контакт. По телу пробегает дрожь, и я жалею, что у меня нет сил отказать ему, но меня трясёт. И он кажется сильным. Как будто с ним ничего не может случиться.

Мой парень.

Мой бывший.

Единственный парень, с которым у меня был секс. Которого желала. И которого всегда любила.

Он берёт меня за запястье и тянет.

— Двигайся поближе, — настаивает он. Нежность в его глазах заставляет стены вокруг моего сердца дрожать.

— Зачем? Мы играем большими пальцами, а не языками, — защищаюсь я.

— Теперь уж точно, — снова улыбается Маккенна, и улыбка у него нежная. Даже хватка на моей руке, шепчущий голос звучат нежно. — Сядь ближе, Пинк.

Я прищуриваю глаза и придвигаюсь ближе.

И тут он прижимает мой большой палец своим, и я понимаю, что он меня обманывал. Маккенна злобно хихикает, и я даже не могу возразить, потому что в этот момент самолёт взлетает. Я делаю глубокий вдох и смотрю в окно на проносящуюся под нами землю. Пару минут я пытаюсь успокоиться, но это практически невозможно. Моя рука всё ещё в руке Маккенны, но вместо того, чтобы прижимать мой большой палец, он его гладит.

И это кажется таким неправильным и в то же время правильным, боль глубоко внутри так сильна, а Маккенна так нежен, что я, наверное, прямо сейчас смогла бы выдержать падение самолёта, но не его руку на своей.

— Отпусти, — прошу я.

Маккенна отпускает меня, и по его лицу пробегает странный проблеск жалости или печали.

— Просто расслабься, — говорит он.

Я крепко зажмуриваю глаза. Его голос делает со мной что-то невообразимое.

— Иди сюда, малышка, — вздыхает он.

— Сказал волк ягнёнку. Не называй меня малышкой, — шепчу я и отказываюсь повиноваться, засовывая руку под бедро и остро ощущая каждый разделяющий нас сантиметр.

Он наклоняется ко мне.

— Ты кто угодно, только не ягнёнок.

Наши взгляды встречаются, и всё в нём, от его голоса до запаха и глаз, выбивает меня из колеи до такой степени, что мне хочется плакать и кричать.

Самолёт снова трясёт, и на нас надвигается пара отвратительных облаков. Перед глазами встаёт пелена тумана, душа от страха уходит в пятки. Я напряжённо вцепляюсь в сиденье, молясь, чтобы клоназепам подействовал. Если бы не Магнолия, мне, возможно, было бы наплевать на смерть. Но, кроме мамы, я — единственная, кто у неё есть. А мама — это... мама.

Бокал Маккенны снова полон. Я наблюдаю за его рукой каждый раз, когда он поднимает её, отпивает и опускает. У него волшебные пальцы. Когда-то он играл на пианино так, словно клавиши были продолжением его пальцев, но сейчас он рок-звезда. Маккенна всегда был плохишом, но он настоящий мужчина с настоящей любовью к музыке и звуку.

Таблетка начинает действовать, и мои глаза закрываются. Я на всякий случай заранее отворачиваюсь в противоположную сторону от того места, где он сидит.

Маккенна ничего не говорит.

Когда сознание начинает уплывать, я прижимаюсь к окну, чтобы быть уверенной, что моё плечо не касается его.

Я помню, как каждый день после обеда тайком выбиралась повидаться с ним. И было не важно, что моя мать работала на окружного прокурора. Не важно, что его отец был преступником. В тот день мы оба присутствовали в зале суда, и я уже тогда была безумно в него влюблена — сама до конца того не осознавая, и ни мать, ни даже сам Маккенна об этом не догадывались.

Я настояла на том, чтобы пойти в суд вместе с матерью, просто сказав ей, что мне хочется пойти. Она настороженно посмотрела на меня, но не смогла отказать. Я сидела снаружи на длинной скамейке, тесно прижавшись к нему. И слышала, что его отцу за торговлю наркотиками собирались дать много-много лет.

Может быть, мне не следовало подсаживаться к нему близко в тот день, когда назначили залог. Нас могли увидеть, но я ничего не могла с собой поделать. Маккенна сидел там один, уставившись на свои руки, в то время как его отец и моя мать были там внутри.

— Мне жаль, — сказала я.

— Мне тоже, — ответил он.

Маккенна поднял голову, я почувствовала силу его пристального взгляда, и мне показалось, что моя кожа горит. Я потянулась, чтобы взять его за руку.

И это всё, что нам было нужно.

Он защищал меня от хулиганов в школе, и теперь я держала его за руку всякий раз, когда мы оставались наедине. В тот день мы были одни в пустом зале на одинокой скамейке, и мальчик, о котором я не могла перестать думать, готовился услышать, сколько придётся заплатить его отцу, чтобы остаться до суда на свободе.

— Встретимся в доках, где были в прошлый раз, — сказал он, сжимая мою руку, как раз в тот момент, когда двери зала суда распахнулись.

Быстро кивнув, я высвободила свою руку.

Моя мать вышла и приказала подойти ясным и чётким, свойственным всем юристам, голосом. Я чувствовала, как Маккенна наблюдал за мной — одинокий, без матери, а вскоре и без отца — с той скамейки, когда у него забирали отца, пока он не внесёт залог. Моя мать сказала, что как только состоится суд и его отца осудят, Маккенну заберёт какой-то дядя, который окажется таким же преступником, как и его отец, и что скоро он, вероятно, станет изгоем в школе и ему придётся переехать.

Похоже, что моя мать была ведьмой. Всё, что она предсказывала, сбылось.

Но до того, как он уехал, между освобождением под залог и судом, он был моим.

В течение нескольких дней, недель, месяцев он был полностью моим, а я — его.

Иногда, когда я возвращалась домой из школы, он шёл со мной. У всех моих хулиганов таинственным образом появились фиолетовые фингалы. Когда мама однажды увидела его, она отвела меня в сторону.

— От этого мальчишки не жди ничего хорошего. Он добивается только одного — мести. Держись от него подальше, Пандора.

— Это не так, — твердила я матери.

Как она могла его понять? Она не видела Маккенну, его отсутствующий взгляд и печальные глаза. Такие грустные, что даже серебро иногда превращалось в тусклый серый цвет.

Она не знала, что никто его не пожалел. Она не знала, что, когда я говорила, что хожу «заниматься» в дома других людей, на самом деле встречалась с Маккенной. Она не знала, как мы разговаривали, как смеялись. Иногда просто сидели рядом друг с другом, ничего не делая. Иногда мне достаточно было осознавать, что его рука лежит около моей. Иногда — слышать звук его голоса, и не важно, какие слова он произносил. Иногда я ловила на себе его пристальный взгляд. Направленный на мои губы. На мою грудь. Иногда мы ходили на пристань и ночью угоняли лодку. Мы купались в холодной воде, а потом, в лодке, раздевались и согревали друг друга.

Маккенна спас меня в школе. Теперь мне казалось, что я спасаю его.

Маккенна сказал, что любит меня, и я хотела сказать в ответ то же самое. Но за всё время, что мы были вместе, ни разу этого не сделала. Он показывал, что любит меня, в мелочах и поступках: нёс мои вещи, когда никто не замечал, неприметно следовал за мной после школы, иногда ждал возле дома под дождём, пока я не смогу улизнуть, чтобы на минутку с ним встретиться. Может быть, я была для него объектом сострадания, и он терпеть не мог, когда кто-то причинял мне боль или прикасался ко мне.

Моя мать не знала, что задолго до суда я умоляла Маккенну заняться со мной сексом.

Он пообещал, что это произойдёт в следующие выходные. Так оно и случилось, и это было волшебно. Маккенна отвёл меня на пристань, мы прокрались мимо охранников в скрытое от глаз место под колесом обозрения. Забрались в одну из кабинок, он расстелил несколько одеял, и мы занялись любовью.

Он сказал, что любит меня. Он спросил, люблю ли я его. Я его любила. По-настоящему любила. И чуть не расплакалась. Я чувствовала себя такой красивой, желанной, такой совершенной.

Мы продолжали встречаться. Всегда тайно. Каждый раз становилось всё лучше и лучше. Лучше, чем идеально. Он пел мне своим глубоким голосом песни. В школе мы постоянно переглядывались, и это была своеобразная прелюдия, а потом по ночам прикасались друг к другу.

Потом состоялся суд, и вскоре он уже не вернулся в школу.

Но наш план всё ещё оставался в силе. После суда мы бы сбежали.

Вот только он так и не появился.

Я даже пошла его искать в доме его дяди, но Маккенны там не было. В его кровати лежали две пожилые женщины.

— Ты ищешь Кенну? — спросили они.

Я сглотнула, пытаясь понять, какое отношение они к нему имели, а если не имели, то где был он.

— Он уехал. Улетел в Бостон. С билетом в один конец. Он сказал, что послал тебе сообщение.

— Он солгал. Он ни хрена мне не присылал.

Я выскочила на улицу и побежала, а вернувшись домой, заперлась в своей комнате и вытащила коробку с фотографиями и стала рвать все снимки с этим лживым, подлым, жестоким конченным мудаком.

Ничего не сохранилось, кроме дурацкого камешка, лежащего в коробке с тех пор, как я споткнулось об него, и Маккенна сказал мне взять его себе.

Разве сейчас я не споткнулась о тот же самый камень?

Я уговаривала себя, что всё не так, как мне запомнилось. Его руки. Губы. Наш первый поцелуй. Раньше он так меня ревновал.

Однажды, ещё до того, как Маккенна попросил меня стать его девушкой, мы поспорили об Уэсе Росберге.

— Он пригласил тебя? — спросил Маккенна, его брови сошлись на переносице. — Куда он тебя ведёт? Почему ты сказала «да»? Я думал, он тебе не нравится.

— Он просто друг, — сказала я, пожимая плечами.

Маккенна вскочил на ноги.

— Да ну? А что, если он хочет, чтобы у него была девушка?

— Ну и что, может быть, я тоже хочу, чтобы у меня появился парень. — И я снова пожала плечами.

— Я хочу быть твоим парнем.

— Что?

— Что слышала. Я хочу быть твоим парнем.

— Кенна! Иди сюда! — кричит кто-то с задних кресел, возвращая меня в настоящее.

— Я здесь немного занят.

Услышав, как резонирует его голос под ухом, я на мгновение теряюсь. Парни обмениваются шутками, смехом и крепкими словечками, и я слышу его смешок.

Под. Моим. Ухом.

Маккенна откинул спинку сиденья и поднял подлокотник, а его рука обнимает меня за талию. Мозг заторможен, я всё пытаюсь понять, почему моё ухо находится на груди Маккенны и почему его рука, широкая и тяжёлая, лежит на моей пояснице. Лежать удобно от того, что моя кофта приподнята. Или это он сделал? Кольцо на его большом пальце очерчивает маленькие круги по коже на позвонке.

Борюсь с туманом в голове и чувствую давление между ног, но я так одурманена таблетками, что даже не могу открыть рот. Может, я сплю?

Когда близнецы подходят, чтобы вступить с Маккенной в дискуссию, он поворачивается и вытягивается подо мной, и я чувствую, как перекатываются под моим телом мышцы, затем он скользит рукой от поясницы вверх к затылку и накрывает моё ухо. Его хрипловатый голос звучит тихо, как будто он не хочет меня будить, пока парни обсуждают сегодняшнюю вечеринку.

— Она пойдёт? — Я слышу приглушенный вопрос.

— Само собой, — бурчит Маккенна. Они смеются. Я слышу его голос у себя под ухом. А между ног покалывает всё сильнее.

— Возможно, это не такая уж хорошая идея. Похоже, девчонки замышляют её убийство.

— Ещё чего. Она их пережуёт и выплюнет, — говорит Маккенна.

Не могу понять, он меня оскорбляет или нет. Он что, решил встать на мою сторону, а не на сторону своих шлюшек? Внутри разливается какое-то тепло, но я его подавляю. Мы уже давно не друзья. Конечно, мы целовались в кладовке, но это было безумие. Помешательство. Момент неконтролируемой страсти. А в данный момент я слишком слаба, чтобы сопротивляться притяжению его руки. Не могу сейчас встать, но тот факт, что я здесь, не значит, что у нас всё в порядке.

Снова засыпаю, с его именем в мыслях. Имя Маккенна означает «сын красавчика». Я знаю это, потому что искала его значение, когда была ещё маленькой, а всё из-за того, что все смеялись над моим именем.

Я хорошо знаю о Пандоре и её ошибке — она открыла ящик и выпустила в мир всё дерьмо. Поэтому всегда была в состоянии войны со своим именем. Злилась на него, потому что оно заставляет меня думать, что я никогда не смогу быть по-настоящему хорошей. Я — проклятие. Мне кажется, я причина всякого дерьма и никому не могу принести удачу. Но он? Он настоящий бог рока. Сын красавчика. Ощущаю, как его губы касаются моих, и в моё тело мгновенно возвращаются все чувства.

Что он делает? Остановите его!

Когда мозг выкрикивает эту команду, тело напрягается, я привожу в порядок мысли и слышу работу двигателей самолёта. Маккенна начинает ласкать меня языком. Чувствую его язык на своём теле, на теле, которым в последний раз пользовался он. И его рот последний, которого касалась я.

Хочется разозлиться, но я слишком занята, лёжа и впитывая этот поцелуй, который похож на все поцелуи из сказок Магнолии. Она говорит, что не верит в сказки, но правда в том, что верю я. В моей истории Маккенна — злодей и причина, по которой мне придётся стать лесбиянкой. Если бы только моё тело согласилось с таким сюжетом.

Но сейчас он целует меня так, словно наслаждается этим. Он, вероятно, возбудился и решил воспользоваться той, кто находится в данный момент под рукой. При этой мысли я напрягаюсь и пытаюсь отстраниться, но чья-то рука обхватывает мой затылок, чтобы этому помешать.

— Тише. Я только пробую тебя на вкус, — расслабленно шепчет он, сильнее прижимаясь своими губами к моим.

— Чтобы целовать женщину, тебе нужно накачать её наркотиками? — невнятно бормочу я, пока он продолжает тереться своим языком о мой.

— Только таких диких, как ты, — хрипло поддразнивает он.

Я не могу ничего соображать. Не могу себя контролировать, когда он меня дразнит — мне всегда это нравилось, потому что заставляло улыбаться, а ведь я никогда не улыбаюсь. Он хорош на вкус, как виски и вальяжный, дерзкий самец. Никогда не думала, что этот самоуверенный мужчина может быть таким вкусным, или что, находясь в расслабленном состоянии, я буду наслаждаться этим мужчиной даже сильнее, чем когда я полностью себя контролирую. Непонятно, что со мной происходит. Что пробуждается в моём теле. Пустота в груди внезапно заполнилась чувствами.

В голове зарождаются протесты, но они не доходят до языка, потому что его ласкает скользкий, тёплый, пахнущий виски рот.

Он — яд для меня, и у меня нет сил отстраниться. Вместо этого, смакуя, медленно поглаживаю своим языком его. А когда говорю себе: «Хватит!» и пытаюсь отстраниться, он тянется за мной и проникновенно мурлычет:

— Тсс, расслабь свой рот, детка. Впусти меня.

Он сдвигается так, что я могу почувствовать выпуклость у него между ног. И вдруг отчаянно хочу этого, но, к своему огорчению, слышу хихиканье. А потом его голос, просящий у стюардессы плед. Я даже не подозревала, что все они ещё здесь есть, но чувствую, как Маккенна меня укрывает. Таблетки до сих пор действует, я пытаюсь открыть глаза, но, прежде чем успеваю взглянуть ему в лицо, его губы накрывают мои.

— Как я мог даже на мгновение забыть, какая ты на вкус... как ты вызываешь привыкание... — шепчет он мне. Он пожирает меня с ленивой страстностью. Обхватывает грудь под пледом. Я не знаю, что делаю.

Нет, знаю.

Нет, не знаю.

Нет, знаю.

Маккенна проводит большим пальцем по соску, а я целую его упоённо, и он от меня не отстаёт. Похоже, годами подавляемое сильное желание захлёстывает моё тело и наполняет энергией рот. Ничего никогда не пробовала вкуснее. Ничего.

На меня обрушиваются воспоминания о том, как он трогал меня прошлой ночью, и я вдруг понимаю, что сама самозабвенно целую его в ответ. Он стонет. И этот звук эхом отдаётся внутри.

— Боже, вот так. Хочешь меня, Пинк? Хочешь этого? На хрен всех. Давай повеселимся. Только ты и я.

Его голос возвращает меня в реальность.

Повеселимся?

На меня со всей силой обрушивается боль от отрезвления.

Используя всю силу, на которую способна, я отпихиваю его, сердито вытирая рот. Маккенна смотрит на меня и моргает, словно ошеломлён нашим поцелуем, и мы оба не можем оторвать глаз от губ друг друга. Он выглядит откровенно голодным, а я пытаюсь решить, что же я чувствую. Пытаюсь обрести свой обычный гнев.

— Камеры всё засняли, — говорю я.

— Да, ничего не поделаешь. — Он снова смотрит на мой рот, ухмыляясь с очевидным удовлетворением. — Ты была слишком соблазнительна, Пинк. Ты пахнешь грёбаным кокосом, а я уже много лет его не нюхал.

— Ты просто извращенец, выдающий себя за рок-звезду, чтобы скрыть свою страсть к лифчикам, — хмуро огрызаюсь я.

Мы приземляемся. Я тянусь за своей ручной кладью, но Маккенна меня опережает. Когда он достаёт из верхнего отделения наши вещи, его футболка задирается, и я вижу пресс и татуировку на внутренней стороне руки. Она рассказывает о чём-то, чего я не понимаю.

— Что означает эта татуировка?

Он вздёргивает бровь и ничего не говорит, но его взгляд перемещается на мой рот.

— Что я придурок. Знаешь, если этот рот не выглядит хорошо зацелованным, значит, меня зовут не Маккенна.

Жду, что меня накроет негодованием, но я до сих пор настолько расслаблена, что этого не происходит.

— Пошёл ты. Ты врёшь. Что там написано?

Маккенна улыбается, потому что явно не хочет мне говорить. Затем удивляет меня, наклоняясь и касаясь моего лица большим пальцем, серебряное кольцо холодит подбородок.

— Возможно, я был недостаточно хорош, когда нам было по семнадцать, — шепчет он, не сводя с меня волчьих глаз, которые сияют с завораживающей страстью, — но сейчас, поверь, я достаточно хорош, Пинк. Я более чем достаточно хорош.

— Ошибаешься, — сердито шепчу в ответ. — Деньги. Слава. Они тут ни причём. Раньше ты был очень хорош, но сейчас ты определённо не так хорош.

— Посмотри на себя, ты плюёшься огнём, как какая-нибудь сердитая маленькая ворона. Сколько грёбаных таблеток тебе нужно принять, чтобы остыть?

— Вообще-то, одну. Ты — противоядие.

Я протискиваюсь мимо него и выхожу из самолёта, чувствуя, как Маккенна неторопливо идёт за мной. Понимаю, что он близко, когда зал прилёта озаряется вспышками фотокамер, и девушки начинают кричать:

— Crack Bikini! Кенна! Лекс! Джакс!

Лекс и Джакс учились в частной школе и познакомились с Маккенной, когда тот переехал в их город. Полагаю, близнецам нравилось выводить из себя своего богатого папочку, а никто не мог злить их отца больше, чем такой парень, как Маккенна.

Ходили слухи, что Маккенна Джонс пустился во все тяжкие. Он курил всё, что хотел, пил, включал громкую музыку, устраивал беспорядки, забросил учёбу. Он также занимался экстремальными видами спорта и ввязывался в драки. После того, как отца Маккенны осудили за незаконный оборот наркотиков, дядя взял его к себе, но он вёл себя ничуть не лучше. Судя по образу жизни Маккенны, случится чудо, если он доживёт до пятидесяти.

Много лет назад парни из Crack Bikini оказались свидетелями драки в баре, и репортёру, находящемуся в то время там, удалось услышать фразу, которая с тех пор стала знаменитой — или печально известной.

— Что там? Кто-то дерётся? — якобы, спросил Маккенна.

— Да, — ответил кто-то. — Не знаю, кто.

Маккенна ухмыльнулся, небольшая заварушка явно обрадовала его сердце.

— Что ж, теперь уже я. — Он свистнул Викингам, и они сразу же бросились в бой, даже не заботясь о том, за кого или за что, блядь, дерутся.

Теперь они стали старше, но не уверена, что намного взрослее. То есть до тех пор, пока крик женщины не заставляет Маккенну остановиться как вкопанного.

— Спасибо. Спасибо, о, спасибо тебе, — говорит она, протягивая к нему руку, как будто хочет прикоснуться к призраку. В ошеломлении наблюдаю, как он в замешательстве замолкает и берет её за руку.

— Ничто в моей жизни не вдохновляло меня так, как твоя музыка, звук твоего голоса делает мой день лучше...

Это слишком интимно, чтобы стоять и смотреть дальше. Я отступаю и слышу, как он что-то шепчет ей и подписывает лист, который она протягивает. Его глаза сияют добросердечностью. Он не ведёт себя как мудак, каким ему положено быть. Он выглядит... искренним. С тёплой улыбкой, устремив на неё внимательный взгляд, он произносит какую-то фразу, которая заставляет её засиять и покраснеть.

И снова мои стены немного опускаются. Кажется, что даже почти до земли.

Затем Маккенна отделяется от толпы и направляется ко мне, вздёрнув бровь.

— Что? Ничего колючего не хочешь сказать?

— Нет. — Молча иду рядом с ним. Никак не ожидала, что его поступок затронет самые потаённые уголки моей души. Я открываю рот и слышу собственное признание: — Должно быть, это приятно — что-то изменить в чьей-то жизни.

Он смотрит прямо перед собой и говорит тихим голосом, в то время как съёмочная группа следит за остальными участниками группы, а телохранители изо всех сил пытаются удержать на расстоянии фанатов:

— Раньше это меня подпитывало...

— Но?

— Но теперь перестало наполнять энергией и вместо этого начало опустошать. Довольно скоро ты уже ходишь с дырой в животе, распевая песни, которые больше не можешь слышать.

Я молчу, чувствуя внутри странную боль. Очень хочется бездумно обвинить Маккенну в том, что он бросил меня, но у него была мечта, к которой он стремился, и я не могла ожидать, что стану для него всем. Хочу ненавидеть его, потому что он причинил мне боль, но прямо сейчас он кажется таким человечным, что ничего не могу с собой поделать, просто молчу и впитываю те чувства, которые он вызывает.

Его холодные всегда серебристые глаза выглядят тёплыми, хотя это невозможно из-за их оттенка, но это так. Тёплые, нежные, цвета расплавленного серебра глаза смотрят на меня так, словно он хочет, чтобы я его поняла.

— Считается, что всё дело в сексе и выпивке. Это не так, — продолжает он, проводя рукой по макушке. — Речь идёт об одиночестве в дороге. Девушки, секс. Когда ты поёшь о том, что чувствуешь, но некому заполнить пустоту и унять боль от желания хоть что-то почувствовать, это полная задница.

Его слова лишают меня дара речи.

Я прижимаю руки к себе, чтобы не протянуть их, пока он ждёт ответа. Видимо, он ждёт от меня хоть какого-то понимания, поэтому улыбается и, смеясь, говорит:

— Ладно. Было приятно с тобой поболтать.

Мне так сильно хочется обнять его. Если бы он был немного пониже, я так бы и сделала. И если бы он казался немного более мягким, клянусь, я бы так и сделала.

Но он не маленький и не ручной.

Энергия вокруг нас потрескивает, как провод под напряжением, он продолжает ждать, что я что-нибудь сделаю или скажу. Что-нибудь. Мне хочется быть его другом, иметь такие отношения, в которых я могла бы дать пять своему бывшему парню. И велика вероятность, что это произойдёт. Как будто между нами Берлинская стена, но даже если он захочет впустить меня в свои собственные стены, я никогда больше не опущу свои. Поэтому ничего не говорю и, криво усмехнувшись, просто киваю:

— Мне тоже было с тобой приятно поболтать.

Раздаётся смешок, смешок, в котором на самом деле не хватает счастья, и он шепчет:

— Ты офигенная.

Маккенна уходит, оставляя меня с неприятным ощущением в животе. Я одинока, но, возможно, именно этого мне и хотелось. Меня окружали люди, но я никого не впускала в душу, и, несмотря на его славу, возможно, он тоже одинок. Я осуждаю его, потому что ненавижу, но что я знаю о том, через что он прошёл?

Через что прошёл Маккенна за последние шесть лет, чего я не знаю?

Что бы это ни было, это совсем не то, через что прошла ты, когда он тебя бросил...

Снова разозлившись, встаю и пытаюсь подавить это чувство.

Маккенна поднимает руку в жесте V и кричит Лайонелу:

— Вернусь в отель позже.

Лайонел кивает и поворачивается к ближайшей камере, чтобы дать объяснение.

— Собирается повидаться со своим отцом.

— Его отец в тюрьме, — не подумав, выпаливаю я.

— Уже нет. Он вышел и живёт неподалёку.

На мой непонимающий взгляд — я-то думала, он получил почти двадцать лет?! — Лайонел подходит ко мне.

— Неважно выглядишь.

— Я приняла лекарства, чтобы спокойно лететь.

— Ох. Ну что ж, тогда можешь поехать со мной в отель.

— Класс, спасибо за передышку.

— Мисс Стоун, — говорит он. — Мы с режиссёром договорились на завтра о встрече с хореографом. Нужно разучить один из танцев — тот, где он поёт вашу песню. У нас есть план на концерт в «Мэдисон-сквер-гарден»: ты надеваешь маску и танцуешь с Оливией, затем в конце танца снимаешь её, он понимает, что это ты, и тогда ты его целуешь.

— Ты шутишь, — кидаю на него недоумённый взгляд. — Я не танцую!

— С завтрашнего дня — танцуешь. Ты подписала контракт.

— Там не говорилось, что я должна...

— В нём говорилось, что ты должна следовать нашим указаниям и соглашаться на любые съёмки, которые мы сочтём нужными. Мы с Трентоном считаем нужным, чтобы ты танцевала с Оливией рядом с Джонсом. Будь готова к утру.

8

ПРОШЛОЕ НЕ ВСЕГДА ОСТАЕТСЯ В ПРОШЛОМ

Маккенна

При свете дня отец выглядит столетним стариком. Он только что покинул супермаркет и теперь решительно шагает туда, где, засунув руки в карманы джинсов, стою я.

— Привет, пап. Ты выглядишь уставшим.

Отец бормочет что-то себе под нос.

— Весь день упаковываю овощи. Это губит мою душу, — жалуется он, пока мы идём в кафе на углу.

— Эй, это честная работа. Честная, — подчёркиваю я.

Он раньше обеспечивал мне хорошую жизнь. Давал всё, что я захочу. Теперь я могу подарить такую жизнь и себе, и ему. Любой достойный парень должен заботиться о своих предках.

— Смотри, папа. Вот хороший вид. Можем поесть здесь, и даже пальцем не придётся пошевелить, чтобы оплатить счёт.

Он смотрит, как я достаю что-то из кармана.

— Кстати о чеках, — протягиваю ему чек на сто тысяч. — Не уверен, что смогу вернуться навестить тебя, пока не закончим с фильмом. Но я попытаюсь. Попытаюсь выкроить время, чтобы провести его с тобой.

— Какого хрена тебе это надо?

Люди вокруг, как по команде, начинают перешёптываться и показывать на меня пальцами, и следующие полчаса я раздаю автографы. К тому времени, как всё заканчивается, моя еда уже остывает. Отодвигаю тарелку и говорю отцу:

— Давай уберёмся отсюда.

Мы едем к нему на квартиру на предоставленной гостиницей машине, которая меня сюда привезла. Квартира — это место, которое человек, упаковывающий продукты, не может себе позволить, но он мой отец. Он даже близко не позволил бы мне купить ему что-нибудь похожее на то, где мы жили раньше, но это место было компромиссом, который устраивал нас обоих. Отец отказался от выпивки, наркотиков, всего того, что раньше делало его там, в Сиэтле, мини-версией «Волка с Уолл-стрит».

— Чем выше взлетаешь, чем больнее падать, — бормочет он, наблюдая, как я осматриваю его квартиру.

— Ты никогда не был на высоте, — смеюсь я и хлопаю его по спине. — И ты упал. Но суть в том, что ты поднялся. Вот как мужчина должен себя оценивать, верно?

— И я держусь только ради тебя, иначе до сих пор был бы... — его мысли ускользают, и я могу только гадать, какие ужасы он видел там, в тюрьме.

— Папа, помнишь девушку... ту, которая мне когда-то нравилась?

— Нравилась? — фыркает он. — Мягкое слово для обозначения того, чем это было.

— Так ты её помнишь?

— Дочку той грёбаной окружной прокурорши? Конечно, помню.

— Сейчас она с группой. Лео хочет, чтобы она снялась в фильме.

Я провожу рукой по лицу. Не жду никаких советов, но, наверное, мне просто нужно с кем-нибудь о ней поговорить. С кем-то, кто отнесётся к этому серьёзно. Ни с Джаксом, ни с Лексом, которые находят это забавным, ни с Лайонелом, который считает это финансово разумным. Отец считает это серьёзным. Он хмурится и взрывается.

— Держись от неё подальше, Кенна! Однажды она сломала тебя.

— Ни хрена она меня не сломала, — усмехаюсь я.

— Тот день, когда ты пришёл навестить меня в тюрьме и сказал, что ты ей не подходишь... Я больше никогда не хочу видеть того страдающего мальчика снова. Никогда. Джонсы не такие.

Моя гордость поднимается во мне вместе с желанием защитить себя, но у меня ничего не получается. Потому что она действительно сломала меня. Я сжимаю челюсть.

— Она тебе до сих пор нравится, — выдыхает он.

— Чисто в сексуальном плане. Я планирую трахать её так часто, что она не сможет ходить. И ты, чёрт возьми, не можешь меня за это винить!

Он смотрит на меня так, словно видит насквозь, и в его глазах самое худшее.

Жалость.

— Прости меня, сын. Я знаю, ты потерял её из-за меня.

— Я никогда её не терял. На самом деле, у меня её никогда и не было, чтобы потерять, — пожимаю я плечами и смотрю в окно, мои мысли возвращаются в прошлое.

Это кольцо-обещание?

Что ты мне обещаешь?

Себя.

Чёрт, мы были такими глупыми.

Что я мог ей пообещать? Моего отца судили по нескольким пунктам обвинения в незаконном обороте наркотиков. Мне нечего было ей подарить, кроме этого обещания и кольца, которое она в итоге швырнула мне в лицо.

Тогда я резко разворачиваюсь.

— Со всем этим давно покончено. Мы меняемся, ты и я. Ты становишься лучше. Впускаешь в душу всё хорошее, верно?

С тоскливым вздохом отец опускается на диван и изрекает в окружающее пространство:

— Не знаю, сынок. Не уверен, что честная жизнь для меня. Это адски скучно.

— Папа, будь достойным. Стань добрее. Согласен? Я горжусь тобой, пап, правда, — хлопаю его по спине, а он фыркает и продолжает хмуриться, как будто я прошу его разгребать дерьмо всю оставшуюся жизнь.

— Вот что я тебе скажу, — немного погодя говорит он, глядя на меня. — Я постараюсь стать лучше, приму эту честную жизнь... только если ты выбросишь её из головы, забудешь, что когда-либо её знал. Ты хочешь, чтобы я держался подальше от сделок? Тогда держись подальше от таких токсичных девушек, как она. Ни одна грёбаная сучка, даже дочь окружного прокурора, не разобьёт сердце моему сыну дважды. Такой вещи, как любовь, не существует, запомни это. Единственная любовь, которую я когда-либо знал... — он замолкает, глядя прямо на меня, — ...была любовью моего сына. — Его глаза краснеют, и я, как рохля, не могу этого вынести.

— Пока, папа. Постараюсь приехать, когда закончится тур. Я договорюсь с Лео, чтобы мне дали время немного отдохнуть. Тогда мы повеселимся.

— Нет такой вещи, как любовь, — запомни это! По крайней мере, нет такой вещи, как женская любовь.

Я стою у двери, борясь сам с собой. Борясь с воспоминаниями о девушке и разъярённой женщине, которая хочет меня так сильно, что не может дышать — даже если ненавидит своё тело за то, что оно меня хочет.

Нет такой вещи, как любовь...

— Я рок-певец, папа, — говорю я, и слова наполняют рот горечью. — Разумеется, я пою об этом дерьме, потому что верю в него. Только не верю, что это для меня.

Однако на улице я чертовски угрюм, натягиваю на лицо кепку, надеваю авиаторы и быстро усаживаюсь на заднее сиденье ожидающей меня машины.

Смотрю на окна проносящихся снаружи зданий, барабаня пальцами по бедру.

Иногда я забирался к ней в окно спальни. Это не так просто, как кажется в фильмах, но я справился. Однажды ночью я пробрался сквозь колючий кустарник, вскарабкался по чёртовой решётке на подоконник её окна, у которого был самый крошечный грёбаный карниз в истории карнизов, повис на одной руке и стучал до тех пор, пока она не открыла. Затем ворвался внутрь, и мы оба стали выдёргивать колючки из моей футболки.

— Грёбаный куст, — прорычал я.

— Ш-ш-ш, — зашипела она и побежала проверить замок на двери. — Что ты здесь делаешь?

— Не мог заснуть. Папа запил. Ломает всё, что, чёрт возьми, осталось. Вот, хотел взглянуть на тебя, — притягиваю её к себе, и, чёрт возьми, я никогда не думал, что она спит в таком белье. Крошечные шортики. Свободная футболка, спадающая с одного плеча.

— И ты пришёл ко мне, потому что... тебе нужен был плюшевый мишка? — съязвила она. — Если бы меня когда-нибудь считали медведем, я была бы больше похожа на гризли.

— Тогда, Гризли, тебе придётся это сделать.

Я скинул туфли, скользнул в постель и притянул её к себе. Она было рассмеялась, но попыталась подавить этот звук. Эта девушка, которая никогда не смеётся, сейчас смеётся — вместе со мной.

— Я тоже никак не могла уснуть, — внезапно прошептала она, рисуя круги на моём предплечье. Прямо там, где сейчас у меня татуировка. Блядь, она убила меня. Она всегда была закрытой маленькой шкатулкой, Пандорой, и вообще не склонна много говорить о своих чувствах. Она могла истекать кровью до смерти, и если бы её спросили, больно ли ей, эта девушка… Она, вероятно, пожала бы плечами, даже если бы это её убило.

Я понимаю её. Каким-то образом я её понимаю. И она понимает меня. В ту ночь я крепко прижимал её к себе, и через несколько секунд она задремала в моих объятиях. Раньше Пандора доверяла мне достаточно, чтобы сделать это. Лежать и спать, крепко прижавшись ко мне. Я поставил будильник на своём телефоне на пять утра, чтобы её мать нас не застукала. Потом уставился на потолок и стал размышлять, а вспоминала ли она обо мне всякий раз, когда смотрела на этот вращающийся вентилятор. Или думала ли она обо мне так же, как я думал в постели о ней.

Моя мать умерла, когда мне было всего три года. Я помню, как она пахла, её прикосновения, но не её лицо. Меня немного бесит, что я не могу вспомнить её лицо. Ещё больше ненавижу тот факт, что мой отец плохо справился с ситуацией и избавился от всех фотографий до того, как я мог высказать своё мнение по этому поводу.

Когда моего отца поймали на торговле наркотиками, правительство поспешило отобрать машины и дом. Мы переехали к дяде Тому до суда, и он оказался хуже папы. Алкоголь — это всё, что знал этот человек. Друзья? Интересно посмотреть, как бы они разбежались, когда лицо моего отца появилось в вечерних новостях.

За один день я превратился из самого популярного маленького засранца в частной школе в одиночку за столом. Раз — и всё, в мгновение ока.

Это казалось сюрреалистичным. Нереальным.

Я не мог ни спать, ни есть, потому что в глубине души понимал, что произойдёт дальше.

Боялся этого, всё время сидя как на иголках. Ожидая последнюю каплю, которая переполнит стакан воды, в котором я мог бы утонуть. Затянет последнюю грёбаную петлю, на которой меня повесили. И всё ждал, что единственное, что у меня осталось — то, чего я больше всего хотел, — тоже исчезнет.

Когда ваша жизнь разворачивается на сто восемьдесят градусов, появляются страхи. И я боялся потерять её больше всего на свете. Чёрт, я боялся, что уже потерял.

5:02 утра. Всю ночь я не сомкнул глаз, думая о ней, и всё, чего я хотел, это убедиться, что она со мной. Порывшись в кармане, я обхватил пальцами кольцо моей матери. Единственное, что удалось спасти. Потому что я его спрятал. По закону, у меня не должно было быть даже этого кольца. Но это кольцо — всё, что у меня осталось от моей матери, и я хотел, чтобы оно досталось моей девочке. На следующий день я повёл её в доки и отдал ей кольцо перед тем, как мы покинули яхту, на которую проникли тайком.

Она поцеловала меня так...

Наверное, каждый раз, когда она вот так целовала меня в ответ, я обманывал себя, думая, что она тоже меня любит.

И вот, несколько месяцев спустя, на следующий день после того, как папе вынесли приговор, это случилось.

Я узнал, что девушка, которую я хотел любить так, как хотел дышать... никогда не сможет быть со мной.

Мне нужно было уйти. И я ушёл, ненавидя каждый свой шаг.

Ни выпивка, ни проститутки, ни другие девушки, ничто не могло притупить мои чувства настолько, чтобы я перестал, просто, чёрт возьми, перестал в ней нуждаться.

Даже песни.

Несколько месяцев спустя, вдрызг напившись, я выплеснул это, потому что мне нужно было обвинить кого-то в своей дерьмовой жизни. Поэтому обвинил источник своей боли. А мои новые друзья, Викинги? Они чёрт возьми, оценили по достоинству содержащийся в новой песне гнев, иронию смешения моей музыки с Моцартом. Я пою её теперь, кажется, каждый день, и мог бы спеть ещё миллион раз, но всё равно убеждён, что убил бы за то, чтобы она полюбила меня снова.

Хоть на грёбаную минуту.

Даже на секунду.

Чтобы просто поцеловала меня и, чёрт возьми, сказала, что, по крайней мере, в те дни она меня любила.

9

ТАНЦЫ ПОД ИХ ДУДКУ

Пандора

Просыпаюсь рано. Хореограф ждёт меня в бальном зале отеля вместе с одиннадцатью другими танцорами. Летитта тоже там, с ухмылкой наблюдает, как я вхожу. Не успев выпить кофе, мрачная и невыспавшаяся. И даже не ухмыляюсь в ответ.

Прошлой ночью мне не спалось. Я всё ждала, что сами-знаете-кто придёт ко мне в постель. Нет, не ждала. Чуть ли не... предвкушала. Печально, но это правда. Всё время вспоминала, как в те времена, когда нам было по семнадцать, он забирался по решётке в мою комнату, а я ждала — притворялась, что не жду, — и сердце подскакивало, когда он тихо стучал в окно. Я быстро впускала Маккенну, он снимал рубашку, ботинки, забирался ко мне в постель в одних джинсах, а я вдыхала его запах и прижималась ближе, горя желанием сказать, что с тех пор, как умер мой отец, он единственный, кто мог заставить меня забыть о боли. Сказать ему, что мне больно осознавать, что моя мама день и ночь готовилась к делу, чтобы и у него тоже забрать его отца...

— Всё в порядке, он сам виноват, — прошептал Кенна, когда я снова сказала ему, что сожалею. Но голос у него был грустный. И как ему не грустить?

А потом я засыпала, хотя и старалась этого не делать, испытывая умиротворение и спокойствие от его запаха, тепла и от того, как он подолгу нежно гладил меня рукой по спине. Потом я просыпалась одна, видела примятую подушку и приоткрытое окно, через которое он выскальзывал, как раз вовремя, до того, как моя мама приходила будить меня в школу.

— Закрой окно, здесь холодно! — брюзжала она.

— Ты как старая бабка, — бурчала я.

— Это так неуважительно, Пандора.

— Прости, — бормотала я и исчезала в душе, где стояла под струями воды, стекающими по моему телу, и уже начиная испытывать отвращение к предстоящему дню. Я знала, что будет, поскольку то же самое было и вчера, и позавчера тоже.

Я буду смотреть на Маккенну издалека. Он тоже. Мы будем притворяться, что только что не держались за руки, и не спали, когда моё тело кольцом обвивалось вокруг него, большого и постоянно растущего. Я проводила время со своим довольно узким кругом друзей, чувствуя, что он охраняет меня, как волк, из-за стола, в окружении подражателей. Но после слушания рядом остались только настоящие смутьяны из неблагополучных семей. Все ждали суда над его отцом и приговора — но Кенна?

В школе Кенну уже все «осудили». Все, кроме меня. Мы проходили мимо друг друга в коридоре, оба напрягались, чтобы не стукнуться плечами.

Мы опаздывали на занятия, и каждый раз методы были разными. Иногда, когда пустели коридоры, он по-черепашьи медленно завязывал шнурки на ботинках. В других случаях я роняла свои книги как раз в тот момент, когда он проходил мимо, чтобы у него появлялась причина присесть на корточки поближе ко мне и помочь засунуть книги в рюкзак. На самом деле это было глупо, но день превращался в пытку, если я не обменивалась с ним хотя бы одним словом. Одним словом, с ним.

— Привет, — тихо говорил он, криво улыбаясь.

— Привет. Спасибо, — отвечала я, хотя на самом деле имела в виду, что хочу быть с ним.

И его серебристые глаза говорили с молчаливым разочарованием: «Почему я, чёрт возьми, не могу быть с тобой?»

Меня убивали парочки, которые разгуливали по коридору, держась за руки. Я всегда замечала, как сжимались его челюсти, как он напрягался, когда недоумевал, почему у нас этого не может быть.

— Моя мать, — объясняла я. Она не поймёт. Она следила за мной, как ястреб, с тех пор как увидела, что он провожает меня домой. Моя мать всё бы испортила.

— Да, знаю, просто я расстроен, — шептал он на ухо, обдавая дыханием, словно нежным ветерком, вешал рюкзак мне на плечо и проводил большим пальцем по коже там, где сползла футболка, крадя это прикосновение... и вместе с ним моё сердце.

— Приходи ко мне сегодня вечером, — выпалила я.

— В любое время. Всегда, — сказал он.

Всегда...

Шесть лет — на самом деле чуть больше, — а я до сих пор помню его. Всегда. Когда он возбуждался, — ни с того, ни с сего вдруг: из-за моего взгляда, улыбки, расчёски, шорт, которые я носила, — его глаза становились похожими на тусклое серебро, и я никогда больше не могла смотреть на серебро без боли в груди. Маккенна больше не тот мальчик. И я не та девочка, которая ждёт его в своей постели, нетерпеливо выглядывая в окно. Но прошлой ночью я почувствовала себя очень похожей на неё.

Почувствовала себя точно такой же, как она. Нетерпеливой, полной надежд, боящейся надеяться. Уязвимой.

Маккенна стал самым мощным источником боли в моей жизни, и когда он рядом, мой инстинкт самосохранения пробуждается сильнее, чем когда-либо. Каждая частичка его — угроза: его голос, его поцелуй, наше прошлое, моё собственное сердце. Я была так уверена, что избавилась от своего сердца, но он заставил меня осознать, что где-то внутри меня оно всё ещё есть. Оно оживает, когда он рядом, и кричит: «Берегись...»

Но сейчас я раздражена, потому что он не искал меня, как я хотела, даже если ненавижу себя за это желание.

Ему удалось довести меня до такой степени беспокойства, что я подумываю о том, чтобы принять на ночь клоназепам. Но у меня осталось всего две таблетки. А вдруг нам снова придётся лететь? И если этот дурацкий самолёт не упадёт сам, то я умру от остановки сердца.

Нетвёрдой рукой наливаю дымящийся кофе в чашку, стоящую сбоку на маленьком буфетном столике, и, пью его, изучаю двух девушек в противоположном углу зала. Блондинку и брюнетку.

Тит и Оливию.

О, да. Эти две, судя по всему, — главные зачинщицы. Таких я могу распознать мгновенно.

Тит — блондинка, не натуральная блондинка, как Мелани, а крашеная с тёмными бровями. Оливия темноволосая, почти как я, но её лицо круглее, а черты лица, по-моему... мягче. Но выражение её глаз?! В них нет ничего мягкого.

В упор встречаю её пристальный взгляд, потому что от хулиганов никогда нельзя отводить глаза. Я в совершенстве это практиковала — дома, когда умер отец, а мать запугивала меня, и в школе, где надо мной смеялись, пока Маккенна не убедил всех, что надо мной больше не следует смеяться.

Сейчас дюжина двадцатилетних парней смотрят на меня так, словно я на весь день обязана стать их развлечением. Хореограф хлопает в ладоши, чтобы переключить внимание танцоров на себя.

— Меня зовут Иоланда, — говорит она мне. — И я отвечаю за то, чтобы заставить тебя двигать своим телом так, как будто ты всю жизнь тренировалась профессионально. Задача не из лёгких, поэтому предупреждаю, твоя ванна после занятий будет ледяной. Придётся постараться и не быть нескладной, как бревно, и неуклюжей, как новорождённый жираф. Теперь ты будешь делать растяжку вместе с нами, наблюдать и учиться! — Она щёлкает пальцами, и танцоры начинают делать упражнения на растяжку. Оливия, кажется, впечатлена тем, что даже я пытаюсь что-то делать. Могу я дотянуться руками до пальцев ног? Нет. Я несгибаема, как палка, и чуть не хрюкаю, продолжая предпринимать неудачные попытки.

— Осторожнее! Или ты потянешь мышцу, и нам от этого не будет никакой пользы! — упрекает Иоланда.

В ней течёт латинская кровь — я могу судить об этом по страсти в её голосе и сильному акценту. Её тело прекрасно, с идеальными изгибами во всех нужных местах. Одежда других танцовщиц облегает их прекрасные тела. В отличие от моего. У меня плоская грудь, заднице тоже не помешало бы немного мяса. Изгибов у меня не так уж много. Зато действительно большие соски, которые слишком сильно выпирают, привлекая к себе внимание, вот почему я на самом деле рада, что у меня маленькие сиськи.

Наряд, присланный в мою комнату Лайонелом, на самом деле не скрывает маленькую грудь и задницу.

Стараясь не слишком часто смотреть на себя в зеркало — и, следовательно, избегая напоминаний о том, какая у меня плоская грудь, — я направляюсь к центру. Иоланда подзывает меня к себе.

— Ты. Для тебя с Оливией поставлен другой танец. Представь, что я Джонс. Теперь иди ко мне, твои движения чувственные. Гипнотические. Сексуальные. Установи контакт со своей внутренней сиреной...

Чувствую себя глупо. Нелепо. Но стараюсь идти, слегка покачивая бёдрами. Услышав доносящееся со всех сторон фырканье, останавливаюсь и, нахмурившись, обвожу мрачным взглядом зал, чтобы каждая присутствующая здесь женщина в полной мере ощутила моё недовольство.

— Игнорируй... — ворчит она. — Так, девушки! — хлопает в ладоши Иоланда, а затем обращается ко мне: — А теперь... чувственно. Не так скованно. Как будто занимаешься любовью. Ты будешь заниматься любовью с Джонсом прямо на сцене, только одетой. Все хотят Джонса. Представь себе его тело, двигающееся около твоего. Маккенна Джонс двигается просто классно — Супер-Майку до него как до Луны. Ну что, готова? — Она протягивает руку и обхватывает меня за поясницу, прижимаясь своим телом к моему.

Её грудь упирается в мою. Хореограф изображает Маккенну и смотрит на меня с выражением, которое, как мне кажется, она считает свойственно ему. От одной мысли, что нужно будет появиться вот так, перед аудиторией, еле сдерживаю рвотные позывы.

— Я не могу…

— НЕ МОГУ?! Такого слова здесь не существует. Мы все здесь работаем. А сейчас вращай бёдрами. Руки на талию. Вперёд, вправо, назад, влево. Просто расслабься! — Она отходит и включает музыку. Пока остальные танцоры разминаются, я нелепо кручу задом, совершая волнообразные движения. — Хорошо! — хвалит Иоланда. — Очень хорошо! Теперь добавь руки... Разведи их в стороны... подними вверх... расслабь своё напряжённое тело.

Мы танцуем под песню группы, и музыка начинает отдаваться во мне эхом. Девочки ритмично встряхивают головами, и я, следуя их примеру, распускаю волосы, подхожу к Иоланде и провожу руками по её бокам.

Я представляю, что мы с Маккенной катаемся на коньках, ноги легко скользят, его руки на моей талии, и знаю — он поймает меня. Если упаду, это будет не неловкость, а предлог, чтобы заставить его прикоснуться ко мне и услышать его низкий, рокочущий смех. Мне нравится, как он смеётся. Мне нравится, как он ухмыляется, как поднимает меня, отряхивает мою задницу перчатками, целует в щеку на случай, если нас кто-нибудь узнает, и шепчет:

— Хватит?

И я говорю:

— Никогда!

Он, уже с другим, более глубоким смехом, закручивает меня, как волчок, а затем, прижимая к себе, помогает скользить на коньках по катку.

Неожиданно оказывается, что танцы не так уж сильно отличаются от катания на коньках. Захваченная музыкой, следую примеру девушки передо мной, ноги уверенно повторяют шаги, которые мне показывают, руки чувственно оглаживают моего воображаемого мужчину. Иоланда прерывает свои инструкции, видя, что я начинаю плавно двигаться, вся в своих мыслях, представляя, как Маккенна был на сцене с двумя женщинами. Теперь я буду той, кто танцует с ним рядом.

Напоминая ему о том, что у нас было.

Ты ведь этого хочешь, помнишь? Заставь его потерять самообладание. Напомни ему о девушке, с которой он раньше катался на коньках. Той, которую он кружил волчком на льду. Напомни ему, что той девушки больше нет. Нет, потому что... ОН ЕЁ бросил.

Она любила его, а он её БРОСИЛ.

Заставь его пожалеть о том, что он ушёл. Без единого слова, без прощания, без «прости», без всякой причины...

Эта мысль настолько придаёт мне сил, что я продолжаю покачивать своей маленькой попкой даже после того, как песня заканчивается.

— Хорошая работа, девочки! — кричит Иоланда, снова хлопая в ладоши.

Танцовщицы не выглядят уставшими, зато я, задыхаюсь, когда следую вслед за ними к стопке полотенец и вытираю шею. Ко мне подходит Иоланда, промокая насухо ложбинку между грудей, в её глазах светится одобрение.

— Хочешь кому-то что-то доказать? Мне это нравится. — Она приподнимает мою голову свободной рукой и чуть не препарирует меня взглядом. — Ты влюблена в него?

— Пффф! — случайно брызжу слюной. — Прости! — смеюсь злым ведьминским смехом. — Ничего подобного.

— Пандора. Хммм.

Она улыбается сдержанной, ничего не выражающей улыбкой. И уходит.

Как будто знает что-то такое, чего не знает никто другой.

♥ ♥ ♥

ОСТАТОК дня я из-за кулис наблюдаю за репетицией группы, не сводя глаз с сами-знаете-кого. Он смеётся громко. Много. И также много матерится. Близнецы подначивают его, и он отвечает тем же, обмениваясь ласковыми словечками, например: «ёбаный осёл», «иди работай, придурок» и — моё любимое — «отсоси мой член, мудак». А в какой-то момент я почти уверена, что они говорят обо мне:

— Ты поладил этой ночью со своей шоколадкой?

— Даже если и так, — спокойно, с некоторой долей самодовольства отвечает ему Маккенна, — это не твоё собачье дело.

Я? Шоколадка?

— Нас снимают, придурок. С этого момента и до «Мэдисон-сквер-гарден» всё, что мы будем делать, касается каждого, — говорит Джакс. Это Джакс? Точно не знаю, я так часто путаю этих двоих. Когда они обнажены по пояс, отличить их проще, потому что у Джакса татуировка в виде змеи. Лекс кажется более общительным и, более того, улыбается мне, когда я прячусь за кулисами.

Я отхожу немного дальше в тень и жду, что Маккенна скажет что-нибудь ещё, но он молчит. Затем потирает затылок и ведет плечами. Парни снова начинают играть, его тело, покрытое потом, двигается в едином ритме с музыкой.

Близнецы ударяют по струнам гитар, остальные музыканты в неистовом порыве подхватывают мелодию, Маккенна добавляет вокал, а дюжина танцоров-мужчин с идеальной синхронностью танцуют позади него.

Иоланда права. Ни одному мужчине нельзя быть таким мужественным, таким мускулистым и при этом уметь так танцевать. Толчок бёдрами, поворот туловища, и вот он уже делает стойку на руках, затем снова стоит на ногах, поёт низким голосом, музыка Баха и рок поочерёдно сменяют друг друга. Идеальный дуэт.

На сцене он бог рока, но я до сих пор помню, как он дарил мне полевые цветы. Помню, я так нервничала, что мама может узнать о нас, что иногда выбрасывала их перед возвращением домой. Какой же трусихой я была.

Он был тем самым единственным. Это правда, которую я знаю о себе. Что он был тем самым единственным.

— Знаешь, я когда-нибудь хочу стать кем-то значимым.

— А я ещё не знаю, кем хочу быть.

— У меня есть идея. — Целует. — Будь собой.

Слушая его сейчас, я расслабляюсь, прислоняюсь к стене и, закрыв глаза, позволяю его голосу окончательно меня успокоить.

— Уже заводишь друзей, — говорит Лайонел у меня за спиной. Я оборачиваюсь, и он одобрительно улыбается. — Слышал, ты отлично показала себя на репетиции.

— Я выставила себя полной дурой, но, по крайней мере, танцоры хорошо провели время, — не соглашаюсь с ним и ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда он смеётся раскатистым смехом.

— Иоланда сказала, что ты держалась вполне естественно. Что ты действительно показала себя сегодня.

— Хм, — говорю я, не веря комплименту.

Но на самом деле это действительно приятно. Я и забыла, насколько это вкусно. Когда тебя за что-то хвалят.

Когда Маккенна уходит со сцены, Лайонел машет ему рукой и сообщает ему то же самое.

— Твоя девушка, похоже, прирождённая танцовщица.

Маккенна вспотел и тяжело дышит, его брови при этой новости приподнимаются.

— А то! С кем, по-твоему, ты имеешь дело?

Я заливаюсь краской смущения и чувствую, что даже пальцы на ногах краснеют.

— Она к тому же отлично катается на коньках, — тихо добавляет Маккенна.

И когда наши глаза встречаются, у моего сердца вырастают крылья. Ты помнишь, Кенна? Как кружил меня, не давал упасть, поддерживал?

Проходят долгие секунды, и мне кажется, что Лайонелу становится слишком неуютно от нашего молчания, потому что он быстро извиняется и уходит.

— Итак. — Почувствовав вдруг смущение, я дёргаю за прядь, которую уговорила меня покрасить Мелани. — У тебя репетиция тоже прошла хорошо.

Из него вырывается глубокий смешок, и мы направляемся в глубь сцены.

— Я скучал по тебе, Пинк, — тихо говорит Маккенна, качая головой, как будто эта новость его ошеломила. — Всё это время. — Он протягивает ко мне руку, и его серебряное кольцо нежно касается подбородка.

На мгновенье.

Это длится одну секунду, а в следующую — всё исчезает.

Лёгкий след его прикосновения задерживается на моей коже, и моя улыбка увядает.

— Думаю, ты заблуждаешься.

— Не-а, я скучал по тебе, — повторяет он с искренней улыбкой, словно уговаривая сам себя. — Такой храброй, сердитой маленькой вороне... которая прячет внутри себя милого, тёплого маленького цыплёнка.

Я закатываю глаза, борясь с тем, насколько искренне это звучит.

— Как скажешь, Кенна, — соглашаюсь я. Как будто когда-нибудь смогу забыть, что он написал песню, в которой, по сути, рассказал, что я полный отстой!

— Эй, Кенна! — один из администраторов группы протягивает ему красную чашку с чем-то, что, как я предполагаю, является водой. Маккенна хватает её и начинает пить, в этот момент к нам подходят близнецы с гитарами за спиной. Мы наблюдаем, как они тоже направляются к воде.

— Как вы это делаете? — удивляюсь я вслух, пока мы с Маккенной смотрим на ухмыляющихся нам Викингов. — Выступаете перед всеми этими людьми, — я обвожу рукой сцену и пустые кресла вокруг неё.

Он пожимает плечами.

— Перед тем, как выйти на сцену, Лекса каждый раз тошнит. Джакс напивается. А я? — Он снова пожимает плечами. — У меня есть особый трюк, к которому я прибегаю.

— Какой, например?

— Я говорю себе, что там тебя нет.

— Правда? Это и есть твой трюк? Итак, я твоё проклятие, а ты испытываешь облегчение, просто успокаивая себя, что меня нет.

Он смеётся и направляется в свою гримёрную.

— Эй! Ты куда собрался? Мы не закончили разговор! — протестую я.

— Пинк, мне нужно принять душ. Впрочем, загляни ко мне позже, и я с удовольствием всё объясню, — говорит Маккенна, но что-то в его взгляде мне подсказывает, что он хотел бы сделать нечто большее, чем просто объяснить.

В течение следующего часа всякие разные мысли устраивают в моей голове полный кавардак.

Говорю себе, что он хотел взять надо мной верх или подразнить, как он это делает с Викингами. Он пират, заманивающий меня в своё логово, но я не попадусь на его уловки. Кого волнует, что он имел в виду?

Но позже, в отеле, я брожу по коридору, не зная, в каком номере он находится. Мимо проходят восхитительные Тит и Лив.

— Ищешь Кенну? — спрашивают они с одинаковыми улыбками от уха до уха.

Чёрт.

— Нет.

— О. Правда? — Лив приобнимает меня и разворачивает, уводя в другом направлении. — Тогда давай поднимемся в нашу комнату. Мы собираемся смотреть фильм.

— Я себя немного плохо чувствую, — пытаюсь высвободиться из её хватки.

— О, не беспокойся! У меня есть кое-что, что с этим поможет.

Поскольку у меня всё болит после утреннего урока танцев, я сдерживаюсь и позволяю ей отвести меня в их общую спальню. «Кое-что», — это пакет со льдом. И когда Лив прижимает его к мышце над коленом, я корчусь от холода.

— Ой, не стони и не веди себя как наши парни, — шикает она. — Они единственные, кто жалуется.

Я замираю и хмурюсь.

— Иногда мы позволяем парням брать у нас пакеты со льдом, когда они переусердствуют на тренировках. Тренажёрный зал каждые три дня. Они там тягают штангу и делают всякие другие вещи.

— И давно ты танцуешь для них? — с неподдельным любопытством спрашиваю я. Все они вроде бы друзья, но ясно, что девушки, похоже, спят с мужчинами.

— Я — четыре года. Тит — два. Нам здесь очень нравится.

— Не сомневаюсь, — с пристрастием изучаю лицо Оливии. Ищу хоть какие-нибудь следы вины в её глазах, но не могу до конца расшифровать взгляд девушки. Я так привыкла к открытости Мелани и Брук. Честности настоящих друзей. Но, с другой стороны, мне привычно поведение матери. Её закрытость. Эти девушки такие же, как она, и есть только один способ общаться с такого рода людьми — на расстоянии. В противном случае нужно быть откровенной. — Почему ты сейчас так со мной мила?

Они обмениваются взглядами и в один голос смеются.

— О, не будь дурой. Мы не хотим, чтобы ты была нашим врагом. И хотим быть уверены, что ты не путаешься с Кенной.

— Вы думаете, что таким образом защитите его от меня? Это же абсурд.

— Разве?

— Да!

— Ну, не знаю, — теперь уже говорит Тит, постукивая наманикюренным ноготком по губам, накрашенным точно в тот же оттенок, что и у Лив. — С тех пор как ты приехала, Кенна только и делает, что пялится на тебя, ходит рядом, сидит рядом и обнюхивает тебя, как какая-то собака новую кость.

— Скоро он найдёт себе новую кость.

— Он? — это снова Оливия. — Просто хочу сказать, что мы поговорили с другими девушками, с теми, кто был в группе дольше нас, и он этого не сделает. Это женщины кидаются на Кенну. Сам он никому не навязывается, у него и так их целые легионы. Так что да, мы беспокоимся. Что между вами двумя происходит?

— Он мой бывший, — пожимаю я плечами. — У нас есть прошлое. Прошлое, которое означает, что я ненавижу его — как и положено ненавидеть бывшего.

— Но ты танцевала с Иолой так, словно хотела её поцеловать. Ты представляла, что она Кенна, — эти слова звучат не столько вопросом, сколько обвинением.

— Я... — Поскольку на самом деле нет никакого смысла отрицать, что я потерялась в этом дурацком танце, я закрываю рот.

— Один из операторов сказал, что прошлой ночью вы двое спали в одной комнате. Это правда? — давит Тит.

— Вау, это что, старшая школа?

В углу комнаты на штативе стоит камера и, как живой хищник, ожидает моего ответа. На долю секунды мне хочется уйти, но я тоже хочу получить информацию, которую смогу получить от этих девушек.

— Мы спали вместе, — шепчу я очень тихо, — но...

— Вы сделали это, ребята! Мы так и знали. Ха, те обжигающие взгляды, которые он на тебя бросает, в спальне, наверное, горячее раз в пять, ха!

— О, нет. — Я оглядываюсь на дурацкую камеру, вдруг почувствовав себя слишком уязвимой. Признаться, что он не добился своего? Что он ко мне не прикасался? Понимаю, что мне не хочется, чтобы они знали, сделал он это или нет. Маккенна снова становится моим секретом, и я не желаю ни с кем делиться информацией о нём.

Я поднимаюсь на ноги.

— Спокойной ночи, девочки. Давайте в следующий раз соберёмся в моей комнате. У меня есть одна маленькая вещица, которой нет у вас, — та, что называется тайной личной жизни.

— Ну что ж, Дора, — говорит Лив, останавливая меня.

— Пандора. Пожалуйста. Вот твой пакет со льдом. Кажется, у него примерно такая же температура, как и у вас двоих.

— Завтра. В твоей комнате. После концерта. Мы принесём скинни мартини⁷. Идёт?

Смотрю на них и понимаю, что не знаю, что делать с этими двоими. Может, они и ненавидят меня, но мне всё равно нужно с кем-нибудь поговорить, иначе я снова брошусь в объятия Маккенны, как это было всего несколько минут назад. Только он один, а не эти девушки, способен причинить мне боль. Что бы ни собирались сделать девушки, это «отдыхает» в сравнении с тем, что может сделать со мной Маккенна.

Однако, мне не помешает сохранять осторожность.

Я возвращаюсь в свою комнату и размышляю о том, что станет делать Маккенна, когда поймёт, что я не появлюсь. Попытается соблазнить вечером в моей комнате? Испытывает ли он то же странное предвкушение, что и я? Интересно, каким будет его следующий шаг? Что он собирается делать?

Но к полуночи я слышу в холле его смех. Который сопровождается женским смехом, и я понимаю, что внезапно нахлынувшая на меня волна ненависти, направлена даже не на него.

А на себя.

10

ВРЕМЯ КОНЦЕРТА

Пандора

Вечер проведения концерта — это настоящее безумие. Нужно иметь десять глаз, чтобы не споткнуться обо что-нибудь, когда идёшь за кулисы, и в кого-нибудь не врезаться, не говоря уже о том, чтобы остаться целым.

Замечаю Джакса, который курит в углу возле занавеса, и тут же жалею, что не засунула свою электронную сигарету в карман джинсов.

— О, можно мне тоже? — спрашиваю я. Джакс выпускает струю дыма и передаёт сигарету мне. Я делаю вдох и закашливаюсь. — Это травка?

— А ты думала что? — ухмыляется он и протягивает руку, чтобы забрать у меня косяк, но я быстро отодвигаюсь, решив сделать ещё одну быструю затяжку.

Джакс смеётся и хлопает меня по спине, когда я снова кашляю.

— Полегче, мисс Джонс, — говорит он.

— О, пожалуйста, не пори чушь. Я не мисс Джонс.

— Ну, тебя здесь все так называют, — улыбается он, и я замечаю, что у него самый странный оттенок глаз, который я когда-либо видела. Они фиолетовые. — Такое чувство, что мы всё о тебе знаем, поскольку Джонс поёт о тебе, о себе и обо всём остальном, — протягивает он, обращаясь теперь ко мне вполне по-братски.

— Говорю же, всё это ложь. Погоди, пока не услышишь, что я расскажу о нём, — решительно киваю, а он оглашает окружающее пространство раскатистым смехом.

Откуда ни возьмись, появляется Лайонел, хватает сигарету и тушит её.

— Хватит, Джакс. Господи Иисусе, сколько раз тебе нужно повторять?

— Ммм. Ещё разок?

Лео хмуро смотрит на него, а затем поворачивается ко мне.

— Хочешь посмотреть концерт с первого ряда? — Очевидно заметив моё колебание, он подталкивает меня к дверям, ведущим на стадион. — Да ладно. Тебе будет весело, а мне — меньше поводов для беспокойства. Не хочу, чтобы Кенну отвлекали. Он уже зациклился на том, какой парик надеть сегодня вечером.

— В любом случае, он выглядит нелепо, так что скажи ему, что он вполне может сделать выбор в пользу ирокеза, — шутливо говорю я, выходя вслед за ним на улицу.

Наверное, я должна была понять, что пребывание в первом ряду будет иметь последствия: придётся слушать крики толпы: CRACK BIKINI!, когда на сцену выходит он, вслед за ним выскакивают Викинги, и мелодия нарастает... сначала медленно, как прелюдия, затем стремительно приближается к музыкальному оргазму, который берёт тебя в удушающий захват и не отпускает. Я должна была понять, что моё тело предаст меня, как и в прошлый раз. Я должна была понять, что мне будет жарко, я буду обеспокоена и сбита с толку...

Точно так же, как в прошлый раз.

А что Маккенна? Поверх его короткого ёжика красуется колючий синий ирокез, и это меня просто изматывает. Он что, таким образом дразнит меня или, наоборот, следует моему совету? Этот мужчина так хорош в том, что делает. Толпа возбуждена, и он приветствует всех довольной усмешкой и энергичным криком.

— Ну и шумная же вы компания!

Толпа в ответ кричит громче, и после короткой паузы он занимает позицию в центре сцены и начинает петь.

Моё тело вибрирует в такт музыке. И его голосу.

Он поёт с невероятной страстностью, и что меня больше всего в нём восхищает — он никогда не стоит на месте. Его тело всегда в движении, под кожей перекатываются рельефные мышцы, а плавные движения скрывают большую физическую силу. То, какие кульбиты он совершает... как перепрыгивает с одного уровня сцены на другой и делает сальто... сбивает дыхание, и мне нужно сознательно заставить свои лёгкие наполниться воздухом. Потому что они перестают работать в автоматическом режиме.

И, как будто недостаточно одного вида Маккенны, звук его голоса пронизывает моё тело и заставляет кровь в венах бешено пульсировать. Его голос такой глубокий и мужественный, что ни одна женщина не в состоянии остаться равнодушной. Он поёт всем сердцем, и это видно — это чувствуется — в каждом слове. Когда наступает очередь «Поцелуя Пандоры», я слышу гнев в песне, в безумных аккордах гитар близнецов... И стоит только встретиться с быстрым хмурым взглядом Маккенны, как в душе нарастают собственный гнев, разочарование и боль.

Он смотрит на меня глазами, полными боли. Внутри всё переворачивается, когда он продолжает петь, не отводя от меня взгляда. Эти волчьи глаза выследили меня в толпе, поймали и пленили. Он перестаёт кружить по сцене. Танцоры движутся позади него, а он просто поёт… смотрит на меня, и поёт:

— Я не должен был открывать тебя, Пандора...

Когда он поёт, глядя мне в глаза, о своих разочарованиях и сожалениях, понимаю, что это для камер.

Так нужно.

Я сбита с толку. В замешательстве от того, что его гнев и мой смешиваются в мощную комбинацию, которая порождает явную электрическую искру вожделения. Люди кричат, музыка вибрирует в каждом из нас, но в меня она проникает и врастает, словно неведомое существо. Дышащее. Пульсирующее. Разрывающее изнутри.

Музыка ревёт, Лив и Тит подходят к Маккенне по бокам и начинают гладить его грудь. Он не обращает на них внимания, продолжая петь, а их пальцы касаются его сосков и груди. Точно так же, как мне придётся это сделать в «Мэдисон-сквер-гарден». Если меня сначала не стошнит от нервов.

Тит смотрит на меня со сцены. Быстрый взгляд, который все остальные пропускают — и даже я не заметила бы, если бы не была так поглощена тем, что с ним делают девушки, — затем Тит наклоняется и лижет его сосок. Меня пронзает ревность, его голос эхом отдаётся в моём теле, доводя до такой степени исступления, что хочется пойти и крикнуть этой суке: «Он был моим первым!»

Маккенна поворачивается, прижимается к Тит и поёт, глядя теперь уже на неё, и, удивительным образом, я ощущаю отсутствие его глаз, как удар под дых. Но потом наступает очередь гитар, и когда его взгляд возвращается ко мне, я заряжаюсь энергией в тысячу ватт. Ночь продолжается, его внимание время от времени переключается на меня, чтобы увидеть, что я наблюдаю за ним, и я чувствую себя... сексуальной, желанной, женственной. Помню, как Брук однажды сидела среди зрителей, когда её муж заметил её с боксёрского ринга. Раньше мне казалось, как это нелепо быть такой ошеломлённой и взволнованной. И вот я здесь, прикованная к своему месту. Пытаюсь показать, какая я крутая. Мне так долго приходилось подавлять свою чувственную сторону, что сейчас приятно её принять. Зная, что он наблюдает за мной, я закрываю глаза и растворяюсь в музыке, каким-то образом ощущая перемену в его голосе.

Когда последняя песня заканчивается, я открываю глаза и вижу, как он что-то кому-то шепчет. Один из техников выходит и проводит меня за кулисы.

— Что происходит? — растерянно спрашиваю я.

— У Кенны сейчас будет перерыв. Ему нужно утолить жажду и сменить костюм. И он хочет, чтобы ты была там.

Викинги на некоторое время сменяют перед микрофоном Кенну, и я ловлю себя на том, что жду в темноте под сценой, пока он внезапно не запрыгивает на тот же открытый лифт, который в начале концерта поднимал Викингов.

Вскрикиваю от удивления, когда лифт резко спускается вниз. Маккенна спрыгивает с платформы и прижимает меня к своему твёрдому телу, чтобы удержать, и тихо говорит у виска:

— Спокойно.

Он обнимает меня, его сердце бешено колотится под ухом. Мы оба тяжело дышим. Здесь темно, но я чувствую, как его глаза, оценивая, смотрят на меня сверху вниз. Тишина здесь жутковатая, но снаружи всё ещё слышится рёв публики.

— Никогда не думал, что твоё присутствие на выступлении подействует на меня так сильно. — Его глаза — серебристое пламя. — Тебя это завело так же сильно, как и меня?

Ожидала чего угодно, но только не этого.

И я прикусываю язык, прежде чем успеваю сказать ему, что всё это заводит меня ещё больше. Боже, это возбуждает меня ещё сильнее. Его желание — не единственное, что меня возбуждает; его пристальный взгляд кажется мне очень интимным. Это чувство, глубокое и пьянящее, как тяжёлый якорь в груди.

— Скажи мне, — требует он, обхватывая мой подбородок большим и указательным пальцами. — Почему ты не пришла ко мне прошлой ночью? Решила упрямиться, когда знаешь, как я тебя хочу? — Он запрокидывает мою голову, поэтому у меня не остаётся другого выбора, как смотреть в его до щемящей боли в груди красивое лицо. Его улыбка обаятельная, отчасти удивлённая, отчасти сожалеющая. — Ну, ты же знаешь, что говорят, Пандора, — бормочет он, поглаживая большим пальцем мой подбородок. — Если Магомет не идёт к горе, то гора идёт к Магомету.

— А ты и есть эта ходячая гора? — усмехаюсь я, пытаясь разрядить напряжённую атмосферу между нами. Это уже слишком для меня. Он удивительный. Притягательный.

Маккенна запускает пальцы в гущу моих волос и массирует кожу головы, это движение почти так же гипнотизирует, как и его звучащий так близко хриплый рокерский голос.

— Совершенно верно. Слышал, ты танцевала, вкладывая всю свою душу. Ты твёрдо решила не опозориться во время нашего последнего концерта?

— Совершенно верно.

Я сосредотачиваю всё своё внимание на его сильной челюсти, а затем на губах. На чём угодно, лишь бы он не смотрел мне в глаза и не увидел того, о чём я вдруг подумала. Я хочу произвести на тебя впечатление. Хочу, чтобы ты помнил девушку на коньках. Ту, которую, по твоим словам, ты любил...

Боже, я такая обманщица. Чёрная одежда, чёрные ногти! Я слабачка. Невинный маленький котёнок, притворяющийся женщиной-кошкой. Этот мужчина сможет убивать меня снова и снова, пока мои девять жизней не закончатся.

— Знаешь, — говорит Маккенна. Тон спокойный, но в голосе слышится томительная хрипотца, напряжение голосовых связок делает его грубоватым. — Когда я поцелую тебя на глазах у всего мира, то буду ласкать тебя языком. Я собираюсь, чёрт возьми, растерзать твой рот и дать Лайонелу именно то, что он хочет. Поцелуй, который будет красоваться на всех грёбаных экранах по всей стране. Поцелуй, который ты, Пандора, никогда в жизни не сможешь забыть. Ты ведь тоже этого хочешь, правда? Хочешь, чтобы люди увидели, что ты мне действительно нравишься. Что я грёбаный дурак, поющий о тебе так, будто я тебя не хочу, когда правда состоит в том, что я хочу тебя больше, чем свою следующую чёртову песню?

Слова эти настолько неожиданные, что лёгкие забывают расширяться и сжиматься. Кажется, единственное, что сжимается, — моё горло и грудная клетка, а между ног нарастает пульсация.

— Не важно. Ведь это всего лишь спектакль, — говорю я.

— Думаешь. — Это утверждение, а не вопрос. Он обхватывает четырьмя длинными пальцами мой затылок и поглаживает большим изгиб шеи. — Я певец, Пандора. Не актёр.

Вот он предупреждает меня, глядя прямо в глаза, а в следующую секунду наклоняет голову с, как это ни странно, сексуальным ирокезом и касается своими губами моих. Прикосновение лёгкое и дразнящее, но его достаточно, чтобы меня воспламенить.

— Охх, Кенна...

Мне не нравятся исторгаемые мной звуки. Как будто я жаждала этого бог знает сколько времени, но кого это волнует, когда он проталкивает свой язык между моими губами. И я бы издала этот звук снова, чтобы заставить его продолжать ласкать мой рот.

Что я и делаю.

И он вжимает свои губы в мои, поцелуй влажный и скользкий, горячий и глубокий. Земля уходит из-под ног, и я хватаюсь за его крепкие руки и придвигаюсь ближе. Ладони Маккенны ложатся мне на ягодицы, и он впечатывает меня в свои бёдра. Я чувствую вздыбившуюся эрекцию у своего живота. Но она совсем не там, где мне хотелось бы. А хочется мне где-то совсем в другом месте.

Я уже готова обвить его ногами и потереться об него, но он вырывается и отодвигает меня в сторону с таким видом, как будто для этого требуется колоссальное усилие. Гора не смогла остаться в стороне от Магомета.

— Стой здесь, детка. И только попробуй дёрнуться, не напрягай ни одну из своих милых, длинных, восхитительных маленьких мышц. Я вернусь через три песни.

Он ступает на платформу лифта как раз в тот момент, когда в раздевалке загорается счётчик, отсчитывающий от 10 до 0. Затем, похоже, вспоминает, что надо бы сменить костюм. Вбегает обратно в комнату, ругаясь и срывая с себя рубашку, хватает с вешалки новую и снова запрыгивает на платформу.

Я прикрываю рот рукой. Влажная и горячая, она покалывает, и на ней остался его вкус.

— Стой здесь, — снова велит он.

Взгляд направлен на меня, светлые глаза мерцают, ноги расставлены в стороны, руки по бокам сжаты в кулаки.

Мне так жарко, и кажется, что моя кожа вот-вот поджарится. Я не в состоянии ему ответить. Боже, что он со мной делает?

В тот момент, когда платформа снова взлетает вверх, я стону от отчаяния. Затем слышу над собой его голос. Дерьмо. Что я делаю? Начинаю вышагивать взад-вперёд, представляя, как облизываю его сосок и поглаживаю его, как это делали те танцовщицы. Я немного завидую всем этим людям, которые пялятся на него прямо сейчас, но больше всего я чувствую восторг. Переполнена эмоциями. Желанием.

Вожделением.

До сих пор я здесь и жду. Почему я жду? Потому что не могу думать ни о чём, кроме его соска под моим языком. Кроме его серебряных глаз. Хочу сорвать его парик, чтобы провести пальцами по коротко остриженным волосам.

Когда, наконец, раздаётся оглушительный рёв — примерно через год! — понимаю, что шоу окончено.

С бешено колотящимся сердцем гадаю, откуда Маккенна появится. Ещё через несколько мгновений он спускается вниз по какой-то скрытой от моих глаз боковой лестнице, и вот его тело заполняет дверной проём.

Как два магнита, наши взгляды притягиваются друг к другу.

Дыхание прерывается.

Маккенна срывает маленький микрофон, прикреплённый скотчем к спине, и наушник с уха, и отбрасывает их в сторону.

Затем направляется ко мне. Вокруг полно всевозможных кабелей и хитроумных приспособлений, и я отступаю, пока не натыкаюсь спиной на стену с металлической дверью. Мысли в голове мечутся так же, как и бабочки в моём животе.

О боже, я должна ему позволить.

Нет, я не могу ему позволить.

Запаниковав из-за переполняющих меня чувств, я поворачиваюсь и бегу, лихорадочно ища выход. Здесь, внизу, настоящий лабиринт. Маневрирую между кабелями и оборудованием, но выхода найти не могу.

Позади слышу приближающиеся шаги, а затем приглушённый и хриплый от вожделения голос:

— Пандора.

Маккенна останавливается у меня за спиной, кладёт руку на моё запястье и притягивает к себе. Сердце беспомощно колотится где-то в горле, и я чувствую, как от его прикосновения расслабляются мышцы. Позволяю повернуть себя к нему лицом. Смотрю на Маккенну, полная страха, желания, смятения, не препятствуя ему медленно прижать меня к металлической двери. Он запускает руки за пояс моей юбки, а я хватаю его колючий ирокез и стягиваю. Маккенна прижимается своим носом к моему, парик летит в сторону, и я целую его в макушку, потому что... даже не знаю почему. Потому что он Маккенна Джонс. Приводящий в бешенство, ужасный, и в то же время... самый восхитительный мечтатель, воплотивший свою мечту в реальность. Наш поцелуй импульсивен, но он заставляет его застонать, как будто задел в глубине его души какие-то струны. Я дрожу от нахлынувших эмоций, а он дрожит от, как я полагаю, притока адреналина.

— Ты уже влажная? — спрашивает он, тяжело дыша.

— Да, — отвечаю я. Так и есть. От того, что смотрела на него, на его потную грудь, и от ощущения теплоты его покрытой чернилами кожи под моими пальцами.

— Я так чертовски возбуждён, — стонет он, отодвигая мои трусики в сторону и вводя в меня два пальца. Без малейшего труда. Они так легко скользят, потому что я промокла насквозь. Не могу контролировать себя, не в состоянии удержаться от того, чтобы откинуть голову назад и сжать бёдрами его пальцы. О боже, я никогда не испытывала ничего подобного... Он прикусывает мою нижнюю губу и втягивает в свой рот. Горячий, влажный и вкусный. Такой сладкий. Я жадно кусаю губу Маккенны, впиваясь ногтями в кожу его головы.

— Кенна, — вырывается из меня стон.

— Боже, я скучал по тому, как ты вот так произносишь моё имя.

Только ведь ты, Пандора, знаешь, что это не может случиться, это ведёт в никуда, в тёмный и опасный тупик.

И поскольку я всё понимаю, то стою здесь со странной болью и страхом, желая и в то же время не желая того, что, судя по его взгляду, он собирается сделать.

Маккенна разводит мои руки в стороны и стаскивает с меня рубашку. Потом расстёгивает лифчик. Кожи касается прохладный воздух, соски напрягаются.

— Не надо, Кенна, — резко говорю я, отступая назад и неловко застёгивая лифчик.

— Твою мать, Пинк, не закрывайся от меня, — хрипло приказывает он.

Дрожащими руками пытаюсь застегнуть лифчик.

Маккенна хмыкает — сексуально, по-мужски, — цокает языком, снова расстёгивает лифчик, касаясь пальцами моей кожи, и отбрасывает его в сторону.

Он обнимает меня, даже не представляя, какие сожаления и воспоминания во мне бурлят. Наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы. У него горячие руки, и от него пахнет мятой. Он задирает до бёдер юбку, опускается на одно колено, раздвигает мои ноги и крепко сжимает лодыжку, отчего моё дыхание учащается, и я начинаю задыхаться.

— Закинь ногу мне на плечо, — велит он.

Я поднимаю ногу, и он наклоняется, чтобы прижаться ртом к моей киске. Жар его языка, скользящего по клитору, заставляет меня стонать.

Нет, нет, нет. Нам не следует этого делать.

Но он раздвигает мои ноги шире, втискивая между ними свои плечи, тянется рукой и нежно ведёт пальцами вверх по внутренней стороне бёдер. Язык Маккенны скользит по коже, отчего оголённые ноги начинают дрожать.

Я опускаю руку на его затылок и выгибаю спину, чтобы ему удобнее было лизать меня сильнее, быстрее, глубже.

Его голод ощутим в каждом движении его языка, в каждом издаваемом им стоне. Я извиваюсь. Стону. Он поднимает голову, чтобы на меня взглянуть. Его глаза горят, челюсть сжата, как будто он сдерживается со страшной силой.

— Посмотри на себя, — сипит он, окидывая меня лихорадочным взглядом серебристых глаз. Его губы блестят от моих соков. Коротко стриженые волосы остаются идеальными, даже после того, как мои руки их растрепали. Он проводит рукой по голове, и я слышу скребущий звук.

— Чёрт подери, Пинк, — он говорит так, словно я сейчас уязвима, и это выводит его из себя. Но вот что странно. Вместо того чтобы чувствовать себя уязвимой под его пожирающим взглядом, я чувствую себя такой сильной, будто я — весь воздух на этой земле и вся вода тоже.

Поднявшись на ноги, он притягивает меня к себе. Каждый горячий, твёрдый, каменный мускул прижимается ко мне, его тело, разгорячённое и влажное, прижимается к моей обнажённой коже. И он набрасывается на меня, как зверь — его рот, зубы, язык, губы ласкают моё тело. Его стоны, как и мои собственные, вырываются из самых глубин.

Наши руки повсюду, рты не пропускают ни единого кусочка кожи.

Чувствую, как его бёдра вжимаются в мои, как член упирается в мой таз. Чувствую себя неудержимой. Дикой. Хочу, чтобы он был ближе, хочу, чтобы он оказался во мне.

— Держись крепче, детка, — шепчет он своим низким, охрипшим после концерта голосом, понимая меня, понимая, что мне нужно.

Стою, тяжело дыша.

Он просовывает между нашими телами руку, чтобы полностью стянуть с мощных мускулистых ног обтягивающие чёрные рокерские кожаные штаны. Я поспешно спускаю с бёдер трусики, пытаясь побыстрее их сбросить, пока он надевает на член презерватив.

Маккенна поднимает меня, медленно опускает моё дрожащее тело на себя, проникая в меня сантиметр за сантиметром. Снова стону, просовываю руки ему под рубашку и, стягивая её через голову, так что он остаётся голым. Маккенна глубоко вдыхает, когда оказывается полностью во мне. Он кажется таким большим, что я уже готова взорваться.

Я облизываю его сосок, пока он ласкает мою грудь самым восхитительным образом. Его зубы впиваются в мочку моего уха и дёргают в тот момент, когда Кенна начинает толкаться, и дарящие наслаждение движения его члена стимулирует все мои нервные окончания.

Наши рты ненасытны, его резкие ритмичные толчки говорят мне, что он настроен серьёзно, и я отпускаю себя. Маккенна хватает меня за бёдра и двигает на себе, задавая нужный ему темп, словно я создана только для того, чтобы он трахал меня. И, боже, он такой...

Гораздо сильнее, чем раньше. Больше, чем раньше. Крепче, чем раньше.

Не могу думать... не могу дышать... Он горячий, твёрдый... Боже, мне это так нужно. Я и не догадывалась, насколько сильно, пока не оказалась в тисках его рук. Он внутри моего тела. Его язык проникает в мой рот.

Ничто не имеет значения, кроме его дыхания, моих вздохов, его ворчания и моих стонов, моего тела, растворившегося в нём. Я льну к Маккенне: руки, ноги, даже шея — всё моё тело врастает в него. Он точно знает, что делать своим ртом, его губы отставляют влажный след на коже шеи, на челюсти, в местечке около уха, а затем впиваются в мой рот.

— Это так... — я с трудом сдерживаю слово «правильно» и вместо этого сильнее вдавливаю свои губы в его. Мы стукаемся зубами, затем Маккенна отрывается, смотрит мне в лицо горящими глазами, как будто он под кайфом, и трахает меня всё быстрее и быстрее, наблюдая, как я задыхаюсь, а моя грудь ритмично подпрыгивает.

— Кончай, — хрипит он, и как только меня накрывает оргазм, кончает сам, жёстко и быстро. Его член дёргается во мне три раза, дыхание с шипением вырывается в унисон сжимающимся и разжимающимся подо мной мышцам. Он вдавливает меня в себя и двигается, пока наши тела продолжают содрогаться.

Нам требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, ни один из нас не шевелится. Я всё ещё стискиваю его в объятиях, но, когда понимаю, какой прилипчивой, должно быть, кажусь, отрываю голову от изгиба его шеи и открываю рот, чтобы заговорить. Маккенна прижимает палец к моим губам.

— Нет, детка, — говорит он, его голос одновременно и нежный, и укоряющий.

Мозг продолжает гудеть. Чувствуя вожделение и странную игривость, я снова приоткрываю губы и с улыбкой прикусываю его палец. Маккенна стискивает челюсть, его глаза вспыхивают, как будто он вспоминает другие случаи, когда я так делала. Затем без предупреждения наклоняется и тоже прикусывает один из моих пальцев. Как в старые добрые времена...

«Ай! — шутливо запротестовала я. — Ты хочешь откусить мой палец? Правда?»

«О, перестань жаловаться. Вот, возьми мой...»

Грудь сжимает странное чувство, и это причиняет боль. Он нежно проводит пальцем по моему языку, и я делаю то же самое.

— У тебя вкус пота, — притворно морщусь я.

— А ты на вкус как сахар, — выдыхает он, его веки тяжелеют.

Я высвобождаю руку, а он продолжает пристально смотреть на меня, ожидая от меня каких-то слов. Попытка воздвигнуть стены с треском проваливается.

— Я... — начинаю неуверенно.

— Не порть всё, — говорит он, прижимаясь своим лбом к моему и вздыхая, — Знаешь, ты была бы удивлена, узнав, что я отдал бы за то, чтобы услышать, как ты этим ртом говоришь мне, что на самом деле чувствуешь ко мне. — Он поглаживает рот, о котором говорит, кольцом на большом пальце, и мои соски снова твердеют.

— Помнишь, я набивала его овощами— говорю я, не в силах сдержать в голосе похоть.

— Хм, да, незабываемый опыт.

Он в последний раз прикусывает кончик моего пальца, и, прежде чем отпустить, берёт его за основание и целует подушечку.

Это был такой откровенный акт нежности, что я сама себе удивляюсь, когда утыкаюсь носом в его шею. Чувствуя удивительную игривость, целую его в губы и, желая удивить, говорю то, чего он никак не ожидал от меня услышать.

— Мне очень нравится, как ты кончаешь.

Он обхватывает ладонями мою голову и в шоке на меня смотрит.

— Ты это сейчас серьёзно? — пристально вглядывается в моё лицо.

Облизываю губу, и мне нравится, что его взгляд опускается туда. Смотрю на него сквозь опущенные ресницы, и мне так хорошо, как не было никогда за долгое время. Рядом с ним тело расслабляется, и я чувствую себя... спокойной. Счастливой. Довольной миром. Он пахнет как мужчина — как единственный мужчина, с которым я когда-либо была. Он пахнет моими воспоминаниями и мечтами, моим детством и юностью. Пахнет парнем, который привлёк меня настолько, что я почувствовала себя расслабленной.

Маккенна скользит взглядом по моему лицу и с растущим напряжением изучает, улавливая все эмоции, его хорошо модулированный голос вызывает мурашки по коже.

— Мне не просто нравится, как ты кончаешь, детка — я получаю от этого удовольствие. Удовольствие от того, как ты пытаешься сдерживать оргазм, но он овладевает тобой, и ты не можешь держать глаза открытыми. От того, как ты не можешь сдержать вырывающиеся из тебя звуки, и сжимаешь меня так, словно не хочешь отпускать. Ты чувствуешь меня? — требовательно шепчет он мне в ухо, крепко прижав к себе. — Я так напряжён внутри тебя, а ты скользкая и горячая, и сжимаешь меня, как кулак. Ты чувствуешь меня?

Я закрываю глаза и вздрагиваю, когда длинными пальцами руки он начинает ласкать меня под футболкой. Затем убирает руку и сползает вниз по металлической двери, и мы на какое-то время остаёмся там.

Меня выводит из оцепенения щелчок зажигалки и крепкий запах табачного дыма. Я поворачиваю голову и в темноте вижу светящийся кончик сигареты, когда Маккенна делает затяжку. Он быстро выдыхает дым и предлагает мне.

— Что это? — спрашиваю я, сощурив глаза.

— Кэмел. Просто обычный табак. Я не увлекаюсь наркотиками. Полагаю, они уже испоганили мою жизнь с помощью отца.

Из его губ вырывается дым, я наблюдаю, как он расплывается, и импульсивно тянусь, чтобы его вдохнуть. Закашливаюсь и смеюсь, он тоже смеётся и хлопает меня по спине. Маккенна выкуривает несколько сигарет подряд, и я с изумлением думаю, что вот такой стала его жизнь. Поэтому спрашиваю:

— И вот так ты живёшь?

Он смотрит на беспорядок вокруг нас и лениво курит.

— Да.

— Тебе нравится?

Он пожимает плечами.

И тут я понимаю, что даже если бы он всё ещё хотел меня, даже если бы он не разбил мне сердце, в этой его жизни для меня нет места. А если бы и было, то я бы не смогла видеться с Магнолией. Он предпочёл эту жизнь мне. А я выбираю свою.

От этого становится грустно.

Но я не хочу, чтобы он знал об этом, поэтому со стоном вырываюсь из-под его тяжёлой руки, обнимающей меня за плечи.

— Ты потный.

— Ты тоже.

Стараюсь держать между нами дистанцию, но он тушит сигарету о цементный пол, проводит рукой по волосам, не отводя от меня глаз, и начинает смеяться.

— Чтобы прикоснуться к тебе, я должен быть внутри тебя? Чтобы к тебе прикоснуться, нужно, чтобы тебя трахали, детка?

— Ненавижу любые проявления чувств и привязанности. Это глупо.

— Здесь нет никого, кроме меня. И глупо вот это, — он с игривой улыбкой дёргает меня за розовую прядь.

Вздохнув, поддаюсь порыву и прижимаюсь к нему, остро ощущая, как соприкасаются наши плечи.

— Жить вместе с группой становится слишком шумно, — говорит он, уставившись в потолок и рассеянно перебирая мои волосы, и это заставляет меня чувствовать себя юной и прекрасной, совсем как раньше. Это беспокоит меня — очень, — но не так сильно, как мне нравится чувствовать себя юной и прекрасной.

— Ты иногда уходишь, чтобы побыть одному?

— Не так часто, как хотелось бы. — Он снова проводит рукой по волосам, встречаясь со мной взглядом в темноте. — Я думаю о тебе, Пандора. О нас.

Мгновение мы смотрим друг на друга.

Мои лёгкие — что с ними сегодня? Постоянно пытаюсь глубоко вздохнуть, и в то же время стараюсь это скрыть.

— Мне кажется, каждый раз, когда приходится делать выбор, задаёшься вопросом, правильный ли выбор ты сделал, — объясняет он свои слова.

— И?.. — спрашиваю я, жаждая узнать его мысли больше, чем мои лёгкие нуждаются в кислороде.

— И… что? — подстёгивает он к продолжению.

— Это был правильный выбор?

— Это ты мне скажи, — огрызается он в ответ, слегка нахмурив брови и оценивающе рассматривая меня.

— Нет, это ты мне скажи.

— Нет. Потому что на самом деле это был не мой выбор.

Я смотрю в ответ, тоже хмурясь, потому что внезапно это становится уже чересчур. Весь этот разговор. Он сказал, что уйти — это был не его выбор. Да пошло оно всё на хрен!

— Маккенна, я не могу этого сделать, — пытаюсь подняться, но его рука сжимает моё запястье, останавливая. Я такая сверхчувствительная, что прикосновение обжигает мои нервные окончания. — Кенна, — говорю я, и мой голос срывается.

Ты хочешь прийти ко мне сегодня ночью?

Всегда...

Боже, как бы я хотела сделать клизму для мозга и вымыть все воспоминания, чтобы они перестали причинять такую боль. Но когда он начинает смеяться над моим вспыльчивым характером и притягивает обратно к себе, каждое воспоминание о нашем прошлом со мной — с нами.

— Иди сюда, — вкрадчивым голосом уговаривает он меня.

Мурлыкаю с таким удовольствием, что это даже неприлично. Во мне кипит энергия. Это слишком много, и одновременно мало. Это просто пытка.

Он мучает меня. Оттягивает момент, пока я наконец, наконец, не падаю — прямо ему на колени. Затем Кенна кладет руку мне на затылок, губы касаются шеи. Мягко. Нежно. Дорожкой поцелуев спускается по изгибу горла к плечу. Его слова, искренние и сексуальные, отдаются жаром на моей коже. Льются мне в ухо.

— Боже, от тебя невозможно оторваться. Ты настоящая ведьма.

Маккенна произносит это благоговейно, с таким обожанием, что моё сердце едва различает слова. Только улавливает тон. И оно бьётся где-то в небеcах. Но мне необходимо, чтобы сердце вернулось ко мне. Он разбил его, и я не позволю ему его забрать. Я не могу позволить ему его забрать.

Хочется плакать, но я редко это делаю — не проронила ни слезинки даже когда он ушёл. Я плакала, когда потеряла свою девственность, потому что была счастлива. Плакала, когда умер мой отец, потому что мне было грустно.

«Твой отец не заслуживает ни одной из твоих слёз! — кричала моя мать. — Он предал нас. Ты не прольёшь по нему ни слезинки, слышишь меня?»

Когда я потеряла Маккенну, то продолжала слышать те же самые слова. Мой разум прокручивает их снова и снова. Он предал тебя. Ты не прольёшь по нему ни единой слезинки.

Сердито ворчу и пытаюсь освободиться, но мне не верится, когда понимаю, как легко ему меня остановить, и более того... как сильно я на самом деле хочу, чтобы он меня остановил.

Так вот почему я пришла? Потому что хотела посмотреть, плевать ему на меня или нет? Хотела посмотреть, попытается ли он вернуть хотя бы частичку меня обратно? Сейчас эта мысль беспокоит меня больше всего на свете, и даёт силы высвободиться, вскочить на ноги и быстро натянуть джинсы.

— Ты собираешься притвориться, что не хочешь этого? — со злостью спрашивает он, обратно влезая в свою кожу.

— Это не притворство. Просто животная страсть, не более того.

Отворачиваюсь, поправляю одежду и направляюсь к той же лестнице, через которую появился он. Слышу позади его шаги, мы поднимаемся на сцену, где рабочие сцены и члены команды наводят порядок.

— Сегодня ночью я докажу, что ты ошибаешься, — говорит он, следуя за мной к одной из машин, которая должна отвезти нас обратно в отель. Камера настигает нас в коридоре, и я знаю, что мы не сможем от неё избавиться — по крайней мере, до тех пор, пока я не вернусь в свою комнату.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда Маккенна садится в машину следом за мной. Пока мы отъезжаем и оператор ловко проскальзывает на переднее сиденье машины и молча целится в нас камерой, он ничего не говорит. К счастью, Кенна не настаивает на дальнейшем обсуждении этого вопроса, и я тоже.

Тишина окружает нас всё время, пока мы втроём поднимаемся на лифте, и не нарушается даже тогда, когда Маккенна идёт за мной в мою комнату.

— Маккенна, что ты делаешь? — тихо шиплю я.

Я открываю дверь, во мне горят тревога и предвкушение.

Всегда...

Кенна показывает средний палец оператору, затем захлопывает дверь у него перед носом и оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Твоя комната в другом месте, — указываю я на дверь у него за спиной.

— Сегодня вечером моя комната здесь, — говорит он с дерзкой улыбкой. И наблюдает за моей реакцией.

То есть за тем, как я заикаюсь.

— Н-н-нет. Нет, не здесь.

— Да, именно здесь.

Маккенна вдруг подхватывает меня на руки и, охнув, говорит:

— Ты тяжёлая, малышка.

— Отпусти меня, если не хочешь заработать грыжу! Боже!

— Грыжа, лучше и не скажешь, — смеётся он. И с лёгкостью относит меня на кровать — грёбаный клоун даже грамма усилий не прилагает, чтобы отнести такую тяжёлую меня. Затем опускает меня на кровать, снимает с меня туфли на шпильках и бросает их на пол. В смятении я пытаюсь спастись бегством, когда понимаю, к чему это снова может привести. Опасность!

— Не надо! Этого никогда не будет, Маккенна.

— Это уже происходит, — возражает он. — Я остаюсь на ночь, Пандора.

— Но я этого не хочу!

Он берёт мою ступню в одну руку и скользит пальцами другой вверх по голой ноге, его сексуальные губы растягиваются в белозубой хищной улыбке.

— Дай мне десять минут, чтобы доказать, что ты ошибаешься. Чтобы доказать тебе, как сильно ты сама этого хочешь.

Я смотрю на его обнажённую грудь, чувствую пальцы на своде стопы и с дрожью в голосе говорю:

— Я не хочу, чтобы ты был здесь.

Маккенна замолкает, и на мгновение мне кажется, что он собирается уйти, и это наполняет меня неожиданной паникой, которая только ещё больше сбивает с толку.

Но он не уходит.

Кенна одаривает меня кривой ухмылкой.

— Десять минут, и ты запоёшь по-другому.

— Я не пою — это делаешь ты.

— Ты будешь петь, как чёртова канарейка, детка. Ложись, — говорит он, и напряжённость в его взгляде идеально сочетается с дьявольской ухмылкой и апломбом.

— Ладно. Даю тебе десять минут. Но в одежде, — соглашаюсь я. — И если ты не сможешь соблазнить меня за десять минут, то ты уйдёшь.

— Я не буду трогать твою одежду. Но считай, что тебя уже соблазнили, — с невинным видом поднимает он руки.

Я успокаиваюсь. Отчасти.

Однако сердце продолжает биться, как барабан.

Снова устраиваюсь в постели, которая принимает меня в свои объятия, и я не понимаю, почему не протестую, просто у меня нет сил делать что-либо, кроме как дышать. Я никогда ещё так остро не ощущала своё дыхание.

Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Его прикосновения, вернувшиеся к моей руке и обжигающие тыльную сторону запястья, заставляют меня напрячься. Я резко выдыхаю, когда он проводит пальцами вверх, это так знакомо и восхитительно. О боже, это так восхитительно. Он дотрагивается нежно, словно пёрышко, но с напряжением в миллиард киловатт.

Когда я вспоминаю, как Маккенна впервые прикоснулся ко мне, то хочется закрыть глаза. Я помню его лицо, помню, как его сексуальный рот изгибался в идеальной улыбке, и я клянусь, его глаза говорили, что он любил меня, как Ромео любил глупую Джульетту. Я чувствовала его пристальный взгляд в своём сердце. Сейчас он не улыбается. Прикрыв потемневшие глаза, с серьёзным и сосредоточенным, как и всегда, выражением лица, проводит двумя пальцами по моей обнажённой руке. Сердце больше не чувствует его пристального взгляда, но я ощущаю его взгляд у себя между ног. На сосках. На своих чёртовых яичниках. Я могла бы забеременеть от этого взгляда.

Кенна просовывает кончики пальцев под рукав футболки, затем проводит ими вниз по руке.

— Расслабься, Пинк, — мурлычет он.

Его голос приобрёл грубость, и волоски на руках встают дыбом от удовольствия.

— Меня зовут... Пандора.

— Так случилось, что я очень хорошо знаю твоё имя и помню, что оно тебе не нравилось, но тебе нравилось, когда я называл тебя красоткой. От этого у тебя темнели глаза, и ты прикусывала губу точно так же, как делаешь это сейчас, потому что тебе очень хотелось, чтобы я тебя поцеловал. Ты помнишь это, красотка?

Я усмехаюсь, но звук получается слабый. Я прикусываю губу, но теперь она кажется влажной, и Маккенна пристально смотрит на неё, как будто ожидая, что я приглашу его меня поцеловать. Он продолжает прикасаться ко мне своими длинными музыкальными пальцами.

Никогда не встречайтесь с музыкантом. Потому что другие мужчины никогда не смогут с ним сравниться.

Гибкими пальцами Кенна ласкает мои руки и локти. Запястья и пальцы. Потом, поглаживая, поднимаются вверх по ногам. Эти пальцы скользят по мне, и в животе сворачивается тугой узел удовольствия.

Я с трудом делаю вдох и выдох. Вдох, выдох.

Когда он проводит пальцами по моему горлу, мышцы сводит от напряжения. Боже, как тут можно устоять? Как можно сопротивляться парню, единственному, кого я когда-либо целовала. Когда-либо любила, и занималась любовью. Его пальцы скользят по моей коже, и я начинаю ёрзать.

— Расслабься. Дай мне десять минут, чтобы заставить тебя передумать, а прошло всего лишь две.

— Серьёзно? Только две? — хныкаю я.

Он наклоняется и целует мою ключицу, горло. Тёплое дыхание овевает моё тело, и я вспоминаю всё.

Пальцы, которыми Кенна прикасается ко мне. Ты совершенство, Пандора...

Мои пальцы, неловко обхватывающие его член. Как мне?..

Малышка, клянусь, как только ты пошевелишь рукой, я кончу.

Я держу в руке член Маккенны, горячий, длинный и толстый. Сердце пускается вскачь, тело бьёт нервная дрожь от возбуждения. Он смотрит на меня сверху вниз, будто изголодавшийся сексуальный маньяк. Головка влажная, и мне хочется попробовать...

Твою мать, не двигай этой рукой!

Накатывают воспоминания о том, какими невинными и возбуждёнными мы были, и прежде, чем разум успевает меня остановить, обвиваю руками шею Маккенны и выдыхаю ему в ухо:

— Хорошо, можешь сегодня остаться на ночь.

Его взгляд устремляется на моё лицо, он приподнимает одну бровь.

— Уверена?

Я прикусываю губу и нетерпеливо киваю.

Слышу, как он шепчет: «Чёрт», и тут же просовывает руки под мою футболку и обхватывает грудь поверх лифчика, глядя на меня сверху вниз и облизывая губы, словно смакуя меня. Нельзя хотеть этого так сильно, действительно нельзя.

— Только на одну ночь, — говорю я. «Навсегда…» — слышу у себя в голове.

Но он сосредоточенно кивает и говорит:

— Только на одну ночь.

Маккенна прокладывает дорожку поцелуев к моему рту, я поднимаю голову и приоткрываю губы, и когда наши губы соприкасаются, он стонет и продолжает только скользить по ним своими. Меня так возбуждают мысли о поцелуе с ним в постели, что я открываю глаза.

— Что? — шепчу я, затаив дыхание и чувствуя, как тело судорожно сжимается от желания, когда он проводит пальцами по моим соскам. — Ты не хочешь поцеловать меня? — Мне хотелось немного подразнить его своим поцелуем, но теперь я уже сама чувствую, что меня дразнят, потому что он решил меня так наказать.

Маккенна убирает руки из-под футболки и поднимает моё лицо к себе, ладонями обхватывает затылок, и, пристально всматриваясь горящими от вожделения глазами, бормочет:

— Я хочу намного больше, чем просто целовать тебя.

Я облизываю губы и смотрю на его рот. Его рот, который я действительно хочу — нет, в котором нуждаюсь, — прямо сейчас. Собираюсь попросить о том, чего хочу, но я уже попросила его остаться, и просьба о большем заставляет меня чувствовать себя беззащитной... такой открытой... такой слабой...

Мне неудобно выражать свои чувства, и эту чёрту я унаследовала от своей мамы. Её отношения с моим отцом были почти деловыми. С тех пор как он умер, с тех пор как ушёл Маккенна, моим единственным источником эмоций была Магнолия.

Но она не представляет для меня такой опасности, как Маккенна.

Она не сломала меня так, как это сделал он.

Поэтому я просто хватаю его за затылок, поднимаю голову и целую. Проходит всего лишь какая-то наносекунда, прежде чем он в ответ становится агрессивным, чуть не расплющивая меня, когда вытягивается надо мной своим большим телом так, что его член оказывается между моих бёдер. И я чувствую его. Его толстый, твёрдый, пульсирующий член. Вжавшийся в моё тело. Нас разделяют только мои джинсы и его кожаные штаны.

— Это надо снять, — говорит он и пытается потянуть мою майку вверх.

Останавливаю его и натягиваю её обратно.

— Подожди.

Его искрящиеся глаза бросают мне вызов, и я игриво улыбаюсь, стараясь делать это медленно, чтобы заставить его задохнуться в предвкушении.

«Сделай это, Пандора. Ох как он обрадуется, когда ты всё это у него отнимешь. Подумай о синих шарах, которые ты можешь ему устроить», — говорит во мне маленький дьявол. Тот самый дьявол, который наблюдал, как мне причиняли боль.

Он наблюдает с восхищением во взгляде.

Я стягиваю майку через голову.

Он тянется к лифчику.

— Подожди, — снова приказываю я.

Веки Маккенны тяжелеют, челюсти плотно сжаты, и он снова облизывает губы. Мой голодный волк с серебряными глазами...

Медленно расстёгиваю и снимаю лифчик.

Маккенна наблюдает, как я расстёгиваю молнию, и его глаза становятся всё темнее и темнее, а желваки на скулах ходят ходуном.

Он повторяет мои действия и расстёгивает молнию на своих кожаных штанах.

Смотрит на один напряжённый, твёрдый сосок, затем на другой, наклоняется, чтобы прикусить один кончик зубами, тянет, стаскивая штаны, а я скидываю свои. Застонав, я инстинктивно трусь об него, кожа к коже. Всё это не было запланировано — весь этот секс, — но у меня столько лет не было мужчины, что я просто... о-о-о. Его стон. Его стон убивает меня. Он обхватывает другую мою грудь ладонью и бормочет:

— Тебе понравился этот маленький стриптиз?

— А тебе? — задаю в ответ встречный вопрос.

Он тянет сосок сильнее, почти до боли.

— Как думаешь, насколько сильно я тебя хочу?

— Судя по... — качнув бёдрами, добиваюсь более тесного контакта — Предполагаю, что сильно?

Маккенна смеётся, уткнувшись мне в грудь, и от этого его смех становится ещё горячее.

— Я хочу тебя не просто сильно, а адски сильно. — Маккенна поднимает лицо, и его взгляд становится затравленным. — Пандора... — говорит он, как будто это начало чего-то другого, его кольцо на большом пальце скользит по моей грудной клетке. — …что случилось? — изучающе всматривается в меня. — Что случилось?

Закрываю глаза и глубоко дышу, на меня обрушивается лавина слов. Ты, блядь, ушёл! Ты разбил мне сердце. Мне пришлось в одиночку выдерживать давление матери. Я потеряла волю к жизни. Я потеряла то, что могло бы у нас быть.

— Эй, эй, посмотри на меня, — просит он, поворачивая мою голову за подбородок. Но я не могу смотреть на него.

Просто не могу.

Внезапно снаружи раздаётся шум и стук.

— Эй! Дора! ДОРРРРА! Привет! У нас есть выпивка! Открывай, сучка!

Я разочарованно стону.

— Это Лив и Тит? — спрашивает Маккенна.

— Да.

— Ты что, дружишь с этими двумя гадюками? Они же, не раздумывая, насадят твою голову на кол. — Похоже, он чертовски раздражён. И теперь, после этой передышки, я, собственно, тоже.

— А что, где-то поблизости есть другие девушки, с которыми можно было бы потусить? Нет. Так что — да, мы подруги.

Маккенна, вздыхая, отодвигается назад, а затем молча встаёт. Нет. Нет, нет, нет! Кажется, моё дрожащее от желания тело пронзает паника.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спрашивает он.

Нет, нет, не хочу. Не хочу.

Но продолжаю сидеть, не в состоянии сказать ни слова, наблюдаю за ним, а он смотрит на меня в ответ.

— Кивни головой, если хочешь, чтобы я остался, — говорит он, смягчая голос.

Его руки прижаты к бокам, как будто он с нетерпением ждёт моего ответа. Я качаю головой, но не уверена, это да или нет. Маккенна вздыхает, затем натягивает футболку через голову. И когда он направляется к двери, меня охватывает паника. Он не вернётся ко мне в постель.

— Маккенна! — кричу, чтобы его остановить — как раз в тот момент, когда он рывком открывает дверь.

— Устраивайте вечеринку в другом месте. У неё уже есть компания, — рычит во всю глотку.

И захлопывает дверь у них перед носом.

Я моргаю, сердце замирает в груди. Маккенна поворачивается ко мне, его глаза словно языки пламени на моей коже.

— Однажды ты будешь умолять об этом, — и с этими словами он снова стаскивает с себя рубашку и пересекает комнату.

Сердце начинает бешено колотиться о рёбра.

— В твоих мечтах, Маккенна, — лукавлю я.

Он лишь тихо смеётся и качает головой.

— Ты упряма, нужно отдать тебе должное. Но ты скоро устанешь.

— Никогда.

Маккенна наклоняется, и вся его мужская мощь нависает надо мной, а губы прижимаются к моему уху в очень нежном поцелуе.

— Нет, малышка. Всегда.

11

НА СВЕТЕ ПОЛНО ПРИДУРКОВ, И Я СОВСЕМ НЕ ИМЕЮ В ВИДУ СЕБЯ

Пандора

Группа добирается до родео-бара в западном Техасе. Оливия, Тит и другие танцовщицы флиртуют с местными ковбоями, и даже не смотрят в мою сторону, поэтому я остаюсь с парнями, и Викинги обращаются со мной как с какой-то давно потерянной сестрой. Единственное хорошее во всём этом — мой новый официальный, и он же самый первый партнёр по сексу, кажется, немного меня ревнует.

— Руки, — рычит он, когда Лекс кладёт руку мне на колено, одновременно играя мускулами и демонстрируя свою татуировку в виде змеи.

— Твою мать, ты шутишь? — спрашивает он, нахмурив брови, которые низко нависают над фиалковыми глазами.

— Похоже, что я шучу? — отвечает Маккенна с обманчивой мягкостью, по-хозяйски запуская руку мне в волосы и легонько поглаживая затылок.

— Не смеши меня, — насмешливо хмыкаю я и уворачиваюсь, чтобы освободиться от его хватки, но втайне радуюсь такому развитию событий.

Никто и никогда — никогда в жизни — не заставлял меня чувствовать себя такой желанной, защищённой и... раздражённой, как Маккенна.

Но я с этим просто смирилась, потому что сегодня вечером в значительной степени чувствую больше первое, чем второе. Может, это из-за всех этих оргазмов? У него есть способность расслабить меня с помощью парочки...

— Руки, Лекс, — снова рычит Маккенна, нежно сжимая мой затылок, и я не знаю, что такого в его нынешней властности, но неужели он не понимает, что всё, что сейчас между нами есть, — это просто секс. Он ведёт себя так же, как и в постели.

Но в его голосе слышится ревность. В его мозгах не укладывается, что я не возражаю против руки Лекса на моём бедре. От этого меня не бросает в дрожь с головы до ног, как от прикосновения руки Маккенны к моей шее сзади. На самом деле, от руки, лежащей у меня на затылке, становится так горячо, будто по венам бежит не кровь, а огонь. Каждая клеточка тела, каждая пора вибрирует от этого прикосновения, разбуженная тем, как он проводит кольцом на большом пальце вверх и дотрагивается до чувствительного местечка за ухом. Что делать, когда он производит на меня такой эффект?

Сделать это снова сегодня вечером?

И продолжать до тех пор, пока не получишь от него столько, что больше никогда не захочешь?

— Я всё понял, братан, — Лекс, наконец, убирает руку и кладёт её на стол, чтобы можно было полностью рассмотреть змею, обвивающую его запястье и поднимающуюся вверх по мускулистой руке.

— Я родился в год змеи. И этот символ теперь всегда со мной, — объясняет он.

— Вау, — восхищённо говорю я, и тогда Джакс, который сидит напротив, тоже раскрывает ладонь, и я вижу змею, обвивающуюся вокруг его большого пальца. Перегибаюсь через стол, чтобы рассмотреть получше, а в это время рука Маккенны опускается вниз по моей спине, ложится на ягодицу и слегка похлопывает.

— Значит, вы увлекаетесь китайскими символами? — спрашиваю, прекрасно осознавая, что Маккенна рукой скользит по заднице к талии, цепляет за пояс и тянет назад, чтобы усадить меня обратно.

Кенна пальцами забирается под мою футболку, кожа к коже, я вздрагиваю и решаю, что сейчас подходящий момент напомнить ему, что я не целуюсь на публике — хотя он вызывает у меня желание сделать именно это — но когда поворачиваюсь, его обжигающий взгляд, его серебристые глаза, пристально смотрящие на меня... заставляют все мои мысли испариться.

«Опасность», — продолжает шептать тихий голос в моей голове.

Я каждую ночь выгоняю его из своей комнаты, но только после того, как мы потрахаемся пару раз. Если он думает, что сможет использовать меня и мою комнату только для того, чтобы скрываться от камер, он ошибается. Если он думал, что после мы будем обниматься, то он ошибается. Но потом, когда он уходит, качая головой, словно говоря, что прогонять его было ошибкой... я лежу одна в постели, и мне это ни капельки не нравится.

— Твой символ тоже китайский? — спрашиваю я его сейчас, кивнув на похожие на руны чернильные символы на загорелой коже его предплечья.

Татуировка Маккенны не даёт мне покоя от любопытства, и я полна решимости выяснить, что она означает.

— Это стиль а-ля Кенна, — ухмыляется он. — Это совершенно другой язык. Кто-то даже говорит, что это религия.

Я закатываю глаза, обхватываю его запястье и тяну руку к себе на колени, чтобы рассмотреть поближе.

— Что это? Что она означает?

— Да чёрт его знает, — говорит Лекс.

Я провожу большим пальцем по символам, и только когда проходит около минуты тишины, осознаю, что Кенна пугающе молчалив. И когда он говорит, его голос становится глубже, как будто моё прикосновение и то, как я осторожно провожу большим пальцем по его татуировке, значит для него гораздо больше, чем просто ласка.

— Она означает, что я невезучий ублюдок, — прошептал он, наклонившись к моему уху, затем, ещё ближе: — Твои волосы пахнут кокосом.

Он смотрит мне в глаза, как будто ожидая объяснения этому, а мне почему-то трудно придумать что-нибудь дерзкое.

— Это масло, я немного добавляю его в любой шампунь, которым пользуюсь, чтобы увлажнить волосы.

Я осознаю, насколько близко мы находимся. Можно сказать, что мы выглядим готовыми трахнуть друг друга на публике, как будто и не делали этого несколько раз прошлой ночью. На самом деле, каждую ночь... всю последнюю неделю.

Он ласкает мой затылок, а я поглаживаю его татуировку, мы оба смотрим друг на друга, без враждебности, но и без похоти. Ладно, да, с похотью. Но и с большим любопытством. Как будто это новое знакомство друг с другом оказывается гораздо интереснее, чем мы оба могли себе представить.

Мне кажется, что всё происходящее в баре второстепенно. Мне кажется, что мир вращается вокруг скрывающего меня и его непроницаемого пузыря. Ничто не имеет значения, кроме руки Маккенны, которой он обнимает меня за шею, и его сильного, мускулистого предплечья под моей ладонью и пальцами.

Он заметно расслаблен. И я чувствую, что мои ноги словно сделаны из ваты, наверное, так случается, когда у тебя было десять оргазмов за два дня, и это очень на меня не похоже. Как будто я так долго жаждала Кенну, его прикосновений, его ласки, что интимность такого простого действия превращает меня в воск.

Хуже того, он, кажется, жаждет этого тоже. Придвинувшись ближе, Маккенна внезапно оставляет поцелуй на моих волосах, как будто ему безумно хочется попробовать кокоса.

Чёрт. Одно дело трахаться так, как это делаем мы, но это... О боже, он только что застонал мне в волосы. Он целует меня в верхушку ушной раковины и стонет, как будто мы не просто сидим вместе, а занимаемся чем-то очень сексуальным. Я сдерживаю собственный стон, когда чувствую, как его нос утыкается в мои волосы.

— Ты действительно хочешь знать, что означает эта татуировка? — хриплым голосом произносит он, от его дыхания от уха до ботинок пробегает дрожь. Маккенна осторожно отстраняется, и его глаза кажутся летящими пулями. — Что я получу взамен?

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты рассказала мне кое-что, что не даёт мне покоя, — говорит он, проводя рукой по своей голове.

— Что именно?

Большим пальцем он приподнимает мою голову так, чтобы наши взгляды встретились.

— Скажи мне, из-за чего ты на всех злишься.

— Я злюсь не на всех, я злюсь только на тебя, — говорю я. Это отчасти ложь, отчасти правда. Но он врывается прямиком в прошлое, и внутри разливается что-то ледяное, заполняя вены холодом и превращая их в сосульки.

— И всё же человек, на которого ты злишься больше всего, — это ты сама. Не так ли? — он проводит своим серебряным кольцом по моей нижней губе, и я удерживаю в себе всё, что хочу сказать. Крепко держу в ящичке под крышкой с замком, потому что, как только слова выплеснуться наружу, я никогда не смогу забрать их обратно.

Я никогда не смогу вернуть их обратно.

— Дора, пойдём с нами! — зовёт Тит как раз вовремя, чтобы меня спасти.

Я выдыхаю, затем беру руку Маккенны и медленно её опускаю.

— Тебе придётся меня выпустить, Маккенна.

— Зачем? Решили посекретничать в дамской комнате? — спрашивает он с дерзкой интонацией. Я улыбаюсь, поскольку благодарна ему за то, что он поднимается, чтобы дать мне пройти.

— Точно. Мальчикам вход воспрещён, — предупреждаю я.

Когда я встаю, он снова садится.

— Хорошо, Пинк. Только знай, что я буду ждать тебя здесь, чтобы продолжить с того места, где мы остановились.

— И не мечтай, Волк. Я узнаю у девушек, что означает твоя татуировка.

— Ну-ну, удачи тебе, — говорит он, смеясь своим «это-так-сексуально-что-должно-быть-вне-закона» смехом.

— Привет, девчонки, — приветствую я, присоединяясь к ним.

Именно тогда мой телефон начинает звонить, сердце замирает, когда я вижу, как ОНА появляется на экране моего телефона.

Мои глаза широко распахиваются. Оглядевшись в поисках самого тихого и уединённого места, заглядываю в мужской туалет. Понимаю, что там пусто, закрываю дверь и подпираю её спиной, чтобы ни один парень не смог войти, пока я буду разговаривать.

— Алло? — отвечаю я.

Боже. Я говорю как куриное дерьмо. Как будто в чём-то виновата.

Виновата во лжи и не только. В гораздо большем.

— Пандора?

— Мама. В чём дело?

— Она скучает по тебе и хочет поздороваться.

Перевожу взгляд на крошечное окошко и кусочек луны снаружи. Хм, выглядит достаточно высоко.

— Ей уже давно пора спать.

— Знаю, она не могла уснуть, потому что я обещала, что она сможет поговорить с тобой сегодня, но я была занята, поэтому мы звоним сейчас.

— Понятно, — говорю я, думая: «Нет, на самом деле ты позволила ей допоздна смотреть фильмы в качестве предлога, чтобы проверить меня так поздно и убедиться, что я снова не испорчу себе жизнь».

— Как ты? — наконец спрашивает она.

— Хорошо, мам, — бормочу я, уставившись на носки своих сапог. Они больше не выглядят такими крутыми.

— Ты всё время занята на работе? Считаешь, что сделала разумный выбор?

— Конечно, — вру я, водя носком сапога по квадратной плитке.

— Знаешь, мне трудно уделять Магнолии то внимание, к которому ты её приучила.

— Я буду звонить чаще.

Мать вздыхает, явно недовольная, но признаёт поражение. У меня начинает болеть живот. Она единственная, кто точно знает, что я собой представляю, на что я способна и как легко меня сломать. Я «измеряю свою ценность по её любви», по словам доктора Финли, психотерапевта, который посоветовал мне принять свои ошибки, а также ошибки людей из моего прошлого, и двигаться дальше.

Я думала, что поняла.

Я думала, что так и сделала.

Чёрт, я думала, что, забросав Маккенну помидорами, скажу последнее «пошёл ты», которое должна была сказать своему прошлому.

Я была так, так неправа. Может быть, мне стоит подумать о том, чтобы вместо этого сказать что-нибудь другое.

— С тобой всё в порядке? Где ты? — настойчиво выясняет мать.

— Я в... Кентукки, — вру я.

— Ты обставляешь квартиру в Кентукки?

Я в волнении кусаю губу, гадая, знает ли она что-нибудь обо мне.

— Квартиру для холостяка. Я, как обычно, использую в декоре эклектику. Сталь, тёмные сорта древесины. Это просто офигенно.

— Следи за языком, — смеясь, укоряет она.

В итоге мы немного говорим. Она не идеальна, моя мама. Но она единственная, кто знает, как сильно я облажалась, и не оставила меня.

И она никогда не позволяет мне об этом забыть.

Потом я говорю с Магнолией.

— Я скучаю по тебе, Пэнни, у меня теперь сорок семь дел.

— Подожди, дай угадаю! Мы должны будем одеться как гориллы и бить себя в грудь, устроив представление на улицах?

— Нет! Это будет уже сорок восьмым!

Я счастливо улыбаюсь, но ко мне начинает медленно подкрадываться чувство вины, которое я обычно испытываю, когда счастлива.

Я облажалась. И Маккенна прав, я злюсь, в основном, на себя.

— Ты мой герой, Пан, — говорит Магнолия мечтательным голосом, как будто я действительно представляю собой нечто особенное.

— А ты — мой, — шепчу я. Она радостно пищит, посылает мне воздушные поцелуи, и мы заканчиваем разговор.

Я смотрю на свой браслет, затем засовываю телефон в задний карман и глубоко вздыхаю. Когда я, наконец, выхожу, девушки обосновались за столиком парней, а Тит уселась ровно на моём месте.

Мне не нравится внезапное чувство собственничества, которое я испытываю, когда вижу, что она занята разговором с Маккенной. Мне не нравится, насколько ревностно я отношусь к его глазам, его улыбке и руке, которую он небрежно положил на спинку сиденья... там, где только что сидела я. Внутри возникает непреодолимое желание пойти и сказать Тит, чтобы она убрала руку с плеча Маккенны и припарковала свою задницу где-нибудь в другом месте. Дерьмо. Я настолько превысила границы своей обычной вовлеченности в происходящее, что трясу головой и направляюсь к бару. Лучше держаться от него подальше.

Общение с матерью всегда выводит меня из себя, и я не хочу, чтобы Маккенна ещё больше усугубил моё состояние.

— Видишь того парня?

Я поворачиваюсь на низкий баритон справа, и парень лет тридцати с небольшим, в чёрной ковбойской шляпе и с огромной пряжкой на ремне кивает головой в определённом направлении. Когда я смотрю в ту сторону, мой взгляд останавливается на Сами-Знаете-Ком. С другого конца комнаты меня пронзает серебристый лазерный луч Сами-Знаете-Кого.

— Ты спрашиваешь меня, вижу ли я его? Неужели кто-нибудь может его не видеть? — возражаю я.

— Он твой мужчина? — спрашивает ковбой.

— В моих ночных кошмарах.

Но Ковбой не унимается.

— Похоже, он определённо считает себя таковым, — говорит парень, растягивая слова.

— Не обращай внимания. Он думает, что он — Бог.

— Сучки с ним согласны, — ухмыляется парень, указывая на девушек за столиком, пытающихся привлечь внимание Маккенны. Но, кажется, ничто не может заставить его отвести глаза — даже хмурый взгляд, который я бросаю в его сторону. Намеренно отворачиваюсь, чтобы заказать себе выпивку и предоставить ему первоклассный вид на мой зад.

Почему бы и нет?

Лучше пусть текила усыпит меня, чем Маккенна.

— Ты нервничаешь? А это у тебя что? — спрашивает ковбой, разглядывая мой браслет, который я непроизвольно крутила на руке.

— То, что всегда напоминает мне, что я за человек, стоит лишь на него посмотреть, — говорю я и стряхиваю его руку. — Не трогай, никто не имеет права прикасаться к нему, кроме меня.

Он поглаживает мою спину и опускает руку ниже.

— Сдаётся мне, ты горячая штучка, несмотря на твои губы. Мне больше нравится красный. Итак, ты собственнически относишься к своим украшениям, а как насчёт всего остального?

И сжимает мою задницу.

Меня охватывает тревога.

— Эй, мы не трогали друг друга. Что, чёрт возьми, случилось с тем, чтобы ты просто держался в этом чёртовом баре от меня подальше?

— Посмотри теперь на того парня? — ухмыляется он и кивает в сторону Лео, наблюдающего за нами из-за большой чёрной камеры. — Он предложил заплатить, если мы сделаем вечер для вашей компании интересным.

— Серьёзно? — Лео. О Боже. Что за придурок.

Убираю руку Ковбоя со своей задницы и подумываю о том, чтобы влепить ему пощёчину и попросить Лео вставить этот эпизод в свой драгоценный фильм. Ковбой снова сжимает мою задницу. Я уже готова ударить его коленом по яйцам, когда слышу притворно ласковый голос Лекса:

— Эй, приятель, ты не хочешь потерять свою руку, поверь мне.

Совершенно не дружелюбным образом, ковбой внезапно оказывается прижатым спиной к барной стойке с такой силой, что пара бокалов на ней начинает дребезжать.

— Если ты ещё раз прикоснёшься к ней, я выдеру тебе кишки через глотку. — Маккенна ещё сильнее прижимает его спиной к барной стойке.

— Кенна! — Джакс хватает его за руки и пытается остановить.

— Отпусти, блядь, — рычит Кенна, вырывая свои руки.

Я недоверчиво смотрю на Лео. Он организовывает шоу Маккенны. Их драгоценный менеджер готов запустить сюда маньяка-убийцу, если это поможет заработать на его драгоценном фильме. Вау. Я действительно не понимаю, что мне здесь дальше делать. Что я здесь делаю? Магнолия осталась одна с матерью, моя мать что-то подозревает, Маккенна у меня в голове и в моей грёбаной постели. Он ввязывается в драку в баре из-за меня, как будто всё ещё мой... парень. Как и все эти годы. Боже.

Я прохожу через бар, и тут знакомая рука с браслетами и серебряными кольцами хватает меня за локоть.

— Эй, иди сюда, посмотри на меня, — говорит Маккенна и притягивает к себе. Как бы сильно я этого не хотела, но, когда его рука меня обнимает, я дрожу от молниеносно накрывшего меня ощущения тепла и безопасности. Он ведёт меня в какую-то хозяйственную комнату, где мы погружаемся в тишину и покой.

— Итак, — требовательно начинает он. — Я хмурюсь. — Что происходит, детка?

Видя, как он осматривает меня, проверяя всё ли со мной в порядке, я хмурюсь ещё сильнее.

— Ты планировала остаться в баре на всю ночь? — интересуется он.

— Вообще-то, мне было весело, — соглашаюсь я.

— О, да? Это определённо выглядело весело для этого ублюдка. — Он хрустит костяшками пальцев одной руки, затем другой, и в его глазах появляется ярость, которой я никогда раньше не видела. — А куда ты скрылась раньше?

— Я звонила домой.

Он смотрит недоверчиво.

— Ты звонишь домой в баре?

— Мне позвонила мама, — бормочу я.

— И ты не могла заставить её подождать?

— Нет, потому что от этого станет только хуже! Это вызовет у неё подозрения, потому что она не знает, что я здесь.

— Ну конечно, — соглашается он, и его взгляд становится жёстким.

— Прекрати задавать мне вопросы, придурок, нечего мной командовать! — Я протискиваюсь мимо него, но он останавливает меня, и я извиваюсь в его объятиях, скуля: — Отпусти.

— Ты всё так же продолжаешь плясать под её дудку? — спрашивает он. — Так? — требует он ответа.

Не знаю, смогу ли я вынести разочарование в его глазах.

— Неужели ты так сильно жаждешь её любви, что готова пожертвовать своими собственными мечтами и всем, чего хочешь, чтобы доставить ей удовольствие? — продолжает он.

Мне нечего ему ответить.

— Она не единственная, кто хочет и может защитить тебя от чего бы то ни было, Пандора. От чего угодно!

Рядом хлопает дверь, и входит Лайонел. Такое впечатление, что пространство заполняется холодом. Брови Маккенны презрительно приподнимаются.

— Ты зашёл слишком далеко, Лео, — шепчет Маккенна с тихой угрозой.

— Кенна, расслабься. Где твоё чувство юмора?

На скулах Маккенны грозно заходили желваки.

— Оно вернётся, когда мой кулак окажется там, где я очень сильно хочу, — на твоём лице. — Потянувшись ко мне, он просовывает палец в петли моих джинсов и притягивает к себе. — Я отвезу её в отель. И никаких камер.

— Одна. Только одна, — умоляет Лео.

— Да пошёл ты на хрен, Лео.

Маккенна сердито вытаскивает меня из кладовой, и я следую за ним. Один из операторов, спотыкаясь, идёт за нами.

— И ты тоже пошёл на хуй, Ной, — Маккенна отклоняет камеру в сторону. Разговор с матерью напоминает мне о том, почему мы с Маккенной никогда не сможем быть вместе.

Я должна сказать ему прямо сейчас.

Прямо сейчас всё это прекратить.

Но понимание того, что я должна всё закончить, заставляет меня ещё больше этого хотеть.

— Мне совсем не нужно, чтобы ты набил какому-то мудаку синяк под глазом, — фыркаю я, когда он выводит меня на улицу.

— Отлично. Теперь ты решила стать более разговорчивой, — ворчит он.

Мы садимся в лимузин, предоставленный отелем, Маккенна смотрит на меня. Ной забирается следом и устраивается рядом с ним, с камерой и всем прочим. В машине воцаряется тишина. Маккенна в тихой ярости оборачивается к Ною, затем ко мне. Я встречаюсь с ним взглядом, потому что отступать — признак слабости, и мне нельзя допустить, чтобы он знал, что у меня подкашиваются колени.

Его взгляд скользит по моим губам. Я почти чувствую его вкус. Каждый из двухсот поцелуев, которые он подарил мне, когда мы были подростками, и десятки, которые он подарил мне с тех пор, как мы снова были с ним вместе. Он так хорошо целуется. Раньше я давала названия его поцелуям. Сонный поцелуй и улыбающийся поцелуй, соблазнительный поцелуй и смеющийся поцелуй. Прямо сейчас у него такой вид, будто он хочет зацеловать меня до смерти. Он выглядит сосредоточенным, как будто целует меня мысленно.

— Скажи мне кое-что, Пандора, — хрипло приказывает он. Я знаю Маккенну, и на самом деле он хочет сказать: «Отвлеки меня, пока я не сделал чего-нибудь, о чём потом пожалею».

Его руки на бёдрах сжаты в кулаки, и я знаю, что он хочет остановить машину и вышвырнуть отсюда Ноя и его камеру. Он зол, потому что его подставили, и я почему-то думаю, что он зол, потому что они использовали меня, чтобы добраться до него. Он злится, потому что его могут достать, используя меня.

— Ты сильный и опасный образец мужчины со склонностью к неприятностям, — говорю я.

Маккенна не успокоился. Он наклоняется, хватает меня за лицо и затем шепчет:

— Скажи мне что-нибудь, что тебе хочется, Пинк. Скажи это. Не что-нибудь глупое или злое — что-то настоящее. Ты можешь это сделать? Или ты только и можешь, что одеваться в чёрное, чтобы скрыть нежность внутри?

Странно, но у меня от его слов пересыхает в горле.

Кенна хочет раскрыть мои чувства? Чтобы открыть ящик внутри меня и выпустить всё плохое наружу?

Он протягивает руку и заключает моё лицо в ладони. Я изо всех сил пытаюсь унять дрожь, зарождающуюся в основании позвоночника.

— Нежность? Да? Пффф!

— Ну же, — давит он, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в колени, его лицо так же убедительно, как и его музыка.

Я не могу ответить. Даже рот не могу открыть, обдумывая ответ, поэтому перехожу к первой теме, которая приходит мне на ум.

— Я злюсь, что ты оттащил того парня, когда я была готова дать ему коленом между ног.

— Серьёзно? Ты бы пнула его по яйцам? — спрашивает он с явным удовольствием.

— Думаешь, что я не смогла бы врезать ему по яйцам? Что я могу приложиться только к твоим?

— Ты не только прикладываешься к моим... ты ещё их и лижешь.

— Я… нет! О боже, Ной, сотри это!

Ной ухмыляется за камерой и качает головой.

Теперь смеёмся и мы.

— Маккенна!

— Видишь, Ной, как она произносит моё имя? У неё виноватый голос, не так ли?

— Маккенна, заткнись к чёртовой матери! — Я протягиваю руку, чтобы закрыть ему рот, но он лижет ладонь и нежно и игриво прикусывает мой палец. Затем тянется ко мне и крепко целует. Со стоном позволяю себе этот поцелуй. Одна секунда... две... три... затем выгибаюсь и отталкиваю его. — Маккенна!

— Что, Пандора?

Мы смеёмся, и даже Ной пытается подавить свой собственный смех.

— Я не хочу тебя целовать. Здесь.

— Не волнуйся, я знаю, где, — игриво говорит он.

Широко распахиваю глаза, когда понимаю, что он намекает на то, что я хочу поцеловать его член, а не рот.

— МАККЕННА! — кричу я, истерически смеясь.

Ной так и следует за нами, а Кенна продолжает меня обнимать, пока мы не добираемся до номеров. Когда я открываю дверь в свой номер, Кенна говорит оператору:

— Спокойной ночи, чувак. Держу пари, на самом деле ты хочешь сейчас оказаться прямо там на моём месте, я прав? — и закрывает дверь перед камерой Ноя. Затем кружит меня посреди комнаты, говоря: — Иди сюда сейчас же. — И я улыбаюсь, потому что его глаза тоже улыбаются мне. Но внезапно его губы уже не улыбаются.

Атмосфера сгущается, воздух начинает потрескивать от напряжения, которое всегда — всегда — возникает между нами.

Мне нравится, что Кенна знает, как мне трудно просить о том, что мне нужно. Иногда даже я не понимаю, почему это так трудно, но он понимает. Я вдруг задумываюсь, может, много лет назад он ушёл, потому что я так и не смогла сказать, что люблю его.

Что, если я до сих пор его люблю?

Он делает вдох и протягивает руку, чтобы погладить моё лицо от виска к подбородку.

— С тобой всё в порядке? — серьёзно спрашивает он.

Я киваю.

— Сейчас да. — Его глаза следят за мной, пока пальцы скользят по моей коже. Тело начинает вибрировать. В это мгновенье прошлого не существует. Есть только «сейчас». Я хочу оказаться на нём или, чтобы он оказался во мне.

Кенна без предупреждения накрывает своим ртом мой, пожирая мягкость моих губ. Его поцелуй вызывает новые волны разгорающегося внутри желания. Когда мы обнимаемся и я издаю тихий стон, он отрывается от меня, делает один прерывистый вдох и смотрит своими мерцающими волчьими глазами на мои влажные губы, которые горят от его поцелуя. Он тут же снова завладевает моим ртом, на этот раз более требовательно.

— Да, — хрипло выдыхает Маккенна. Он приживает меня к своему телу, его объятия одновременно крепкие и настойчивые, и по мере того, как его рот становится более властным, мой пылкий отклик заставляет его застонать.

— Останься на ночь, — шепчу я, хватаясь за плечи Маккенны и впиваясь зубами в его нижнюю губу, губу, которую я рассматривала всю ночь. Прежде чем он успевает ответить, я добавляю: — Проведи со мной ночь, ты не пожалеешь об этом.

— Наконец-то леди видит преимущества того, что рядом с ней сильный, способный на многое мужчина, — его голос полон абсолютным довольством и дразнящей хрипотцой. Кенна поднимает меня на руки и несёт к кровати и понятия не имеет, что на самом деле я напугана, одинока, уязвима и полна сожалений.

Клянусь, он ведёт себя так, словно я — главный приз...

Часть меня хочет сказать ему, что я приз-пустышка, внутри которого ничего нет.

Но другая часть только и жаждет, чтобы он заполнил его и помог мне, наконец, исцелиться.

На мгновение в голову приходит мысль, что я, возможно, уже миновала точку невозврата. Но задерживается она ненадолго, потому что его медленные, одурманивающие поцелуи возвращаются к моим губам, лицу, шее, заставляя реальный мир вращаться вокруг своей оси. Он опускает меня на кровать и вытягивается надо мной. Кровать принимает меня в свои объятия и почти проглатывает.

Молниеносным движением руки Маккенна стягивает одежду сначала со своего прекрасного тела, а затем и с меня, потом наклоняется и оглаживает каждый миллиметр моего тела, возбуждая своей эрекцией. Горячие прикосновения говорят мне, что сегодняшняя ночь будет актом необузданного обладания. Его обладания мной. Обычно я беру столько же, сколько отдаю, но сейчас Кенна, кажется, полон решимости получить всё — и я дрожу.

Кенна ложится сверху, а я провожу рукой по рельефным мышцам его спины. Тянусь к его рту — источнику дыхания — и хнычу, так как это единственный известный мне способ заставить его меня поцеловать. И он это делает. Маккенна скатывается на бок и прижимается бедром к моей тазовой кости, как будто ему необходим близкий контакт. С приглушённым рыком просовывает сильную горячую ладонь татуированной руки между моих ног.

Проникает пальцем внутрь.

Я раздвигаю ноги пошире и всхлипываю.

Издав низкий, пьянящий стон, Кенна втягивает ртом мою нижнюю губу и проводит другим пальцем вдоль моего входа. Наклоняется ещё ниже и сосёт сначала одну грудь, затем другую, продолжая ласкать меня пальцами. Внизу живота разгорается огонь, я дрожу от желания и начинаю ёрзать, когда чувствую подступающую разрядку.

— Не хочу кончить без тебя, — стону я.

— Со мной или без меня, но кончишь ты сейчас. — Он обводит большим пальцем клитор, и я вспоминаю, как он обещал мне, что однажды я буду его умолять...

— Пожалуйста. Мне нравится смотреть, как ты кончаешь со мной. Маккенна, пожалуйста.

Он останавливается, чтобы посмотреть на меня, мы оба тяжело дышим.

— Скажи это ещё раз.

— Кончи со мной.

— А где твоё «пожалуйста».

— Пожалуйста, Маккенна, — стону я.

Рыча от нетерпения, Кенна разрывает зубами упаковку презерватива. И вот он вооружён и готов, устраивает мои ноги вокруг своих бёдер. Толчок — и мы со стоном начинаем двигаться. Его тело танцора с мускулами, натренированными на силу и гибкость, скользит по моему телу, член заполняет меня. С губ срываются стоны экстаза, я провожу пальцами по его спине и обхватываю твёрдые, ритмично сжимающиеся мышцы задницы. Мы находим свой темп, и наше дыхание становится прерывистым — тела двигаются так, словно мы являемся продолжением друг друга.

Когда Кенна снова целует меня, ловко скользя губами по моим губам, эмоции кружат и бурлят, и огонь, бушующий между ног, добирается до самого сердца. Мои стены рушатся. Я не могу остановить их падение. Про себя думаю, что, когда всё закончится, я снова воздвигну их, но сейчас, в этот момент, меня привораживает запах и вкус этого мужчины, ощущение его кожи на кончиках моих пальцев. Это не просто секс.

И я это знаю.

Маккенна ритмично входит в меня, и кажется, что он сейчас поглощён моим телом так же самозабвенно, как и своими песнями, когда поёт. Агрессивное выражение его лица во время экстаза подводит меня к черте, и когда внутренности сводит неконтролируемая дрожь оргазма, я выгибаюсь, чтобы взять от него больше, и отдать всё, что у меня есть. Горячая, мощная кульминация пронизывает меня, лишая дыхания.

Я чувствую, как он начинает кончать, и когда его тело сводит судорога оргазма, что-то внутри высвобождается, и меня отпускает. Крепко прижимаюсь к его телу, меня захлёстывает нежность, и я шепчу:

— Вот так, кончи со мной, Кенна.

Маккенна издаёт низкий стон и хоронит его, набрасываясь на мой рот, и когда мы в изнеможении расслабляемся, он перекатывает нас, чтобы избавить меня от тяжести своего веса, и целует, шепча мне в губы:

— По шкале от одного до десяти, насколько тебе понравилось?

— На миллион.

Он смеётся вместе со мной и сжимает в объятиях, и, клянусь, его эго только что достигло необъятных размеров Шрека.

— Ты похож на Наполеона, выигравшего битву. Похоже, теперь у тебя всё так как надо, — говорю я, устало постанывая.

— Нет. Наполеон был мелкий. А я, наоборот, огромный.

— Это твоё эго огромное.

— Детка, мой член такой же огромный, как и моё эго, и им обоим нравится, когда ты их ласкаешь.

Его хриплый голос и дерзкая манера поддразнивать заставляет меня улыбнуться, но я прячу улыбку у него на груди и просто лежу, счастливая и всё ещё под впечатлением от занятий любовью. От нового для меня ощущения покоя и мира между нами. Мы лежим в постели, потные и молчаливые, но руки продолжают нежно поглаживать друг друга, как вдруг раздаётся стук в дверь и знакомый голос зовёт:

— Маккенна, открой.

Маккенна со стоном встаёт и голый идёт к двери, чтобы её открыть.

— Не сейчас, Лео.

— Ответь на звонок, — Лео бросает взгляд в сторону кровати, где лежу я, прижав простыню к груди. — Ты не будешь от него в восторге.

Он уходит, а Маккенна хватает свой телефон и проверяет сообщения.

— Офицер, который ведёт надзор за моим отцом. Блядь. — Он набирает номер и расхаживает взад и вперёд, ожидая, по-видимому, когда кто-нибудь ему ответит. — Добрый день. Что случилось? А когда вы видели его в последний раз? Нет, я ничего не слышал.

После краткого разговора Маккенна отключает телефон.

— Сукин сын! — падает на кровать и глубоко дышит, трёт лицо ладонями, затем проводит руками от затылка к плечам. — Папа пропустил два последних заседания комиссии по условно-досрочному освобождению. Они не могут его найти. Он уволился с работы. Господи! — Кенна смотрит на меня, качая головой. — Знаешь, я посылаю ему деньги. Но моё условие — чтобы он работал. Иначе он снова начнёт баловаться наркотиками. Что ж, похоже, это и случилось.

Что-то сжимает мою грудь так сильно, что мне с трудом удаётся выдавить из горла слова.

— Кенна, — говорю я, протягивая руку, чтобы коснуться его спины, плеча, чего угодно. Но он вдруг кажется таким напряжённым и неприступным, что я останавливаюсь, прежде чем прикоснуться к нему, и отдёргиваю руку. — Мне действительно очень жаль.

Он снова и снова качает головой, погружённый в свои мысли.

— Если бы я знал, что всё будет именно так, то просто позволил бы ему отбыть наказание. Я чуть ли не жилы себе вытянул, чтобы вытащить его пораньше, и вот как он поступает. Вот как он использует свой шанс сделать что-то хорошее в своей жизни.

У меня плохо получается высказывать сочувствие. Разрываясь между желанием утешить и страхом того, насколько сильно меня волнует затравленное выражение его лица, я просто смотрю, как он одевается.

— С ним всё будет в порядке. Может, он нашёл новую подружку и всё это время проводил в её постели? — высказываю свою догадку.

— Оптимизм? Слышать такое от тебя? — Его губы чуть изгибаются в слабой улыбке, он качает головой и наклоняется ко мне. — Ты действительно слабачка.

— Нет.

— Я тоже слабак. По крайней мере, с тобой. — Он идёт к двери и оставляет меня с этими словами. Он что, чёрт возьми, собирается вот так вот просто уйти?

Что ж, он так и делает, и следующие полчаса я переписываюсь в групповом чате с Брук и Мелани.

Я: Ты веришь во второй шанс?

Мел: Безусловно.

Брук: Если бы Рем не дал мне второй шанс, я бы сейчас была в полной заднице.

Мел: Если бы я не дала Грею второй шанс и не спасла этим свою жизнь, мы бы сейчас тоже были в дерьме, в самом прямом смысле этого слова.

Я: Ладно. Просто спрашиваю.

Брук:Пан, почему ты мне не сказала, что у тебя были отношения с Кенной Джонсом из «Crack Bikini»? Ремингтон передбоем постоянно слушает их песню Used!

Я: Потому что я ненавижу их песни, вот почему.

Конечно же, я вру. Я ненавижу только одну песню. Ту, в которой поётся обо мне. Хотя во многих из них действительно говорится о гневе, о том, что его использовали и предали — как будто это я ушла и оставила Маккенну собирать осколки его сердца.

Но если хоть малая доля из этого ада и для него тоже была правдой, то что происходит сейчас? Почему мы снова оказались связаны друг с другом?

Он мог бы трахнуть любую из своих поклонниц, как это делают после концертов Джакс и Лекс. Он мог трахнуть любую фанатку, любую из своих танцовщиц. Они явно тоскуют по нему в своих постелях.

Но стоит нам только попробовать друг друга на вкус, — и мы, как наркоманы, становимся одержимыми.

«Опасность», — еле слышно шепчет тоненький голосок.

Заткнись, мозг! Ты, чёрт возьми, слишком опоздал.

Я зажмуриваюсь и ловлю себя на том, что добавляю имя его отца к своему браслету-талисману.

12

ВСЕГДА НАХОДИТСЯ ОДИН СРАНЫЙ КАМЕНЬ, О КОТОРЫЙ ТЫ СПОТЫКАЕШЬСЯ ДВАЖДЫ

Маккенна

В ожидании рейса я оставил ему десять сообщений. К тому времени, как я приземлился, у меня на мобильном было одно сообщение. Инспектор по условно-досрочному освобождению уведомил, что нашёл отца, и пусть меня это не беспокоит. Ну да, конечно.

Он также написал название отеля и номер комнаты. Я беру ключ на стойке регистрации, ставлю, в итоге, пару автографов и оказываюсь, наконец, на двадцатом этаже, где, распахнув дверь, обнаруживаю своего отца развалившимся в кресле на террасе и уставившимся в пространство.

У окна стоит поднос с двумя бокалами шампанского.

— Что, чёрт возьми, с тобой происходит, пап?

Гнев на моем лице приводит его в замешательство, и ему требуется секунда, чтобы поднять отвисшую челюсть и выдавить слова:

— Чёрт, я... Ты как здесь? Сын... Я бы не нарушил условия досрочного освобождения, если бы эта сука не превратила его в такую занозу в заднице. Мне нужна свобода, Кенна, я здесь задыхаюсь.

— Посмотри вверх, папа. Ты видишь? Это грёбаный солнечный свет. Если хочешь каждый день получать хорошую дозу его, тогда ты будешь соблюдать все условия своего досрочного освобождения.

— Я сказал, что задыхаюсь. Такое чувство, что я всё ещё в тюрьме, только чуть стены раздвинули.

— Господи, — возмущаюсь я и наклоняюсь к отцу, пытаясь его урезонить. — Папа, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Ты чувствуешь себя пойманным в ловушку обстоятельств, но не делай всё ещё хуже.

— Ты понимаешь? В самом деле?

— Ты же, блядь, знаешь, что да.

Отец выдавливает из себя улыбку и отводит взгляд в сторону, на уличное движение и город.

— Продолжай в том же духе, мой блудный сын, — цитирует он, его тёмные глаза обрамлены теми же тёмными кругами, с которыми он вышел из тюрьмы. — Помнишь эту песню⁸? Ты так зажигал.

— Точно, я зажигаю всё, к чему прикасаюсь своим языком.

Смешок.

— Когда закончишь, наступит мир и покой⁹, — продолжает он, вопросительно поднимая брови.

— Ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь, что я тоже хочу свободы. Мы уже говорили об этом раньше. Я перевезу тебя обратно в Сиэтл, когда закончу, чтобы мы могли чаще видеться. Только не давай никому повода снова тебя посадить — слышишь меня? Будь умнее, папа, господи. Я, блядь, беспокоюсь о тебе. Просто хорошенько всё обдумай.

— Ты сам будь умнее насчёт этой девушки, — в пику мне говорит он.

Чёрт, я знал, что он заговорит о ней.

Каждая частичка меня напрягается, испытывая желание её защитить.

Но спорить с папой из-за неё бесполезно. Я пожимаю плечами и ничего не говорю, плотно сжав челюсти.

— Сынок, она токсична для тебя. Прежде чем отказываться от хорошей жизни ради призрачной мечты, стоит убедиться, что она тебя любит, и только потом выяснить, что всё это — воздушный замок, сын.

— Она мне очень нужна, — только это и могу выдавить из себя хриплым шёпотом.

Он вздыхает и закрывает лицо руками.

— Прости, просто не могу забыть, как её сучья мамаша засадила меня за решётку.

— Папа, ты сам угодил за решётку. Понимаешь? Мы пожинаем то, что посеяли. Никто не заставлял тебя заключать сделку, никто не заставлял тебя делать этот выбор. Признай это. Я тоже признаю свой выбор, и это поставило меня в затруднительное положение. Никто не заставлял меня это делать. Но мне пришлось. Просто иногда приходиться делать то, что должно. — Я провожу рукой по подбородку, потому что, чёрт возьми, этот выбор причиняет боль.

— Ты заключил с ней сделку, так? Поэтому меня выпустили из тюрьмы. Поэтому я под таким контролем. Поэтому моё условно-досрочное освобождение — полная лажа. Эта властная сука, вероятно, знает, что ты сейчас путешествуешь с её дочерью, и до сих пор пытается вмешиваться в ваши отношения!

— Мне это приходило в голову.

Он смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— И что ты собираешься делать?

— Она не сможет испортить мою жизнь дважды, она не сможет снова забрать двух людей, которых я люблю. Просто веди себя хорошо, папа — завтра не обязательно должно быть таким, как сегодня. Моё — не будет. Я совершал ошибки. Причинял боль людям, которые были мне небезразличны. Но я всё исправляю. — Я похлопываю отца по спине и наклоняюсь к нему. — Устрой свою жизнь так, как тебе этого хочется. Подумай о другой работе, я подёргаю за кое-какие ниточки. Просто дай мне время, и я верну нас в Сиэтл. И не нарушай условий досрочного освобождения.

— Маккенна... — останавливает он меня, когда я открываю дверь на террасу. — Ты — причина, по которой я держусь. Когда мы потеряли твою маму...

— Ты сделал всё, что мог. Я знаю. Давай, я отвезу тебя домой. А потом попозже куда-нибудь сходим.

13

СТОИТ БЫТЬ ТЕРПЕЛИВОЙ, И ТОГДА ВМЕСТЕ С СЕРЕБРЯНЫМИ ГЛАЗАМИ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВСЁ ХОРОШЕЕ

Пандора

Его не было два дня, но Маккенна вернулся как раз к началу концерта. В его отсутствие камеры работали везде и всюду. Оливия, Тит и полдюжины других танцовщиц были ко мне добры. Они даже поинтересовались, не хочу ли я потусоваться с ними вечерком. Девушки собрались пойти потанцевать.

— Пандора? — подстрекали они меня.

— Спасибо, но сегодня я останусь в номере.

Камеры были нацелены на меня с того момента, как я вышла из своей комнаты. Они снимали меня на тренировке с Иоландой и даже тогда, когда я выпытывала у близнецов, есть ли у них новости от Маккенны.

Я свободна только в своей комнате. Но чувствую себя там одиноко, за исключением того времени, когда звоню Магнолии и маме и пытаюсь ответить на электронные письма некоторых клиентов, чтобы не перегружать себя работой по возвращении в Сиэтл.

Сегодня вечером я не смогла посмотреть концерт. Слишком сильно из-за танцев болят ноги. Я приняла холодный душ и использовала пакеты со льдом, но всё равно не могу надеть сапоги и ходить в них, поэтому говорю Лайонелу, что плохо себя чувствую и останусь в отеле на время концерта.

И вот я здесь, сижу на полу в коридоре, прислонившись к двери комнаты Маккенны, и жду, разглядывая потёртости на своих сапогах. Через какое-то время слышу звонок лифта и голоса парней, заполняющие коридор шутками и смехом.

Невозможно объяснить то, как моё сердце переворачивается в груди, когда я его замечаю. Он в розовом парике, очень похожем на тот, что был на нём в первый день, когда я его увидела, в золотистого цвета кожаных штанах, грудь усыпана маленькими золотистыми блёстками. Ну и обычный набор из цепей, браслетов и татуировок.

Так хочется его облизать, прикасаться, зацеловать и затрахать до полусмерти. А ещё мне хочется, чтобы он обнял меня и сказал, что с ним всё в порядке. Что с его отцом всё в порядке. Что ему повезло, что у него вообще есть отец. Как бы он ни портил свою новую жизнь, но по крайней мере, его отец жив. В отличие от моего. У его отца есть шанс извиниться и всё исправить. Мой отец не смог даже попытаться объяснить, что поездка была «не тем, чем казалась» или что он не был «связан со своей помощницей». У него так и не было возможности сказать мне, что, несмотря ни на что, он всегда будет любить меня.

Как только трое мужчин меня замечают, смех стихает. Их сопровождают две женщины, обнимающие близнецов. Маккенна один, и когда он смотрит на меня, я знаю, что он один из-за тех разрядов электричества, тут же вспыхивающих везде, где мы оказывались рядом, и сейчас пробегающих от того места, где стоит он, прямо до того места, где сижу я.

— Привет, Кенна, — говорю я, пытаясь встать. Моя попытка выглядит немного неловкой из-за ноющих мышц.

Он мгновенно оказывается рядом, помогая подняться и поддерживая под локоть.

— Ты в порядке? Лео сказал, что ты неважно себя чувствуешь.

— Болела голова, но теперь прошла. Представляешь? — лгу я, мягко улыбаясь.

Он улыбается в ответ и вставляет электронный ключ в замок. Маккенна тянет меня за собой внутрь, берёт мою руку в свою большую и идёт за зубной щёткой, а у меня подкашиваются коленки.

— Маккенна, с ним всё в порядке? — Я так беспокоюсь за него, потому что не понаслышке знаю, как сильно, очень сильно, Маккенна любит своего отца. — С твоим отцом?

— Да, он нашёлся.

— Тебе нужно что-нибудь?.. — Я сглатываю, потому что так трудно спросить, что будет дальше. — Я тебе нужна?

Он оборачивается, и я поражена обжигающей душу, раздирающей сердце, необузданной потребностью, которую вижу в его глазах. Мне вдруг не нужны слова. Всё тело реагирует на этот взгляд.

— Здесь есть камеры, — шепчет он. Затем, молча, он берёт меня за руку и ведёт по коридору в мою комнату. Закрывает за нами дверь.

— Что с ним случилось? — спрашиваю его.

— Он напился. Вырубился в каком-то отеле с какой-то шлюхой.

— О, боже, мне жаль.

— Да уж. Ну. По крайней мере, он не торговал наркотиками. — Однако, похоже, Маккенна не слишком убеждён в том, что всё хорошо.

Что-то беспокоит его, и желание успокоить его сильнее, чем когда-либо.

— Послушай, Кенна, мой отец тоже облажался, — поспешно говорю ему. — Но он уже никогда не сможет... всё исправить. А твой отец ещё может.

Кенна снимает парик, со вздохом отбрасывает его в сторону, затем идёт в ванную и выходит оттуда с влажным полотенцем, которым медленно проводит по своей сверкающей мускулистой, загорелой груди.

— Ты когда-нибудь задумывалась, как бы всё было, если бы у твоего отца была возможность попросить прощения? — спрашивает меня Маккенна.

— Ему было бы всё равно, он нас предал.

Кажется, всё, что я могу делать — это повторять то, что годами вдалбливала мне в голову моя мать.

— О, Пинк, ему было бы не всё равно, — возражает он. — Любому, кто действительно знает тебя, не может быть всё равно. И той подруге, которая защищала тебя на концерте, когда ты забросала меня овощами? Ей не всё равно.

— Мелани? — улыбаюсь я, думая о ней. Она моя противоположность, и я нуждаюсь в ней. Она нужна мне в моей жизни так же, как любому живому существу, за исключением паразитов, нужно солнце. — Брук, Кайл... Думаю, им тоже не всё равно, — признаю я, затем, повинуясь импульсу, разблокирую свой телефон и, пока он продолжает вытирать блёстки со своих рук, показываю ему фотографию Магнолии.

— Больше всего на свете не всё равно ей.

— Ух ты. Кто эта малышка?

Я так сильно люблю его улыбку, что у меня сладко щемит сердце.

— Моя двоюродная сестра. Её мать боролась с лейкемией, но проиграла. Магнолия спасла нас — спасла мою мать и меня. Если бы она не вошла в нашу жизнь, не знаю, что бы с нами стало.

— Может найти для неё маленький плащ с большой буквой «М», чтобы она знала, что она суперзвезда, как думаешь?

Я улыбаюсь и откладываю телефон в сторону.

— Ты смеёшься надо мной, но мне нравится эта идея. Ей бы тоже понравилось. Она не хочет быть принцессой и, кажется, больше склоняется носить плащ супермена.

— Как её тётя Пинк?

Я улыбаюсь, и Кенна смеётся вместе со мной, а потом мрачнеет. О боже, я скучала по нему. Я пробыла с ним всего две недели, но за последние несколько дней почувствовала его отсутствие. И скучала по нему больше, чем когда-либо.

— Ты знаешь, группа... — начинает он, но останавливается, чтобы перевести дыхание. — Когда папу арестовали... когда в моей жизни всё пошло наперекосяк и я потерял всё, что любил... — Он выдерживает мой взгляд и мрачно кивает. — Группа спасла меня.

Я чувствую эту вездесущую боль, как будто она пронзает и меня.

— Рада, что это спасло тебя, Маккенна, — шепчу в ответ.

— Я облажался, Пинк.

— Почему? Потому что уехал?

Не знаю, почему спрашиваю об этом, но слова вылетают прежде, чем я успеваю это осознать.

— Нет. — Он приближается ко мне медленными, хищными шагами. — Потому что, когда у меня, наконец, появилась возможность за тобой приехать, я этого не сделал. Не думал, что ты этого захочешь, но всё это не важно. Я должен был за тобой вернуться.

— Нет, не должен. Потому что на моей кухне были куда более увесистые снаряды, чем просто помидоры, — притворно смеюсь я, пытаясь поднять настроение.

К сожалению, Маккенна не находит это смешным.

Прежде чем он успевает надвинуться на меня и найти все трещины в моих стенах, которые с каждой секундой становятся всё шире и шире, я притягиваю его голову к себе и начинаю покусывать его губы.

— Ты скучаешь по мне? — вдруг требует он ответа. Отстраняется, пока его рот не оказывается на расстоянии вздоха от моего. Он мучает меня, удерживая и не подпуская ближе. — Ты скучаешь по мне? — снова спрашивает он, запуская руки под водопад моих волос.

— Пожалуйста, перестань пытаться сделать из меня какую-то глупую дурынду. Просто поцелуй меня.

— Ты никогда не будешь глупой дурындой, только скажи, что скучала по мне, — говорит он, глядя на меня свирепым взглядом.

Я издаю протестующий звук, и он тихо смеётся.

— Хорошо, — шепчет он, касаясь моих губ. Я облегчённо выдыхаю, решив, что меня пронесло, и тянусь к нему, чтобы поцеловать. Но прежде, чем успеваю прижаться своими губами к его, он говорит мне: — А я по тебе скучал.

14

ПЛАНЫ

Маккенна

Мы запутались. Никаких камер. Ничего. Ничего, кроме меня и неё. Она потная и пахнет сексом, и я хочу, чтобы она пахла именно так.

Хочу, чтобы она пахла мной.

Чёрт, то, что я вижу в данный момент — волосы Пандоры с розовой прядью, разметавшиеся по подушке, её руки и ноги, которыми она обхватила меня — это так беспредельно идеально, что мне даже не хочется встать и пойти отлить.

Я хочу гораздо большего, я адски жадный мужчина. Жадный, до чёртиков, когда дело касается её. Тихо рычу и кусаю Пан за плечо, бормоча:

— Мне нужно пойти поговорить с Лео.

Она вздыхает, потягивается.

— О чём?

Смотрю на неё; Пандора — девушка-зажигалка, заводится с пол-оборота, и мне нравится, что она не даёт мне скучать.

— Расскажу позже, женщина. Прикройся, чтобы я, по крайней мере, мог отвлечься от твоих соблазнительных форм.

— Мне жарко, и я вспотела. Я не хочу укрываться.

Она стонет, и я утыкаюсь в её шею уже с собственным стоном.

— Я тоже не хочу вставать с этой кровати. — Теперь я прикусываю мягкую, нежную жилку на её горле. — Но чем скорее я поговорю с ним, тем скорее смогу вернуться сюда.

— Маккенна, — смеётся она, крепко обнимая меня за шею, — ты серьёзно уходишь сейчас?

— Да, — игриво шлёпаю её по заднице. — Но у меня на тебя большие планы.

— Брось! Останься. Сегодня вечером я хотела... — она смотрит на меня своими бездонными чёрными глазами, затем хмурится, как будто ей не нравится то, что она собиралась сказать. Её взгляд тяжелеет. — Я хочу, чтобы мы были друзьями, — говорит она наконец.

— Друзьями? — повторяю я.

— Да. Я хочу... — она настороженно садится, поправляет волосы. — Я хочу попытаться двигаться дальше, Маккенна.

— Ты хочешь от меня уйти?

Чёрт меня подери, но это совсем не то, что я хотел услышать. Тем не менее, мой голос звучит непринуждённо. Она бы никогда не догадалась о длине лезвия, которое, по моему ощущению, сейчас торчит у меня из живота.

— Нет, от прошлого, — говорит она.

— Вот как, — говорю я без всякой интонации.

Но я не могу его отпустить. Не могу отпустить прошлое. Как можно отпустить, когда всё, чего ты хочешь, — это повернуть время вспять и сделать другой выбор? И всё же Пандора выглядит такой полной надежд, как будто именно сейчас наступил момент, когда она наконец-то может жить более счастливой жизнью.

Не хочу говорить ей, что это не то, чего хочу я.

— У тебя нереально чумовые волосы. — Я дёргаю за прядь цвета сахарной ваты.

Она посылает мне короткую, но прекрасную улыбку.

— Расскажи мне о своих безумных париках.

— Мои парики классные, детка. Тебе следует лучше следить за тем, что ты о них говоришь.

— Тебе нравится носить парики, или тебя заставляют это делать?

— Кто, парики?

— Нет! Идиот! Лео — твой контракт.

— Не-а, я делаю это сам. Это всё упрощает. Как будто вживаешься в чужую личность. Мне это в кайф.

— Потому что ты легко увлекаешься. Ты всегда любил повеселиться. Ооо. И притворяться, что на свете нет меня. Твоего проклятия.

— Ты не проклятие.

— Весь этот дым от травки, которую курят твои друзья, дурманит тебе голову. В твоих словах нет никакого смысла. Объясни.

— Ты не проклятие. Это помогает, когда ты единственная, кого я хотел бы заставить гордиться собой.

В её глазах мелькает невысказанное напряжение.

Мои губы изгибаются в отрешённой улыбке.

— Это для тебя новость? — усмехаюсь я. — Ты единственная, для кого я никогда не был достаточно хорош, — выкладываю как на духу. — Когда я знаю, что тебя нет поблизости, то это в какой-то степени снижает напряжение при выступлении.

— Я... — начинает часто моргать Пандора, и её лицо немного теряет краски.

— Кто-то проглотил свой язык? — Я наклоняюсь и провожу языком по её губам.

Она целует в ответ, я вздыхаю и притягиваю её ближе. Пандора тоже вздыхает, расслабляясь и растворяясь в настоящем. Больше никакого прошлого. Никаких косяков. Ошибок. Всех этих лет. Всей этой боли. Всего этого бессилия. Разочарований. Потерь.

Когда кончиками пальцев касаюсь головы Пандоры, она закрывает глаза, её грудь поднимается и опускается, трётся о мою грудь, пробуждая член к новой игре. Но я пока не могу. Сначала я должен кое-что сделать.

Я целую её в макушку.

— Иди спать.

— Зачем? К твоему сведению, дурья башка, я не планировала выгонять тебя сегодня вечером.

— Пойду поговорю с Лео.

♥ ♥ ♥

Я стучу в дверь Лайонела и не удивляюсь, когда вижу, что у него есть компания. Он провожает меня в гостиную, в то время как Тит заворачивается в халат и недовольно глядит на меня с кровати.

Лайонел закрывает дверь между спальней и гостиной, отгораживая от нас девушку.

— Лео, то, что произошло в родео-баре, неприемлемо, — делаю ему предупреждение.

— Я просто хотел снять пару хороших сцен, что-то органичное и естественное. Ты же любишь, чёрт возьми, ввязываться в драки.

— Да, но не тогда, когда в этом замешана она, — рычу я, расхаживая по комнате, как тигр в клетке, за которым наблюдают, дразнят, мучают. — Мне нужно увести её отсюда, Лео, — наконец говорю, поворачиваясь к нему лицом.

— Всё, что тебе нужно делать, Джонс, так это выкинуть её из головы.

— Я хочу поехать на отдельной машине.

Его глаза чуть не вылезают из орбит.

— Извини, что?

— Ты меня слышал. Пандора и я едем в Новый Орлеан и Даллас сами. Я хочу, чтобы она была подальше от камер, фанатов, девушек. От всего.

— Ты не можешь просто встать и уйти. Нам нужно снимать фильм, и продюсер хочет видеть её на сцене «Мэдисон-сквер-гарден». Ей нужно попрактиковаться. Плюс, твоя работа состоит в том, чтобы предоставить нам немного содержательного дерьма для фильма — конечно, если ты всё ещё хочешь того, о чём просил.

— Ты позволишь мне поехать с ней отдельно, а я помогу ей с танцами. Чёрт, я буду практиковаться в поцелуе, пока он не станет идеальным. Я даже подарю тебе новую песню. Видит бог, она всё время вертится у меня в голове. Послушай, Пандора не любит летать, а меня камеры сводят с ума.

— Ты же хочешь всего этого, парень, ты хочешь, чтобы я дал тебе то, чего ты желаешь...

— Послушай, — перебиваю я, прищурив глаза и направив указательный палец в его сторону, — ты получишь поцелуй, и ещё — песню. Последнюю песню, а потом ты освободишь меня от контракта. Это более чем справедливо.

Лео выглядит так, будто у него запор, но мне, блядь, плевать. Прищурившись, он смотрит на меня, пытаясь всё осмыслить, я позволяю ему наблюдать, как я звоню в службу проката и заказываю машину для нас с Пандорой.

Как только разговор заканчивается, Лайонел устремляет на меня яростный взгляд, затягивая пояс халата, который, так уж получилось, оказался таким же, как и у Тит.

— Ты трахаешь её? На камеру слышно, что вы трахались. Но мне нужно видеть хоть какое-нибудь грёбаное действо, Кенна.

— Ты ни хрена не увидишь.

— Я дам тебе то, что ты хочешь, — смягчается он, — но только если ты сделаешь так, чтобы этот фильм запомнился.

— У нас был уговор, Лео — напоминаю ему. — Ты сказал, что отпустишь меня, если я соглашусь на это дерьмо. Ты хотел поцелуя, и всё, что ты получишь, — это только поцелуй. — Представляю, как целую Пинк на глазах у тысяч фанатов, представляю её губы на моих — дьявол, я знаю, что она разозлится. Но у неё есть шанс показать миру, что моя песня — полная чушь. Не так уж сильно меня это и волнует. Каждый упрёк в этой песне вызван тем, что я был влюблён в неё много лет.

— Отлично. Езжайте с ней на машине, мне всё равно. Но я получу этот поцелуй и эту песню, или ты не получишь ничего, слышишь?

— Слышу, — отвечаю ему, направляясь к двери.

— Заставь её захотеть этого, Кенна! — кричит он.

— О, она этого хочет. — Я захлопываю за собой дверь.

Просто не так сильно, как я, чёрт её подери.

Мой отец получил второй шанс, и теперь я понимаю, что у меня он тоже есть. Разница в том, что я свой не упущу.

Когда я проскальзываю обратно в номер Пандоры, она лежит в постели, но, увидев меня, быстро приподнимается на руках. Ты никогда не могла заснуть, когда знала, что я приду, не так ли, детка?

— Привет, — говорю я, борясь с ощущением, что несу в груди гранату. И эта граната вот-вот взорвётся!

Срань господня, у меня к ней такие сильные чувства.

Я испытываю к ней всё. Гнев и стремление защитить. Собственничество и боль. Мне с ней чертовски хорошо. Я чувствую...

— Иди ко мне, — шепчет она, приподнимая простыню.

Боже, на этот раз я постараюсь не облажаться.

15

ДОРОЖНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ С РОК-ЗВЕЗДОЙ

Пандора

— Маккенна, я не сяду в эту машину.

— Я вижу для тебя два варианта, Пинк, только два. Это либо реактивный самолёт, либо «ламборгини». Выбирай сама.

— Тут даже дверь не открывается как надо! В чём дело, Кенна? У тебя и так большой член — тебе не нужен весь этот набор непременных атрибутов, чтобы почувствовать себя мужчиной.

— Стоун, серьёзно, садись в эту грёбаную машину.

— Джонс, ты хочешь, чтобы пока мы едем в аэропорт, всё шоссе оборачивалось в твою сторону? Неужели статуса рок-звезды недостаточно, чтобы ты чувствовал себя хорошо?

— Детка, — смеётся он, — мы будем пролетать мимо них так быстро, что никто не успеет разглядеть наши лица. Ну же, давай.

Он запихивает мой чемодан и небольшую спортивную сумку в багажник, затем обходит вокруг и рывком открывает дверцу.

— Чего ты ждёшь? Садись.

Я протискиваюсь внутрь, и когда Кенна наклоняется, мои внутренности переворачиваются, как будто желудок поместили в блендер.

— Зачем ты это делаешь? — Его глаза задерживаются на мне, затем он тянется к ремню и начинает медленно меня пристёгивать.

— Всё просто. Потому что я этого хочу. Я хочу находиться подальше от этих придурков... и наедине с тобой.

До меня доносится его запах, и я раздражаюсь, что от его близости перехватывает дыхание — даже если к воскресенью меня уже трахали десятью разными способами.

— Ты сегодня точно проснулся рыцарем. И подумать не могла, что ты вырастешь таким джентльменом.

— Я могу быть нежным, только не с этой машиной. — Маккенна устраивается поудобнее на своём сиденье, затем с дерзкой улыбкой пристёгивает ремень безопасности. Он поглаживает руль почти с такой же любовной заботой, с какой гладит меня, затем устанавливает навигатор, его руки напрягаются, взбугрившиеся мышцы вызывают дискомфортное покалывание между ног. Заводит машину, издающую громкое урчание, жмёт на педаль, и двигатель ревёт ещё сильнее.

— Итак, есть ли какой-то скрытый мотив, чтобы ехать в аэропорт на этой машине? — интересуюсь я.

— Мы едем не в аэропорт.

Он ухмыляется и срывается с места с визгом шин, который издают быстрые и страшные машины с опытными водителями только в фильмах. Прежде чем я успеваю потребовать подробностей, он опускает наши окна, открывает люк на крыше, и ветер прижимает его рубашку к груди, привлекая внимание к каждому рельефному мускулу. Я разглядываю здания, мимо которых мы проезжаем, а потом они исчезают. Каждые пару минут мой взгляд перемещается на него. Я не могу остановиться. Ветер — единственный реальный звук, но в моей голове звучат тысячи вопросов.

Почему он ушёл? Чего он теперь от меня хочет? Имеет ли это значение? Хочу ли я забрать его любовь только для того, чтобы швырнуть её обратно ему в лицо? Или я пытаюсь доказать себе, что я привлекательна? Или я делаю это — с ним — просто потому, что всю свою жизнь больше всего хотела именно этого?

— Итак, какой у нас план? — спрашиваю я.

— Мы едем в Даллас, проводим ночь в отеле, затем приезжаем на репетицию перед концертом. Нужно остерегаться грёбаных папарацци, но на этот случай у меня есть моя счастливая кепка. — Он смотрит на меня, водя глазами вверх-вниз. — Хочешь, остановимся и переоденемся прямо сейчас?

— Я всегда могу надеть твой парик с ирокезом.

Кенна улыбается и протягивает руку, чтобы взять мою кисть, кладёт её себе на бедро, накрывает сверху своей ладонью, напевая мелодию Моцарта. Клянусь, это так безумно сексуально, что мне хочется, чтобы он перестал это делать. Это сексуально, потому что он любит настоящую музыку и играет на фортепиано и гитаре как дьявол. Всё благодаря тому, что он слушает мелодию, а затем повторяет её, но уже по-своему.

Ветер не треплет его коротко стриженые волосы, и это сексуально. Как они даже не шелохнутся. Он держит меня за руку, и это тоже сексуально.

И опасно.

Опасность! Я отдёргиваю свою руку.

— Давай будем честными, ладно? Нет смысла притворяться, если у нас просто дружеский секс.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Тогда скажи, что я должен делать? Какова моя роль?

Он забавляется; я хмурюсь.

— Ничего. Будь самим собой — мудаком, — а я буду собой.

— Очаровательной, как всегда?

— Вау, серьёзно, что ты ел сегодня на завтрак?

— Ты будешь моей женщиной.

— Ты говоришь это так, словно у меня нет выбора, это раздражает. Но да, прекрасно. У нас просто... секс. Время от времени. И в тот день, когда мне придётся тебя поцеловать, я буду танцевать, выставляя себя полной идиоткой. Затем мы заканчиваем со всеми договорённостями, и я ухожу. — Я отворачиваюсь к окну, но слышу его смех, как будто я сказала что-то смешное.

— Значит, мне посчастливилось держать за руку свою подругу по сексу, — ухмыляется он и упрямо забирает мою руку обратно. Я стону, а он снова смеётся.

— Что ты теряешь? Я знаю, что после меня у тебя не было мужчин. Я знаю, что тот парень на парковке отеля был просто другом.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — отмахивается он. — Что ты теряешь, позволяя мне держать тебя за руку? Я делал это уже много раз.

Я колеблюсь. Хочется сказать что-нибудь язвительное, но то, как он смотрит на меня, его нехарактерно мрачное лицо требует правды.

— Потому что ты будешь держать меня за руку, я привыкну к этому ощущению, и не успею оглянуться, как ты отпустишь её... снова, — говорю я и снова высвобождаю руку, отчего моё сердце болит.

Его рука ложится на руль, крепко его сжимая. Я смотрю в окно, а потом взрываюсь:

— Ты... не похоже, что ты нормальный и я... или всё это нормально. Послушай, у нас в разгаре чёртов концертный тур, и тебя облизывают все твои шлюхи-танцовщицы. А я просто та, с кем ты занимаешься сексом.

— Ты та, с кем я занимаюсь сексом, и мне нравится, когда мои руки на тебе. Прими это как данность. — Он снова хватает мою руку и сжимает её, словно говоря: «Не испытывай меня». Я замираю в нерешительности. Его рука такая тёплая, а воздух вокруг нас кружит в вихре. Он поглаживает большим пальцем мою ладонь. — Мне это безумно нравится, Пинк, — рычит он.

Боже, он изматывает меня. Мучает. Я хочу воздвигнуть стены, но вместо этого чувствую, что разбиваюсь на куски.

Проехав некоторое время, мы останавливаемся у закусочной.

— Тебя же все узнают.

Ни о чём не заботясь, он надевает авиаторы, достаёт тёмно-синюю кепку и, переплетая наши пальцы, затаскивает меня внутрь заведения. Тянет меня в кабинку в глубине зала, затем, устроившись рядом, кладёт руку мне на плечо.

— Чего ты хочешь?

Я открываю меню, остро ощущая, как большой палец Маккенны рассеянно поглаживает мою шею, пока сам он тоже изучает меню.

Официантка принимает наш заказ, и когда она уходит, Маккенна снимает очки, поворачивает мою голову за подбородок и начинает целовать и покусывать мою шею так, что у меня сводит пальцы ног. В конце концов я прижимаюсь к его руке и приобнимаю его, пока мы ждём нашу еду.

— Мне понравилось возить тебя на этом «ламборгини», — лениво признаётся он, проводя тяжёлой рукой по моим волосам. — И понравилось, как эта розовая прядь переплетается с твоими чёрными волосами.

По моим венам пробегает восхитительный обжигающий жар. Вот так это могло бы быть с нами. Вот так всё могло бы быть, если бы я сказала своей матери правду. Если бы он появился однажды. Или если бы нам просто не нужно было убегать.

— Признайся, тебе нравится «ламборгини», — с очаровательной ухмылкой на лице проводит он серебряным кольцом по моей нижней губе.

— В ней очень неудобно, — уклоняюсь я.

— Хм. Признаться, мне кажется, твоему рту следует найти другое применение.

Он запускает все пять пальцев в мои спутанные волосы, и я выгибаюсь, желая оказаться ближе, прижимаясь своей грудью к его твёрдой груди и давая понять, что хочу, чтобы он снова меня поцеловал. Прекрасно прочитав мои мысли, он целует меня в губы — нежно, как будто я из хрупкого фарфора. Как будто он хочет запомнить их вкус, аромат и форму.

— Парни на байках целуют своих женщин крепче, — говорит он. — Может, нам стоит поменять «ламборгини» на байк? Возьмём что-нибудь мощное, грохочущее у тебя между бёдер?

Между моими бёдрами тоже уже что-то грохочет.

Его голос.

Он так действует на меня, когда становится совсем хриплым.

— Я ни за что не поеду по шоссе на мотоцикле.

— Нет? Никаких байков? — хихикает он и бросает на меня долгий голодный взгляд, его глаза тоже смеются. — Я знаю, чем бы тебе понравилось заняться. Кроме меня, конечно. — И снова эта его фирменная ухмылка.

— Знаешь, да? — тоже ухмыляюсь, вызывающе вздёрнув бровь. Я так хорошо блефую, что бьюсь об заклад, он понятия не имеет, что я сжимаю бёдра под столом, борясь с желанием, пульсирующим между ног.

Кенна молчит, растягивает момент, словно для того, чтобы усилить напряжение, скользит пальцем вверх и вниз по моей шее.

— Ну... ты хочешь узнать? Пинк?

Боже, я не могу перестать ухмыляться. И чувствую себя... молодой. Беззаботной. Живой. Сексуальной. Желанной.

— Что-то мне подсказывает, Кенна, что ты в любом случае всё мне расскажешь.

Он просовывает руку под стол и обхватывает моё бедро, кивая на мою тарелку и шепча:

— Доешь, и тогда я тебе покажу.

Некоторое время спустя, по пути в это таинственное место, мы останавливаемся перед заправочной станцией, чтобы удовлетворить явно ненасытный аппетит «ламборгини» к бензину. Пока я беру бутылку воды, Маккенна покупает жвачку, M&M's и кукурузные орешки, и мы снова отправляемся в путь.

Маккенна взял меня за руку, когда мы входили в магазин и выходили из него, потом, в машине, он снова берёт меня за руку. Я говорю себе, что слишком устала, чтобы с ним бороться, но правда заключается в том, что мне это так нравится, что я трепещу каждый раз, когда он ко мне тянется. Пока мы едем по шоссе, я, словно под гипнозом, наблюдаю, как он водит большим пальцем по костяшкам моих пальцев. И уже так восхитительно привычен блеск его серебряного кольца на солнце.

— Куда мы направляемся? — спрашиваю я уже в третий раз.

— В рай, Пинк, — в ухмылке приподнимается уголок его губ.

— Маккенна, если это имеет какое-то отношение к сексу...

— Нет, детка, но ты могла бы сказать, что это чертовски близко к тому, что считаешь лучше для нас с тобой, — подмигивает он. И где-то совсем рядом скрывается его сексуальная ухмылка.

Я так озадачена, что не могу придумать ничего похожего на секс, кроме... секса. Поцелуи и ласки? Объятия? Что ещё может быть лучшим после секса??

Когда мы останавливаемся на школьной стоянке, ещё не стемнело. Я никогда не была в этой школе, понятия не имею, что он замышляет, но позволяю вести меня за руку к боковому входу. Маккенна здоровается с мужчиной у двери, затем молча ведёт меня на крытый каток.

Я смотрю на прохладную, гладкую ледяную поверхность в тихой школе и не могу поверить собственным глазам. Маккенна ухмыляется.

— Здесь играет хоккейная команда колледжа. Я потянул за пару ниточек.

И за струны моего сердца? Он и на них так хорошо играет. Я беру коньки, которые он протягивает за шнурки, и сразу же снимаю обувь и надеваю их. И моя грудь никогда ещё не была так полна эмоций.

О боже, это было... целую вечность назад.

И ещё один день.

Становлюсь на коньки и выскальзываю на лёд с ощущением дрожи в ногах. Через минуту, почувствовав себя увереннее, медленно поднимаю руки и поворачиваюсь, подняв лицо к потолочным стропилам.

— Боже, ты хоть понимаешь, как давно это было?

Маккенна тоже зашнуровывает коньки и догоняет меня быстро, как хоккеист.

— Тысяча пятьсот дней, — отвечает мне.

Когда он обвивает рукой мою талию и притягивает к себе, идеально выравнивая нас, моя улыбка исчезает, но счастье — нет. Маккенна берёт меня за руку и крутит, как волчок, и впервые за долгое время я смеюсь. Смеюсь и визжу:

— Не дай мне упасть!

— Никогда.

У меня начинает кружиться голова, тогда он подхватывает меня, и мы катаемся и кружимся, катаемся и играем, катаемся и соревнуемся друг с другом, дурачимся, пока не падаем. Мы запутываемся в ногах друг друга и смеёмся, сваливаясь на лёд. Кенна ловит меня каждый раз, всегда готовый остановить моё падение, и потом мы сидим, прижавшись друг к другу и переводя дыхание. Совсем как в старые добрые времена.

Сейчас ему не нужно надевать кепку на голову, чтобы скрыть своё лицо, а мне не нужна слишком большая кепка на голове, чтобы меня не заметили.

Его лицо прямо передо мной, я вижу каждую морщинку.

Я открываюсь ему вся, и он делает то же самое.

Закрываю глаза, когда Кенна скользит своим серебряным кольцом от подбородка вверх к виску, обводит им ушную раковину.

— Мне нравится твоё лицо, — слышится его голос, хриплый и сексуальный. Уникальный.

Я чувствую его каждой клеточкой своего существа.

Открываю глаза и нахожу его взгляд, пристальный, полный решимости. Беззастенчивый. Трепетный и всё ещё очень, очень занятый тем, что пытается проникнуть внутрь.

— И твои губы, — хрипло бормочет он, теперь его кольцо касается и их тоже. — Мне нравится заставлять эти губы улыбаться. — Я ловлю себя на том, что улыбаюсь и испытываю огромное счастье, когда он улыбается мне в ответ.

Без всякого подвоха. Это реально. И прекрасно.

— Ладно, леди, нам пора, — говорит он, поднимаясь на ноги.

— Хорошо. А то у меня задница замёрзла, — вру я.

Я не хочу никогда покидать это место. Я не хочу никогда забывать, что чувствую, когда нахожусь в его объятиях, кружусь, и кружусь, и кружусь, как ребёнок.

♥ ♥ ♥

После захода солнца мы останавливаемся в первом попавшемся по дороге мотеле. Мы оба устали. Маккенна тянет меня внутрь номера, открывает душевую кабину и бормочет:

— Пойдём со мной в душ.

Мой первый порыв — сказать «нет».

Слишком интимно...

Слишком рискованно...

Опасность.

— Никаких глупостей. Обещаю, — и невинно поднимает руки.

Кажется, сердце заставляет меня следовать за ним прежде, чем мозг успевает решить, что делать, и, прежде чем осознаю, я уже снимаю одежду, ощущая, что он наблюдает за мной взглядом, полным нежной ласки.

Кенна держит своё слово, но я могу сказать, что это проверка на выдержку. У него жёсткий стояк. Его эрекция мешает каждый раз, когда мы меняемся местами, чтобы помочь друг другу намылиться. Я стараюсь оперативно нанести пену, чтобы побыстрее закончить и перестать нервничать и чувствовать жар от возбуждения, но когда он намыливает меня своими большими руками, я просто больше не могу торопиться под струи воды. Таким образом, быстрый душ превращается в долгий. Он намыливает меня, а я намыливаю его. Мы закрываем глаза. Стонем.

— Так приятно тебя трогать, — это шёпот исходит от меня.

И он не отстаёт, взбивая в моих волосах шампунь, его влажные губы касаются мочки уха.

— Ты так хорошо пахнешь. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Стекло душевой запотело.

— Мне нужно работать, правда, — неохотно говорю я.

— Никто тебя не останавливает, — говорит он.

— Хорошо.

Я выхожу из душа и заворачиваюсь в полотенце, а Маккенна остаётся, смывая с себя остатки мыла. Вытираюсь полотенцем и краем глаза замечаю, что он стоит в кабинке и поворачивает вентиль крана с холодной водой. Вода стекает по его груди, глаза закрыты. Маккенна стонет, а я и не подозревала, что он был так возбуждён нашим совместным душем; его член похож на бейсбольную биту, высоко занесённую для удара.

У меня между ног ноет от желания ощутить его внутри, во мне. Поздравляю, Пандора, ничего лучшего не придумала, чем сказать, что тебе нужно работать.

Идиотка.

Когда он выходит из душа, я отворачиваюсь, и мне требуется какое-то время, чтобы набраться смелости и взглянуть на него снова. Великолепный мокрый рок-идол с полотенцем на бёдрах одаривает меня своей улыбкой.

— Ты в порядке, детка? Подключайся к Wi-Fi и занимайся своими делами, а я пока немного побалуюсь со своей гитарой.

Он сказал «побалуюсь»?

— О`кей, — говорю я, краснея, как идиотка, достаю свой ноутбук и сажусь с ним на кровать.

У него что, всё ещё стоит?

Или уже нет?

Он что, ещё хочет?

Я, чёрт возьми, сама хочу ещё.

Мы оба молча работаем, а я из-за своего компьютера поглядываю туда, где на диване у окна сидит он. Маккенна выглядел таким ужасно сексуальным, когда принимал холодный душ, что я всё ещё киплю внутри. Он выглядит таким горячим, задумчиво перебирая пальцами струны гитары. Даже когда принимает душ, он никогда до конца не может избавиться от подводки на глазах, и, боже, он с ней выглядит очень сексуально. Невероятно, каким возбуждённым он был в душе. Можно ли это исправить простой холодной водой? Маккенна дал мне слово и сдержал его — не давил на меня, — и, клянусь богом, это тоже очень сексуально.

К тому же. У меня не было секса шесть лет, и тело требует исправить это прямо сейчас. Но нет. К чёрту всё. У меня много работы.

Возвращаюсь к своему компьютеру: на почту пришло электронное письмо от Мелани.

«Почему ты не отвечаешь на сообщения?

По крайней мере, скажи мне, что ты жива.

Брук тоже волнуется».

«Со мной всё хорошо», — печатаю в ответ. Затем я снова поднимаю взгляд на Маккенну, не в силах сдержать улыбку. — «На самом деле всё хорошо».

Я улыбаюсь. Да, всё хорошо. Но с чего я решила, что всё будет как-то иначе, чем в прошлый раз? Что он ради меня перестанет делать всё, что вздумается? Или я ради него смогу когда-нибудь оставить Магнолию с мамой?

Я не смогу. Мы причинили друг другу слишком много боли. Наше прошлое сидит в нас слишком глубоко. Мы не можем внезапно просто стать... счастливыми.

Да, но ты, глупая нимфоманка, можешь заняться с ним сексом.

Я кладу ноутбук на кровать. Поработаю, когда вернусь домой, к своей жизни, а он не будет здесь вечно.

Тихо подхожу к нему.

— Что ты пишешь? Тебе нужно больше вдохновения? Кажется, я могу с этим справиться.

Он улыбается, записывает что-то на свой iPhone, затем откладывает его в сторону.

Указываю на колени Кенны, до сих пор прикрытые белым полотенцем.

— Я сяду сюда? Ты похож на потрясающее, сексуальное кресло.

— И я весь твой, — говорит он с любопытствующим блеском в глазах и откладывает гитару.

Устроившись поудобнее, я обвиваю руками его шею.

— Итак, какие преступления запланированы этой ночью? — ухмыляюсь я.

— Помимо тех, в которых я собираюсь тебя поиметь, отхлестать твою задницу и заставить разбудить мотель криками удовольствия? Нет, совсем никаких.

Мне непонятно, почему он решил меня увезти на машине, но этим он спас меня от полёта на самолёте. Он заставляет меня веселиться. А теперь я сама хочу соблазнить сексуального парня, но не знаю, с чего начать. Я почти слышу, как стонет Мелани, когда она говорит что-то вроде: «Он парень. Неужели это так сложно? Просто погладь его и смотри, как он начнёт плавиться в твоих руках...»

— Я думала о тебе весь день, — шепчу я, наклоняясь и облизывая мочку его уха.

— Чёрт. Блядь. Правда? — Он хватает меня и притягивает к себе, чтобы внимательно изучить моё лицо.

— Мне понравилось принимать с тобой душ, — шепчу я, чувствуя себя уязвимой от того, что признаю это.

Он рассматривает меня, и его голос становится глухим.

— Детка, ты это серьёзно?

Я так возбуждаюсь от одного запаха мыла на его коже, что стону и наклоняюсь, снова облизывая его ухо.

— Я и не подозревала, что мужчина может так возбудиться, просто принимая душ с девушкой. Тебе понравилось намыливать меня? Ты специально затащил меня в душ? Чтобы меня возбудить? — Его глаза начинают тлеть. — И это меня возбудило, Кенна, — со вздохом прижимаюсь к нему грудью. Я никогда не чувствовала себя такой нуждающейся, такой отчаявшейся.

Его член быстро вступает в игру, пульсируя и набухая под моей попкой.

— Ты не хочешь поднести одну из своих сисек к моему рту, чтобы я мог хорошенько и долго её пососать?

Его слова такие грязные, и его взгляд цвета серебра тоже грязный. И такой горячий.

— Да, пожалуйста, — шепчу я, стягиваю ночную рубашку и подношу грудь к его рту.

— Я хочу тебя съесть, — он прикусывает сосок прежде, чем я успеваю что-либо сказать, зубы слегка обхватывают ареол. Я выгибаюсь дугой и ёрзаю на его члене.

— О, боже, — выдыхаю я, чувствуя между ног восхитительное трение члена.

Сердце ускоряет своё биение, и я прикусываю мочку его уха, всхлипывая:

— Да.

— Ммм. Ты невероятно сексуальная. Как считаешь, может нам действительно стоит подумать о кнутах и флоггерах, а?

— Ты что, интересуешься такими вещами?

— Прямо сейчас я интересуюсь тобой и тем, какая ты адски горячая.

Инстинктивно тянусь к Маккенне, провожу губами по его горлу и выдыхаю:

— И я в тебе заинтересована. И в том, какой ты большой и твёрдый у меня под задницей.

Его толстый и длинный член вжимается в мою киску и ягодицы. Я беру свою грудь и снова вкладываю её ему в рот. Задыхаясь от удовольствия, наблюдаю, как его язык ласкает кончик соска. Наблюдаю, как он покусывает его, а затем начинает сосать. То, что он проделывает с обеими грудями, возбуждает до такой степени, что я уже вся мокрая.

— Надень резинку на член и сядь на него.

Когда я достаю презерватив из заднего кармана отброшенных в сторону джинсов, Маккенна обхватывает одной рукой моё лицо, удерживая на месте, так что я ни на секунду не отрываю от него взгляда, пока откидываю его полотенце, надеваю презерватив на его напряжённый ствол, а затем приподнимаю его член и опускаюсь на него.

— О, боже, — стону я, отпуская основание члена, чтобы моя киска могла медленно скользнуть вниз до упора.

— Пандора. Милая. Пинк... — тяжело дыша, бормочет он. — Раздвинь ножки пошире, чтобы взять меня глубже.

Что я и делаю.

Ещё один стон, на этот раз исходящий от нас обоих.

— Господи, Пинк, трахни меня медленно. Переверни мой грёбаный мир.

Кенна кажется таким поглощённым мной, что в конце концов я целую его, медленно и глубоко, и начинаю двигаться на нём, медленно, намеренно медленно растягивая наше удовольствие. Маккенна проводит губами вниз по моей шее, покусывает грудь, подбородок, и так же медленно поглаживает изгибы моего тела.

Затем опускает руки на мою попку и скользит вниз, лаская между ягодицами. Средним пальцем подразнивает тугую дырочку, и у меня вырывается стон чистого удовольствия.

— Кенна! — Я чувствую, как невообразимое удовольствие скручивает и раздирает моё тело, когда он проникает пальцем в попку.

— Вот так. Я тоже собираюсь перевернуть твой мир.

Он обводит языком мои соски и проникает пальцем глубже, чтобы это доказать. Мне невообразимо, мучительно хорошо. Он трахает каждое моё отверстие. Меня трахает членом, пальцами и языком одновременно самый сексуальный мужчина в мире.

На меня лавиной обрушивается оргазм, быстрый и сильный, а Маккенна ещё какое-то время продолжает продлевать своё собственное удовольствие, вцепившись в мои бёдра, приподнимая и опуская меня на себя.

Моё тело расслаблено и продолжает сотрясаться остаточной дрожью. В руках Маккенны я становлюсь его собственной живой куклой. Ощущаю его дыхание, судорожные движения его груди, пульсацию его члена каждый раз, когда он сжимает мои бёдра, чтобы приподнять и опустить на себя. Я наслаждаюсь каждым моментом его экстаза... глаза прикованы к его лицу и к тому, как напрягается его челюсть, выгибается шея. Кенна входит в меня с таким сексуальным рычанием, что влагалище рефлекторно сжимается вокруг его ствола.

— Боже, ты просто феноменальна, — выдыхает он напоследок.

Заключив меня в крепкие объятия, притягивает к себе и жадно восстанавливает дыхание глубокими, рваными глотками воздуха. На короткий миг запрокидывает мою голову, чтобы увидеть лицо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Восхитительно.

— Хм. Потому что так оно и есть. Восхитительно. И безумно приятно.

Маккенна набрасывается на меня с поцелуем, а затем закрывает глаза и откидывает голову назад. Я смотрю на него снизу вверх и замечаю, как на его лице появляется удовлетворённая улыбка. Боже, он такой красивый. Его тело расслаблено, волосы такие короткие, что моментально высохли. Он прижимается ко мне всем телом, каждым своим мускулом, и обнимает меня так крепко, как не обнимал уже много лет.

Я медленно погружаюсь в сон на коленях у Маккенны, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и чувствую странную наполненность в груди. И думаю о том, как сильно я хотела бы, чтобы мы могли остаться вместе.

16

КАЖЕТСЯ У НАС МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ, ТОЛЬКО МЫ НЕ ПАРА. ТАК ВЕДЬ, ИЛИ?!..

Пандора

Отсутствие папарацци радует, и нам настолько нравится пребывание в мотеле, что мы останавливаемся в таком же в Далласе. Никто не ожидает, что участник Crack Bikini появится в таком месте — и это нас устраивает. Когда я просыпаюсь, комната буквально ломится от многочисленных улик. Свидетельств нашего присутствия. На столе лежат наушники, гитара, синтезатор, недопитая бутылка вина и остатки пиццы.

И сам он тоже.

Даже не знаю, как назвать это чувство, но каждый раз, когда смотрю на Кенну, я ощущаю смесь боли и удовольствия. Маккенна улыбается, когда я подхожу, но продолжает напевать, пробегая пальцами по клавиатуре. Мелодия нежная, как в балладе.

— Эта песня всё время крутится у меня в голове, — говорит он.

Понятное дело. Ведь это и есть причина, по которой они получили три премии «Грэмми» и многие считают их современными богами рок-н-ролла. И когда я наблюдаю за Маккенной — за тем, как он сочиняет музыку, с закрытыми глазами бормочет что-то себе под нос, прежде чем записать слова, — я чувствую, как стены вокруг меня тают. Из-за него. Из-за того, как легко потерять себя, будучи в центре внимания. Специально изготовленные автобусы для гастролей с их большими, яркими огнями. Не говоря уже о голубых светильниках в салоне, благодаря которым чувствуешь себя чуть ли не в чёртовом борделе. Половину времени прячешь своё лицо, чтобы хоть немного побыть в одиночестве. Никогда не смогла бы так жить. Даже ради него. Но он довольно неплохо с этим справляется. Он такой же, каким был раньше, только ещё более смелый и уверенный в себе.

И его уверенность, его смелость — сексуальна.

Я спокойно наблюдаю за ним, впервые признавая, что, возможно, именно так всё и должно быть. Может, эта поездка даст мне не возможность отомстить. Может, она подарит мне покой.

Сосредоточенно изучаю его уши, отмечая, что они немного маловаты для его головы, и восхищаюсь им, глядя, как он пишет свои композиции. Судя по тому, что Кенна сейчас напевает себе под нос, уверена — это баллада.

Помню одну статью в журнале Rolling Stone. Его и близнецов спросили о папарацци, и они заявили что-то вроде: «Половина из этого — чистая ложь. Появляются всякие фотографии, и что хуже всего, ты не помнишь, кто сделал эти снимки, когда и где».

— А другая половина? — поинтересовался интервьюер.

Они рассмеялись, и именно Маккенна сказал: «Правда. Каждое грёбаное слово».

Ещё ребята рассказали, как записывали песни, как проводили дни и ночи, репетируя и настраивая звук, как пели часами напролёт, чтобы добиться абсолютно точного звучания. Речь шла и о восемнадцатичасовой работе в студии и о том, как они смогли возглавить хит-парады Billboard. Интервью закончилось тем, что ребята обсудили свой довольно беспечный подход к созданию нового материала — то, как они собирались вместе, чтобы писать, делать наброски текстов, придумывать мелодии. Разговор шёл обо всём об этом.

Но здесь и сейчас есть только он, с потёртой красной гитарой в руках, такой же крутой, как и держащий её рокер.

Маккенна напевает вступление песни, потом, дёрнув подбородком подзывает к себе.

Я не плакала, когда он от меня ушёл. Если бы начала, то никогда бы не остановилась. Но когда Кенна откладывает гитару в сторону, хлопает себя по колену, и я опускаюсь на него и слышу, как он шепчет мне на ухо пять слов из песни, то с удивлением чувствую подступающие слёзы.

До этого месяца мне не приходилось слышать так близко его голос. И я не была готова к тому, что каждый раз меня будет бросать в дрожь. Что это будет так сильно трогать.

— Давненько у меня не получалось писать, — шепчет он, и на его губах появляется очаровательная улыбка. — Спасибо тебе, Пандора, за эту песню.

Я молча киваю. Не могу поверить, что через несколько недель буду проводить остаток своих дней, видя его только по телевизору. Наблюдая только издалека.

— Значит, я вполне себе хороший источник вдохновения, — вглядываюсь в его лицо и наслаждаюсь тем, каким молодым оно выглядит в лучах утреннего солнца. — Ты пишешь о моих гнилых зубах? И о лягушках, которых я ем?

— А-а-а, в этом вся ты. Кстати, как продвигается твоя песня?

— Потихоньку, — вру я.

Непроизвольно тянусь рукой, чтобы коснуться его волос, но в ту же секунду притормаживаю, а потом всё же позволяю себе к нему прикоснуться.

— Доброе утро, Маккенна.

Он отвечает мне таким серебристым взглядом, какого я никогда не видела в его глазах.

— Доброе, Пандора.

Мы оба улыбаемся, как идиоты, но вдруг слышим звонок его сотового.

— Одну секунду, Пинк, — подняв палец, говорит он и подносит телефон к уху. Я встаю, чтобы взять меню обслуживания номеров, и слышу, как он приветствует кого-то, как я предполагаю, одного из близнецов.

— Нет, я не издеваюсь над тобой, — произносит он тоном, который говорит: «Именно издеваюсь». — Мотор завёлся и тут же заглох. Нужно купить новую машину, но у них закончились спорткары. Я не собираюсь ехать на какой-то дурацкой машине. И Пинк, чёрт возьми, теперь тоже не будет ездить ни на чём, кроме спорткара. Так что я просто куплю байк или что-то типа этого.

О Боже! Серьёзно? Поворачиваюсь к нему, и он показывает мне большой палец.

Я хмурюсь и упираю руки в бока.

— Да, она хотела ещё одну «ламборгини» или «феррари», но их не могут доставить сюда вовремя, поэтому я импровизировал.

Покачав головой, иду в душ. Это не занимает много времени, и, выйдя, я достаю чистую одежду. Маккенна, не переставая прижимать телефон к уху, вскакивает с дивана, забирает её у меня и откладывает в сторону.

О-о-о. Он не хочет, чтобы я одевалась?

Он слушает, что говорят на другом конце провода, и отвечает:

— Хм, да.

Затем кивает, стягивает с меня полотенце и поворачивает лицом к окну. Сначала я ничего не понимаю, но потом замечаю его. На нашем парковочном месте. Там, где раньше стояла «ламборгини».

Красный мотоцикл — совершенно новый, как будто Маккенна только что его купил — припаркован снаружи, с руля свисают два шлема. Он отключает сотовый.

— Я только что выиграл для нас ещё пару часов отдыха от репетиций.

— Чтобы что? Что ты хочешь?

— Тебя.

Я оглядываюсь через плечо и смотрю в его мужественное лицо. Он прижимается ближе, сильной рукой обхватывает сзади мою грудь и нетерпеливо пощипывает и играет с соском.

Маккенна улыбается, сверкая бриллиантовой серьгой и наклоняется, щекоча плечо своими ресницами.

— Я велел отбуксировать машину, — признается он.

— И это сработало просто на отлично.

Он покусывает мою кожу, посылая по телу волну тепла.

— Послушай, Пинк. Я бы никогда не стал тем, кто я есть, если бы время от времени не приукрашивал правду.

Кенна разворачивает меня, и я чувствую, как его эрекция восхитительным образом упирается мне в живот.

— Маккенна, — протестую я.

— Именно это я и надеялся от тебя услышать, но не в таком тоне, — бормочет он. — Давай это исправим, Пинк. Я хочу, чтобы ты стонала, когда произносишь моё имя.

Кенна касается губами мох губ. Я задерживаю дыхание, потому что в меня ударяет поток горячих молний. Он снова касается моих губ, и когда я хныкаю, победоносно смеётся.

— Маккенна, — говорю я, со стоном хватаясь за его затылок.

Он перестаёт хихикать и скользит ладонями от талии к заднице, теснее прижимаясь губами к моим, как будто хочет попробовать на вкус каждую клеточку. Я запрокидываю голову, Маккенна обхватывает её одной рукой, продолжая исследовать каждый уголок моего рта своим шелковистым, горячим, восхитительным языком. Это заставляет меня стонать. Он стонет в ответ, прижимая меня к стене.

И начинает трахать.

♥ ♥ ♥

Я В ВОСТОРГЕ ОТ предвкушения поездки на байке. Плохой парень. Байк. Возможно, я и фантазировала об этом один раз... или два. Но сейчас хмурюсь, чтобы он этого не заметил.

— Шлем? Серьёзно? Ни в одном из своих мечтаний о поездке на байке я ни разу не представляла, что надеваю шлем.

— После концерта мы поедем в Новый Орлеан. Не хотелось бы тебя огорчать, красавица, но ты твердолобая, а не бессмертная, и я хочу, чтобы твоя хорошенькая головка осталась цела, потому что у меня на неё большие планы.

— О, ну, если ты так ставишь вопрос.

Хочу остановить стаи нервных бабочек внутри. Чтобы напомнить себе, что он причинил мне боль, и сделает это снова. Но, за исключением Магнолии, он был единственным, кто всегда делал меня по-настоящему счастливой. Пробуждая во мне менее сварливую сторону.

— Давай наденем его, — говорит Маккенна, пристёгивая шлем на моей голове. Заглядывает в глаза, чмокает в губы, а затем садится на байк. Перекинув ногу через сиденье, следую за ним, всем телом ощущая, как грудь прижимается к его спине, а раздвинутые ноги касаются его бёдер. Уткнувшись щекой к нему сзади, чувствую рокот мотора, когда Маккенна заводит «дукати», снова и снова повторяя себе, что всё это нереально.

— Держись крепче, красавица? — говорит он и протягивает руку мне за спину, сжимая попку и притискивая ближе.

— Мне не по себе, Кенна. Но это не значит, что я сдамся, упаду и умру! — говорю я, и из-за моего смеха запотевает визор шлема.

— Господи, что несёт твой рот, — говорит он, качая головой в шлеме. Кенна поворачивается, крепче обнимает меня за талию, и я прямо кожей чувствую, как под голубым тонированным козырьком меня изучают его глаза. Затем он берётся за ручку руля, поднимает ногой боковую подставку, и с восхитительным урчанием мы трогаемся в путь.

Я громко смеюсь, и, мне кажется, Кенна меня слышит, потому что, несмотря на ветер, он чуть поворачивает голову. Большая часть его лица скрыта, но я вижу, что Маккенна широко улыбается.

— Тебе нравится? — громко спрашивает он, перекрывая рокот мотоцикла.

— Да.

— Как себя чувствуешь?

Безумно счастливой, думаю про себя.

— Чувствую себя прекрасно, — кричу я. — Только, пожалуйста, не разбейся.

♥ ♥ ♥

И вот мы в ДАЛЛАСЕ. Танцоры выходят на сцену, загорается свет и под звуки музыки, производя фурор, врываются Кенна, Джакс и Лекс. Позднее, при исполнении одной из их медленных песен, Кенна присоединяется к музыкантам и садится за фортепиано, в то время как публика размахивает в темноте тысячами зажигалок. «Поцелуй Пандоры» — последняя песня, и когда она начинается, барабаны бьют с особой силой, а Маккенна при каждом ударе вскидывает вверх сжатую в кулак руку.

Я наблюдаю снизу. Лайонел посоветовал мне внимательно следить за танцовщицами, потому что продюсеры действительно очень хотят, чтобы я выступила в «Мэдисон-сквер-гарден». Это делать трудно, потому что, хотя я стараюсь не спускать с девушек глаз, пока они танцуют вокруг Кенны, — и я правда стараюсь, — мой взгляд невольно притягивает он. Огни ласкают кожу Кенны, переливаются на его фиолетовом рок-парике, заставляют сверкать даже кольцо на большом пальце, когда он танцует так, как умеет только он. И как бы мне ни неприятно было это признавать, теперь я начинаю понимать, почему некоторые фанаты плачут при одном только упоминании о Crack Bikini.

17

СНОВА С ГРУППОЙ

Пандора

После концерта в очередной раз ребята решительно намерены повеселиться. Маккенна ведёт меня в бар и по пути ловит одного из официантов.

— Что хочешь выпить? — спрашивает он меня.

— Я буду то же, что и ты.

Слышу, как он делает заказ для нас, а затем меня снова привычно направляют к кабинке в глубине зала.

— К своему стыду, я решила, что Crack Bikini устроит вечеринку в более тихом месте, — говорю, бросая взгляд на диско-бар.

— Это и есть тихое место, детка, но не волнуйся — скоро начнётся всё самое интересное.

Он тянет меня к самой тёмной кабинке в самом тёмном углу клуба. Его останавливают два парня примерно его возраста, которые оба зовут Маккенну «бомба!», что означает: «Ты грёбаная супербомба, чувак!»

Пока они приветствуют друг друга, обмениваясь ударами ладоней, матерными выражениями и нелепыми мужскими рукопожатиями, я наблюдаю, как танцовщицы из группы, пританцовывая, направляются к мерцающему огнями танцполу. Музыка раскатисто разносится и резонирует по всему помещению. Под моими ногами. Под сиденьем.

Несколько девушек отделяются от своих группок и подлетают к Маккенне и двум мужчинам, которые продолжают стелиться перед ним, и как только добираются до них, тут же начинают танцевать.

— Кенна, потанцуй с нами!

Он обнимает каждую за талию и прижимает их к своему телу, продолжая разговаривать с парнями. Он великий танцор. Великий певец. Любитель жизни. Веселья. Игры.

Игры.

Я опускаю взгляд на столешницу. Ты такая идиотка, кляну я себя.

Для него это просто игра. Вызов. Как в «Укрощении строптивой¹⁰».

— Привет, киска. Что случилось? — Лекс плюхается в кабинку рядом со мной и приподнимает рукой моё лицо за подбородок.

— Ничего особенного. У тебя голос, как у пьяного, — говорю я.

— Может быть, потому что так и есть? — смеётся он и кивает в сторону Маккенны. — Знаешь, благодаря тебе он пишет хорошую музыку. Каждую песню.

— К твоему сведению, ваш хит номер один — худшая песня, которую я когда-либо слышала в своей жизни.

— Нет, это не так, и это не единственная песня, которую он написал о тебе. Может, это и не так уж и плохо, что ты разбила его чёртово сердце?

— Я? — фыркаю в ответ.

— О, пожалуйста! Думаешь, что нет? После тебя он только и делал, что трахал всё, что движется, и всё из-за того, что ты его так сильно взбесила.

— Я? — кричу от возмущения, абсолютно не веря ни единому его слову.

— Этот придурок пристаёт к тебе, Стоун? — спрашивает Маккенна, ставя мой напиток на стол и садясь рядом.

— Полагаю, по-другому он просто не умеет, — игриво ухмыляюсь я.

— Братан, я только сказал ей, что ты отличная партия, — оправдывается Лекс. — Поверь, ты бы сам захотел, чтобы я с ней поговорил.

Маккенна скользит рукой по спинке сиденья за моей спиной и наклоняется ко мне. Этот жест вроде бы непреднамеренный, но меня это не обманывает. Маккенна делает глоток своего напитка.

— Угу, — говорит, кивая так, словно имеет в виду: пошёл на хер.

— Её не парит, что ты любишь надевать на концертах розовые парики. Ей это нравится, потому что подходит к её образу скверной девчонки, — продолжает Лекс. — А ещё её не волнует, что ты по утрам несёшь всякую чушь. Ей всё равно, что твой большой член может разорвать её пополам. Она всё, что тебе нужно, чувак.

— Скажи мне то, чего я не знаю, например, почему твоя задница припаркована прямо рядом с ней?

— Я её грею.

— Пошёл вон, Лекс.

— Мужик, я устал как чёрт, остынь. — Однако говоря эти слова, Лекс освобождает кабинку, и я чувствую руку на своём бедре. Поднимаю глаза, и они встречаются с серебристым взглядом улыбающегося Маккенны.

Опасность...

Сердце начинает бешено колотиться.

Я не могу влюбиться в него снова. Не могу.

Но это уже произошло. Ты влюбилась. Так и есть!

— Твоя рука куда-то направляется? — спрашиваю я, затаив дыхание, в моём голосе звучит удивление, хотя я скорее встревожена, чем удивлена. И взволнована. Сильнее, чем когда-либо.

— Да, — говорит он, скользя пальцами выше, его глаза из-за чего-то сияют. Из-за вызова? Вожделения? Маккенна наклоняет голову, и когда я чувствую его губы, его дыхание у своего уха, мой желудок сжимается. — Я не могу отвести от тебя глаз, я хочу, чтобы мои руки были на тебе, и мои губы — на тебе. На самом деле, у меня возникают серьёзные проблемы с тем, чтобы делить тебя с кем-то, даже на одну ночь.

Я нервно смеюсь.

— Эти слова обычно срабатывают?

— Помнишь наш первый раз? — продолжает Маккенна, игнорируя меня. Соблазнительный шёпот Маккенны ласкает ухо, в то время как его пальцы скользят вверх под топ, как будто... как будто ему действительно нравится прикасаться к моей коже.

Он обвивает рукой мою талию и останавливает её сбоку от грудной клетки, его большой палец всего на волосок от моей груди.

— Нет, не помню, — вру я, прерывисто дыша. — Это всё из-за диетической колы, которая убивает клетки моего мозга.

Когда он запечатлевает на моём виске далеко не невинный поцелуй, разум вступает со мной в противоречие, и я переношусь на семь лет назад, в кабинку, подобную этой, с теми же руками, теми же губами. Назад в то время, когда я смущалась от того, кто я есть и кем я хочу быть, но никогда не смущалась из-за этого мальчика.

Нас увидят, Кенна...

Что плохого, если увидят? Почему, чёрт возьми, тебе за меня стыдно?

Теперь он мужчина. Возбуждённый. Его твёрдое бедро прижимается к моему. Рука крепче обхватывает мои рёбра. Раньше он был расстроен и страдал из-за того, что я не позволяла своей матери о нас узнать. Я понимала, что она нас разлучит. Но, в итоге, это стало неважно. Он ушёл сам.

— Ты помнишь. Вижу по твоим глазам, что помнишь, — мягко говорит он.

Я закрываю глаза, когда Маккенна оставляет ещё один поцелуй, на этот раз нежный, соблазнительный, в уголке моих губ.

— Я тоже не люблю вспоминать, Пинк. Это худшая форма пытки — думать о том, как ты смотрела на меня раньше. Думать, что ты больше никогда не будешь на меня так смотреть, — шепчет он.

Заставляю себя открыть глаза и смотрю в лицо Маккенне, оно так близко, что руки чешутся от желания обхватить его голову. Наклоняюсь ближе и тяну зубами бриллиантовую серьгу в его ухе, и он задерживает дыхание, как будто едва держит себя в руках.

Когда я отодвигаюсь, его пристальный взгляд становится таким напряжённым, и я чувствую себя настолько одурманенной собственным воздействием на него, что начинаю закрывать глаза. Он останавливает меня.

— Не надо, чёрт возьми. Не закрывай их.

Я держу их открытыми, а его челюсть сжимается, глаза становятся тёмными, словно сумерки, зрачки расширены, и мне страшно. Боюсь всего. Жара его тела, прижатого к моему. Удерживающего меня пристального взгляда. Я боюсь того, насколько он мне близок, насколько мы близки... эмоционально.

Маккенна улыбается, но это совсем не та самоуверенная ухмылка, к которой я привыкла. Эта улыбка нежная, такая нежная. Маккенна пристально смотрит волчьими глазами, и меня приводит в смущение, когда он проводит своим серебряным кольцом на большом пальце по контуру моего подбородка.

— Клянусь, ты у меня забрала что-то, но я так и не смог понять, что именно.

Я любила тебя, идиот. И ты меня тоже любил. И это напугало тебя — как испугало и меня — и поэтому ты ушёл!

Это напоминание заставляет меня поёжиться. Я пытаюсь установить некоторую дистанцию между нами. Чтобы возвести свои стены. Резко отворачиваюсь и невидящим взглядом смотрю на танцпол.

— Ясное дело, я украла твоё сердце. Разжевала и выплюнула. Вот поэтому ты сейчас ничего не чувствуешь.

— А вот и моя людоедка. — Впрочем, последовавший за этим смех не звучит весело. Просто Маккенна следует моему примеру, но я знаю, что на самом деле он не находит моё замечание смешным.

Он игриво дёргает меня за розовую прядь.

— Ладно, Пинк, — говорит он, уступая, — если ты не хочешь прогуляться со мной по аллее памяти, то хотя бы поговори со мной.

Не знаю, что ему сказать, и ловлю себя на том, что использую глупые слова, чтобы отвлечь его внимание, как проделывала подобное со своей матерью, когда была маленькой. С Маккенной, когда у нас было долгое, уютное молчание, и мне хотелось нарушить его — или когда ему хотелось меня рассмешить.

— Обрезание, — выпаливаю я.

Он разражается смехом, на этот раз настоящим, и этот звук мне нравится.

— Плохая девчонка.

— Липосакция, — продолжаю я, теперь уже улыбаясь.

— Ах, детка, ты знаешь, как уйти от пустых разговоров.

— Тиротоксизм! — смеюсь я.

— Отравление сыром? — удивлённо приподнимает брови.

— Ага. Стернутация¹¹! — продолжаю я, затаив дыхание, когда Маккенна притягивает меня к своей груди. Прижимает к себе, целует ушную раковину, и моё сердце разрывает от переполняющих его эмоций.

— Боже, как я люблю этот смех, — шепчет он, глядя на меня сверху вниз и улыбаясь. — Потанцуй со мной.

— Нет.

— Да ладно тебе, цыпочка. Потанцуй со мной.

— Мой ответ — нет. И я не откликаюсь на «цыпочка», «Пинк», или «великолепная».

— Как насчёт «Дарт Вейдер», а? — улыбаясь, поддразнивает он и запрокидывает мою голову назад.

— С чего бы? Ты неровно дышишь к мужчинам в масках? — поддразниваю его в ответ.

— Я неровно дышу к тебе, — вздыхает он. — Почему я могу заполучить любую девушку и забыть о ней, как только кончу, но с тобой?.. Одного раза просто недостаточно. Я хочу кончать в тебя снова и снова. Хочу смотреть, как ты кончаешь. Я эгоистичный придурок, который трахает девушек, чтобы мне было хорошо. Но почему именно с тобой я хочу, чтобы было хорошо тебе? Объясни мне это.

— Не могу.

— Тогда потанцуй со мной. — Он встаёт и протягивает мне большую красивую руку с серебряным кольцом на большом пальце.

Опасность...

О, мозг, просто заткнись!

Маккенна протягивает свою сухощавую жилистую руку точно так же, как он протягивал её мне, когда мы были заперты в кладовке, но сейчас впервые я вижу, как моя собственная рука тянется и скользит в его ладонь. Смесь покоя и тревоги, которую я испытываю при контакте, приводит меня в замешательство. Он ведёт меня на танцпол.

Опасность.

Остановись.

Всё это команды, которые поступают от моего мозга телу, но стоит Маккенне обнять меня, и я перестаю их слышать.

Повсюду запах пота, музыка зажигательная, громкая, звук на максимуме. Заниматься сексом — это нормально. Обезличенным сексом. Но в том, что сейчас делаем мы, нет ничего безличного. Нет ничего безличного в том, как он прижимается губами к моей макушке и проводит дорожку поцелуев к виску, как его руки обхватывают мою задницу, чтобы он мог прижаться ко мне и потереться. Его тело стройное и гибкое, и когда он двигается, я чувствую каждую мышцу, включая его эрекцию.

— Я хочу насытиться тобой, окунуться в тебя. — Маккенна скользит языком по моему уху, затем отступает, страсть между нами опаляет и заставляет дрожать. — Боже, Пандора, если бы ты знала, что я хочу с тобой сделать...

— Кенна...

— Я одержим. Я без ума от тебя. Если бы ты только впустила меня в свою душу, Пинк. Впусти меня, раз и навсегда...

Меня изматывает глупая внутренняя борьба в голове. Постоянная между моим мозгом, сердцем и моим глупым возбуждённым телом. Я отталкиваю Маккенну, мой голос дрожит.

— Чтобы ты смог разрушить мои мечты? Чтобы ты снова ушёл, как тогда, даже не попрощавшись?

Он моргает, как будто я только что нанесла неожиданный хук слева.

— Я не хотел... думаешь, мне это понравилось... — Маккенна замирает, и когда, кажется, наконец справляется со своей растерянностью и берёт под контроль свои мысли, в его голосе слышится разочарование. Взяв меня за локоть и притянув к себе, он рычит: — Твою мать! Это ведь ты…

— Что я? Я не смогла сказать, что люблю тебя, поэтому ты ушёл, чтобы меня наказать. Вот что ты сделал!

— Так ты обо мне думаешь? — С таким же успехом в него могла попасть торпеда — настолько потрясённым он выглядит. — Ты думаешь, я стал бы тебя наказывать? Пандора, в тот день, когда я от тебя ушёл, я вырвал, на хрен, своё собственное сердце!

— Эй, остыньте, вы оба! — рядом возникают Лекс и Джакс, Лекс притягивает меня к себе, а Джакс кладёт руку на плечо Маккенны с выражением, которое говорит, что он не думает, что сейчас подходящее время для обсуждения подобных вопросов.

Маккенна сердито поводит плечом и делает шаг вперёд, сердито проводя рукой по своей сексуальной голове и внимательно всматриваясь в меня. Все остальные танцуют, но мы стоим здесь, оба в шаге от разгадки.

Я вижу, что ему не нравится, когда Лекс прикасается ко мне, потому что он протягивает руку и резко дёргает меня на себя.

— Пошли, Пинк, — рычит он.

— Кенна, мы тоже хотим пообщаться с Пинк... — начинает Лекс.

Маккенна отталкивает его в сторону.

— Вы оба, держитесь от неё подальше.

♥ ♥ ♥

ЧЕСТНО ГОВОРЯ, этот разговор назрел давно.

Быть может, никто из нас не смог отважиться сделать это раньше. Быть может, мы оба притворялись, что нам всё равно. Что это было не больно. Что мы со всем этим покончили.

Ну-ну.

Когда мы возвращаемся в маленький кокон нашего отеля — по настоянию Маккенны отдельно от группы, — он спрашивает:

— Зачем ты пошла на тот концерт? Зачем кинула в меня первым, что попалось под руку?

— Потому что хотела этого. Потому что думала, что это будет приятно. Я хотела причинить тебе боль, даже если это была лишь десятая часть той боли, которую ты причинил мне.

— Мне больно сейчас, — хрипло говорит он, затем подходит ближе, пристально глядя сверху вниз. — Тебе доставляет удовольствие? Причинять мне боль?

— Нет, — смиренно признаю я, опуская глаза, что делаю крайне редко. Но, боже, смотреть ему в глаза прямо сейчас — для меня это уже чересчур. Слишком много, когда всё во мне бурлит, а эмоции, которые пробуждает он, затмевают всё остальное.

— Тогда почему ты осталась, когда об этом попросил Лео? Зачем оставаться и мучить меня, Пинк?

— Я уже говорила тебе, что мне нужны были деньги, — объясняю я.

— Для чего нужны?

— Хотела отложить, — подхожу к окну, преисполненная достоинства, слепо гляжу на городские огни, — для меня и для Магнолии. Чтобы быть независимыми.

— Я заплатил бы тебе вдвое больше, только чтобы ты оставила меня в покое.

Перестаю дышать, затем оборачиваюсь и смотрю на него. Маккенна беспокойно мерит шагами комнату, выглядя почти таким же нервным, как и я. Чувствую, как во мне просыпается гордость, когда понимаю, что он, конечно же, мне бы заплатил. И ушёл. Однажды он уже ушёл, решив больше со мной не видеться.

— Почему же ты этого не сделал? — требую объяснений, обида и гнев снова нарастают.

— Очевидно, я грёбаный мазохист. Когда я увидел тебя... — Он теребит свою бриллиантовую серьгу, вздыхает и поднимает голову. Мы смотрим друг на друга. Его глаза потемнели от волнения. До цвета тусклого серебра. А взгляд стал затравленным, что ли.

Из-за меня?

— Если ты меня не выносишь, тогда почему согласился на всё это? — спрашиваю сдавленным шёпотом, грудь в ожидании ответа сжимается от боли.

— Я согласился на это в обмен на тайм-аут вдали от группы. — Он выжидает мгновение, а затем насмешливо приподнимает бровь. — Ты удивлена?

— Ладно, а что значит «тайм-аут»? Ты же мечтал обо всём этом. У тебя были такие большие мечты, Маккенна, и это... это и есть твоя мечта?

— Нет, я не об этом мечтал, — говорит он, небрежно прислоняясь плечом к стене и беспокойно постукивая пальцами по бедру. — Всё, чего я хотел, — это заниматься музыкой, и только. Я никогда не хотел и не представлял себе всего остального. И я никогда по-настоящему не хотел всего этого.

— Тогда зачем было создавать такую большую группу?

Он поводит плечом.

— Ребятам нужно было дать толчок, а мне нужно было убраться подальше.

— Из-за твоего отца?

Он отталкивается от стены и с тихим горьким смешком пересекает комнату.

— Из-за тебя, Пандора.

Эти слова меня просто ошеломляют.

Убейте меня.

Его приближение выбивает меня из колеи, вызывая лёгкую дрожь в животе.

— Я старался соответствовать тебе, Пандора, — мрачно говорит Маккенна, и с каждым его шагом моё сердце сжимается всё сильнее, всё болезненнее. — Я пытался сделать тебя счастливой. Пытался загладить вину за своего дерьмового папашу. Но я никогда не был достаточно хорош, чтобы меня привели в дом и познакомили с семьёй моей девушки. Как бы я ни старался, я никогда не мог тебе что-то доказать.

— Я никогда не заставляла тебя что-то мне доказывать! — задыхаюсь от несправедливости.

Но сейчас его лицо мрачно, он останавливается в метре от меня, и я вижу, как по его лицу пробегает тень воспоминаний.

— Ты не хотела появляться рядом со мной на улице. К тому времени, как я уехал из города, ты твёрдо решила, что никто не должен знать, что я был с тобой.

— Потому что моя мать оторвала бы мне голову! Это не имело никакого отношения к тому, что ты был недостаточно хорош. Я думала, что ты... — голос срывается от волнения. — Я считала тебя, Кенна, самым удивительным человеком, которого когда-либо встречала. У тебя были цели, ты знал, кто ты и кем хочешь быть. А кем была я? Вечно в печали, растерянная... никому не нужная.

— Ты была нужна мне. И всё же ты появлялась рядом с любым грёбаным парнем, кроме меня. Даже несмотря на то, что мы были вместе.

Сверкающая боль в его глазах выводит меня из равновесия своей интенсивностью.

— Я не хотела, чтобы рядом были они, я хотела, чтобы это был ты! — кричу я.

— И я был! Но тебе этого не надо было, — выпаливает он в ответ, открыто и прямо изучая меня, на скулах играют желваки, выдавая его разочарование. — Даже когда ты отдавалась мне, то всё равно всегда сдерживала себя. Ты отдавала мне своё тело, своё время, но не себя. Себя — никогда.

Его пристальный взгляд впивается в меня, как будто хочет рассмотреть где-то внутри — настоящую меня. Маккенна протягивает руку и сжимает мою ладонь, и от нежного пожатия меня захлёстывают волны эмоций.

— Я любил тебя, Пандора. Я так сильно тебя любил.

О, как же я ошибалась, думая, что, причинив сильную боль, смогу когда-нибудь найти настоящее утешение. На самом деле это причиняет ещё большую боль.

— Но теперь всё кончено, — шепчу я.

Он чертыхается и тянется ко мне, но я отстраняюсь.

— Не надо. Я никогда не прощу себе, если сейчас заплачу, — предупреждаю его.

— Я плакал из-за тебя, Пандора. Пьяный и трезвый, я плакал из-за тебя, и мне не стыдно это говорить.

— Не надо! Остановись, Кенна! — я отворачиваюсь и быстро моргаю. Маккенна подходит к окну, останавливаясь справа, но, к счастью, ко мне не прикасается.

Вздыхает, взлохмачивая рукой волосы, и мы оба смотрим на улицу.

— Послушай, через неделю всё закончится. Давай просто попробуем быть друзьями. Я не хочу ненавидеть тебя, Маккенна. Ненависть к тебе делает меня несчастной.

Он разворачивает меня к себе лицом. Его глаза блестят, и, если бы мой взгляд не был затуманен, я, возможно, увидела бы боль, которую слышу в его голосе.

— Всё, что захочешь.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

Чувствую, как в горле образовался комок.

Обхватив моё лицо своими большими, широкими ладонями, он целует кончик моего носа, подбородок, лоб.

— Кенна... — шепчу я. — Думаю, что готова вернуться домой. Совсем не так я себе всё это представляла.

Он продолжает меня целовать.

Комок в горле мешает дышать. Как будто во мне застряли все грехи и ошибки. Пойманные в ловушку, как и моя любовь к нему, и всё хорошее, что могу дать. Он осыпает моё лицо поцелуями, нежно, как будто действительно заботится обо мне, заставляя всё то, что я чувствую под своей кожей, расцвести на виду у всех. На виду у всех и каждого.

Каждое прикосновение ощущается с удвоенной силой. У меня внезапно перехватывает дыхание. Маккенна произносит:

— Ты закрыла глаза и планируешь в голове моё убийство?

— Нет, — распахиваю глаза и выдыхаю. — Я больше не ненавижу тебя, я…

— Тогда посмотри на меня. — Он укладывает меня на кровать, удерживая мой взгляд. Волосы ниспадают по спине. Маккенна расстёгивает пуговицу на моих джинсах.

Наши взгляды по-прежнему прикованы друг к другу.

Беспокойно тереблю его брюки. То, что начиналось медленно и нежно, перерастает в стремительный напор. Слышу звук расстёгиваемых молний. Биение моего сердца. Наше дыхание. Мой тихий вздох, когда он просовывает свои длинные пальцы мне в трусики и обхватывает киску. Его стон, когда я запускаю руку в боксеры и обхватываю пальцами эрекцию. Легонечко глажу его и обнаруживаю, что головка уже влажная.

Из-за меня.

Маккенна протягивает мне презерватив, который я раскатываю по всей длине его члена. Он запускает свободную руку в мои волосы, обхватывает затылок, берёт в плен мои губы, грубо и глубоко вторгаясь языком в мой рот, пальцем проникая внутрь. Дыхание сбивается. Его губы не выражают сожаления. Не сейчас и никогда раньше.

Я сжимаю его член, провожу ладонью по яйцам, наши языки сплетаются.

— Трахни меня. Трахни меня жёстко, — шепчу я.

И когда он подтягивает меня выше и укладывает на середину кровати, я обвиваю ногами его тело. Затем он переплетает наши пальцы и прижимает мои руки к подушке.

— Я сказал тебе смотреть на меня, — приказывает он.

Что я и делаю.

♥ ♥ ♥

Я ПРОСЫПАЮСЬ от того, что Маккенна гладит мои волосы, и пару мгновений лежу, слишком слабая, чтобы задаться вопросом, что это за альтернативная реальность. Реальность, в которой я чувствую мужские руки, прижимающие меня к себе в отчаянном желании, чтобы я была рядом. Руки в волосах, как будто мужчина одержим этим ощущением. Может быть, он хочет отправить письмо производителям шампуня, поблагодарив их за то, что они придают моим волосам такой приятный запах. И такую шелковистость.

Я просыпаюсь с чувством... противоположным злости.

— Привет, — Маккенна касается своими губами моих, затем замечает, что я открываю глаза, и улыбается. Он шевелит бровями, указывая на тележку с едой в гостиной. — Проголодалась?

— Что-о?.. Откуда это взялось?

— Я тут нашёл вот на этой штуке, которая называется телефон, кнопку. Там написано: «Обслуживание номеров».

— Не слышала, как они стучали.

— Ты спала как убитая, и я был только рад, что сам открыл дверь. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь увидел твою попку.

Я опускаю глаза на своё голое тело.

И ахаю, когда вижу свою киску.

— Что случилось... что за?..

— Ты попросила меня побрить твою сладкую маленькую киску, — ухмыляется Маккенна. — Я никогда не мог тебе отказать. Ты такая аппетитная, Пинк, так бы и съел. Теперь ты действительно розовая... вся.

— О боже, дай мне что-нибудь прикрыться. Я чувствую себя такой голой. Не могу поверить, чем ты меня опоил? Я думала, мне это приснилось, идиот!

Он подбирает с пола мои трусики.

— Твоя сладкая маленькая киска сегодня особенно красная из-за того, что я так долго её целовал, — ухмыляется Кенна, когда я натягиваю трусики. Маккенна бросает мне свою футболку, и я надеваю её.

— По крайней мере, это не на всегда, в отличие от тату, — говорю я.

— Ты была готова к тому, что там будет написано: «На мою киску кончает только Кенна».

— Пфф, ты такой мальчишка.

Я принимаюсь за хлопья, а он наливает нам обоим кофе, затем берёт гитару, наигрывает какую-то мелодию и записывает слова. Я наблюдаю за ним.

— Чувствую себя так странно. Там, внизу. Пожалуйста, больше ничего на мне не сбривай, ладно? — строго предупреждаю я, добавляя нарезанные бананы в миску с хлопьями.

Он поднимает руки с напускной непричастностью.

— Детка, ты меня сама умоляла об этом. И мне очень понравилась тонкая полоска там. Но ты жаждала приключений. Те напитки действительно ударили тебе в голову. Ты всё время говорила, что я открываю в тебе авантюрную сторону. Спрашивала, что я чувствую, когда ласкаю тебя языком там, где каждая частичка твоего тела гладкая и шелковисто-влажная.

Я ахаю, смутно припоминая, что мы делали. Как это было здорово! И весело. Помню, как смеялась, извиваясь, когда он принялся за работу.

Полегче, я не хочу тебя порезать, раздвинь ноги и не двигайся...

Ладно...

Задыхаясь. Тяжело дыша и с трудом заставляя себя не ёрзать.

Смотри вниз и наблюдай за мной, ты уже такая влажная. Сначала я закончу и вымою тебя, а потом следующим там будет мой язык...

— Ты опасный человек, Серый Волк, — ворчу я, но улыбаюсь, когда Маккенна одаривает меня своей улыбкой и продолжает записывать какую-то песню.

Мне это нравится. Мне так нравится этот момент. Я чувствую себя комфортно и расслабленно, атмосфера полна весёлых воспоминаний о прошлой ночи, озорства и многого другого от этого мужчины, играющего на струнах моей души так же, как он играет на своей гитаре.

— Маккенна, — шёпотом зову его.

Он поднимает голову.

Именно в этот момент, когда, надев футболку Маккенны, наблюдаю за его работой, я чувствую, что мы близки, как никогда в жизни. Такую близость я не испытывала никогда. Ни с кем, кроме него. И это было так давно, что кажется сном.

— Прошлой ночью я здорово провела время, — наконец признаю я.

Улыбка на его лице вспыхивает мгновенно, такая очаровательная, как будто ему снова семнадцать. Он влюблён в меня. И готов забрать отсюда.

— Я тоже. Совсем как в старые добрые времена.

♥ ♥ ♥

КОНЦЕРТ В НОВОМ ОРЛЕАНЕ был просто невероятным. Огромные толпы, отличный звук, отличное исполнение. В тот вечер, вместо того чтобы веселиться с группой, мы с Кенной отдельно ото всех прогуливаемся по Френчмен-стрит. Мы идём по многолюдным тротуарам, и на меня обрушиваются тысячи запахов. Вдоль дороги в ряд впритык друг к другу теснятся бары. Люди тут и там пьют, целуются, поют. Запахи морской соли, раков, пива и пота смешиваются, создавая очень резкий аромат.

— Пахнет грехом, — с ухмылкой говорит Маккенна.

Думаю, мне удаётся сделать невозможное — застонать и улыбнуться одновременно.

— Ты всё время думаешь о сексе.

Он переплетает свои пальцы с моими и тянет меня к одному из баров.

— Давай устроим поход по барам?

Мне кажется, я улыбаюсь. Улыбаюсь по-настоящему и искренне. Улыбка во весь рот. Чувствую, как от избытка чувств распирает грудь, давно я не испытывала такого…

Счастья.

— Да!

— Отлично, Пинк. Тогда выбирай. Джаз-бар, рок-бар...

— Рядом со мной рок-звезда, поэтому рок-бар, — говорю я.

Мы вступаем в другой мир. Гремит рок-музыка восьмидесятых. На стенах развешаны гитары. Повсюду изображения рок-кумиров.

Нам не удаётся продержаться и двух минут. Даже с его авиаторами люди начинают удивлённо переглядываться, и через сорок восемь секунд кто-то кричит:

— Это Маккенна Джонс из Crack Bikini!

Он стонет мне в ухо, но держит себя в руках и выпрямляется, поднимая ладони, чтобы остановить людей.

— Эй, ребята, я тут отдыхаю со своей девушкой.

— Не обращайте на его слова внимания, я не его девушка. Но мы действительно хотим тут отдохнуть, — говорю я.

— Спой что-нибудь для нас! — кричит один из них.

— Не сегодня. Мне нужен отдых для голосовых связок.

— Спой что-нибудь!

Вокруг нас собирается толпа, и люди подхватывают:

— Спой! Спой! Спой! СПОЙ!

Маккенна закатывает глаза, смеясь, и встаёт со своего места. Качает головой и поднимает руки, пытаясь всех успокоить.

— Хорошо, хорошо. Но если я поднимусь туда и спою, вы оставите меня в покое и дадите поприжиматься к Пандоре.

Когда он дёргает подбородком в мою сторону, на меня устремляются взгляды нескольких десятков глаз, и я бормочу:

— Спасибо, придурок.

Маккенна смеётся и наклоняется ко мне, чтобы прошептать на ухо:

— Это для того, чтобы они знали, как ты для меня важна.

— Так важна, что ты свалил после того, как переспал со мной.

Когда он встречается со мной взглядом, его улыбка даже не дрогнула.

— Настолько важна, что я пишу о тебе большинство своих песен.

Маккенна проталкивается сквозь толпу. Он выше большинства присутствующих здесь людей. С бритой головой выглядит сегодня так восхитительно. Я сижу за столиком и наблюдаю, как он выходит на сцену. Его магнетизм захватывает всё пространство, в котором мы находимся. Клянусь, он обманывал себя, думая, что его не узнают. Как и я.

Но лица людей? Их выражения? Они выглядят такими взволнованными — как будто это лучший день в их жизни. Каково это — иметь такое воздействие на других? Каково это — петь песни и изменять чью-то жизнь к лучшему? Чтобы люди чувствовали себя менее одинокими, чувствовали себя... понятыми.

Он стучит по микрофону и смеётся.

— Проверка, проверка, — говорит он. Толпа ревёт, а клоун снова смеётся. Ему это нравится, и, несмотря ни на что, я ухмыляюсь. Боже, он совершенно неисправим.

Маккенна начинает петь. Это песня не из репертуара группы Crack Bikini, это серенада, которую я слышала по радио.

— Ты действительно Пандора? — ко мне подсаживается парень и ставит передо мной напиток, кивая на него. — За мой счёт.

— Нет, спасибо, не надо.

— Правда? Я хотел угостить тебя выпивкой, — он смотрит на меня так, словно подсыпал что-то в напиток. Никогда нельзя быть слишком параноиком.

— Я с ним, — тычу большим пальцем в сторону Маккенны.

— Да, я слышал. Но на самом деле ты не с ним, не так ли? Ты правда Пандора?

— Чёрт возьми, она со мной.

Маккенна бросает петь и направляется к нам. Он нависает надо мной и тем парнем. Угрожающе кладёт руку на стол, затем наклоняется вперёд.

— Ты сидишь на моём месте, за моим столиком, рядом с моей девушкой, так что, как ты можешь себе представить, у меня с этим небольшая проблема.

— Эй, я просто хотел с ней поболтать. Остынь, Грю.

— Я даже не знаю, что, на хрен, это значит, — когда парень исчезает в толпе, Маккенна опускается рядом со мной и бросает на меня взгляд, полный одновременно веселья и недовольства. — Тебе обязательно каждую секунду, когда я тебя оставляю одну, разбивать сердца?

— Не обязательно, но это весело, — вру я.

— Не мне. Однажды ты заманишь к себе парня размером с грузовик, и мне придётся грязно драться, чтобы его отвадить.

— Я думала, тебе нравится всё грязное. У тебя грязный рот, грязные мысли, ты любишь грязный секс…

— Господи. — Он притягивает меня к себе и говорит: — Скажи «грязно» ещё раз, и я высосу из тебя это слово.

— Грязно.

Мы целуемся. Поцелуй смачный, дикий и восхитительный, и длится он целую напряженную минуту.

Когда мы отстраняемся, Маккенна улыбается и убирает розовую прядь с моего лица.

— Что означает этот розовый цвет на твоих волосах?

— Это Мелани. Она думает, что я озлоблена, и предположила, что немного цвета могло бы поднять мне настроение.

— Помогло?

— Нет, но она бросила мне вызов, и теперь я на некоторое время вынуждена с этим мириться.

— А мне нравится. Это делает тебя похожей на девушку.

— Это должно означать, что в остальном я выгляжу как мужчина?

Он хватает мою руку и кладёт на свою эрекцию.

— Неужели ты думаешь, что я мог бы испытывать подобные чувства к мужчине?

— Кто знает, какие извращения ты в себе таишь.

— Я буду рад поэкспериментировать с тобой сколько захочешь.

Когда я вспоминаю, как раздвинула ноги и позволила ему сбрить маленькую полоску, которая обычно присутствует у меня на киске, щёки моментально вспыхивают. Это заводило его, и это заводило меня, и даже воспоминание о чём-то столь интимном заставляет меня покраснеть как помидор.

— Ты полна контрастов, не так ли? — с благоговением произносит Маккенна, запуская пальцы в мои волосы. Мы находимся в нашем собственном маленьком мире. На заднем плане играет рок-музыка. Мы можем находиться в отдельной кабинке в центре бара, но прямо здесь и сейчас нет никого, кроме нас. — Розовые волосы на чёрном. Невинная плохая девочка. Язвительная, но милая. Стоит ли удивляться, что я так и не смог тебя забыть?

Сердце замирает, и я отворачиваюсь, чувствуя, как вверх по шее поднимается неловкий румянец.

— Кенна... не надо.

Он поворачивает ладонью мою голову к себе, как будто мы пара, и этот жест заставляет почувствовать слабость в коленях.

— Это правда, Пандора, — повторяет он.

Тело в ответ трепещет, и мне очень не нравится, что он может услышать хрипотцу в моём голосе, когда я говорю:

— Давай не будем придавать слишком большое значение тому, что мы здесь делаем.

Он смеётся и откидывается на спинку сиденья, изучая меня.

— А что мы здесь делаем?

Я делаю глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться.

— Развлекаемся. Мы... выводим друг друга из себя. Делаем то, что, возможно, делали бы подростками, если бы ты не ушёл.

— Я бы сделал с тобой гораздо больше, женщина. — Он подаёт знак принести выпивку и ставит напиток, купленный другим парнем, на поднос проходящего мимо официанта. — Я не могу трахнуть тебя так быстро и жёстко, чтобы наверстать все те дни, когда я трахал тебя в своей голове или когда в моей постели была другая женщина.

Я отворачиваюсь, краснея как свёкла.

— Кенна.

Он поворачивает меня обратно к себе.

— Это правда. Были и другие — десятки, сотни, даже не знаю сколько.

— Прекрати, — начинаю я злиться и отталкиваю его.

— Не надо, — говорит он, крепче прижимая меня к себе. — Я лишь пытаюсь быть с тобой честным.

— Я не хочу этого. Уже слишком поздно.

— С какого хрена ты решила, что уже слишком поздно?

— Я не хочу, чтобы ты откровенничал со мной, потому что это заставляет меня чувствовать, что я тоже должна, но я не могу, — пристально смотрю на него, — и не буду.

Он глядит на меня, борясь с чем-то в своей голове.

Затем прижимается губами к изгибу моей шеи.

— Ты такая милая, — шепчет Маккенна. — Даже когда не улыбаешься, ты такая чертовски милая, Пинк, — и этот шёпот звучит почти как песня. Я никогда не слышала этого раньше, но ощущение его дыхания, когда он шепчет что-то мне в кожу, возбуждает так, как ничто никогда не возбуждало. — Впусти меня. Скажи мне, что сделать, чтобы ты могла меня впустить...

— Ты мне солгал, — говорю я.

— Это не было ложью. Я никогда не лгал тебе. Я могу лгать о тебе — ты научила меня лгать о себе, когда никому не позволяла знать, что мы вместе, — но я никогда не лгал тебе, Пинк.

— Я не...

Маккенна прижимает палец к моим губам, выражение его лица умоляет меня не ссориться с ним.

— Всё в порядке. Тогда я был недостаточно хорош, но сейчас другое дело, — говорит он.

— О, правда? Потому что у тебя есть слава и деньги? — усмехаюсь я.

— Потому что я мужчина, Пинк, а не глупый маленький мальчик. Потому что пережил всё это дерьмо, вырос и чего-то добился. Потому что сейчас я здесь, с тобой, и ты меня никуда не прогонишь. Ты отвергала меня раньше, но я не позволю тебе сделать это снова. Вот поэтому сейчас я достаточно хорош для тебя.

— Ты действительно так думаешь? — спрашиваю я, озадаченная его словами, и ощущаю странное тепло в области груди.

— О, я серьёзно.

Вдруг понимаю, что важно прояснить тот факт, что я не отвергала его — по крайней мере, не по своей воле.

— Дело было не в тебе, Кенна. Просто моя мать никогда бы не одобрила, — объясняю я, почти извиняясь. Прежде чем сказать что-нибудь ещё, беру свой стакан и допиваю Космополитан.

Затем делаю знак, чтобы принесли ещё.

♥ ♥ ♥

ТРИ ЧАСА СПУСТЯ мы пьяны в стельку. Когда, спотыкаясь, входим в комнату, Маккенна задирает мою футболку, опускает лифчик, и его губы тут же обхватывают сосок. Чувствую, как он сдёргивает джинсы, отрывая рот от моей груди только на то время, которое требуется, чтобы снять рубашку.

— Твою мать, ты только посмотри на себя. — Он просовывает палец мне под джинсы и проводит ртом по моей челюсти. Мне это так нравится, что я импульсивно касаюсь губами его подбородка и глажу руками его подстриженные волосы.

— Ты пьяна? Хмм? Ты пьяна?

— Ты сам пьяный в хлам, — говорю я ему.

— Да, но это не помешает мне трахнуть тебя так, как ты захочешь.

Маккенна отходит, раздевается догола, а затем закуривает сигарету.

И выглядит при этом так, что его хочется облизать.

Он затягивается сигаретой, кончик которой освещает татуировку на его предплечье.

— Что это значит? — спрашиваю я.

Маккенна передаёт сигарету мне. Я делаю затяжку и наблюдаю, как из моих губ вырывается дым.

— Знаешь, я пыталась бросить, — говорю я.

— Да? А я могу отказаться не больше, чем на несколько дней. Особенно на гастролях. У меня чертовски болит голова, и единственное, от чего я в итоге отказываюсь, от моего хорошего настроения. Иди сюда.

— Хм. Максимум, что мне удалось продержаться, это один год, когда я не курила ничего, кроме электронных сигарет, но потом начала снова. Моё единственное правило — никогда не курить дома. Или при Мэг.

— Мило, — теперь он говорит о моём теле, снимает с меня одежду и смотрит на меня так, словно запечатлевает образ меня обнажённой в своём сознании.

Соски напрягаются, как будто умоляя о поцелуе. Моя киска становится влажной, и его взгляд задерживается там.

— Твоя выбритая киска такая розовая и блестящая.

Он проводит по ней пальцем, направляясь к клитору и половым губам.

— Чёрт, — произносит Маккенна, поглаживая промежность. — У меня тут слюнки текут, детка. Ты такая красивая. — Он поднимает взгляд и наблюдает за выражением моего лица, снова проводя пальцем по моему лону. Меня пробивает дрожь.

— Прекрати говорить «детка», Маккенна.

— Тсс, — говорит он, направляясь в ванную во всём своём обнажённом великолепии, а затем возвращается с презервативом.

— Мы даже не целовались, а ты уже возбуждён. Ты всегда возбуждён.

— Ты полагаешь, что это не твои идеальные сиськи и сладкая киска делают меня таким? — Мой взгляд опускается на его огромную эрекцию, и я облизываю губы, понимая, как сильно его хочу. Маккенна берёт моё лицо в ладони, его глаза пожирают меня. — В тебе есть что-то одновременно и невинное, и соблазнительное. Невинность, которую ты не скрываешь. Я хочу погрузиться в твой рот, детка, и я хочу смотреть, как ты наслаждаешься мной.

Он натягивает на член презерватив. Я стону от голода и опускаюсь на колени, его руки обхватывают мой затылок.

— Иди сюда, — зовёт он, притягивая мою голову к своему напрягшемуся члену. — Иди сюда и открой свой ротик.

— Я хочу тебя, но без презерватива.

— Он ароматизированный, специально для тебя, Пинк.

Я снимаю презерватив, и глаза Маккенны опасно темнеют. Пьяно улыбаясь, открываю рот, и движение моего языка, кажется, подстёгивает его желание, потому что он стонет, сжимает мои волосы в кулаке и начинает двигаться.

— Ох, детка. Ох, милая. Ах, боже, Иисусе, Пинк, не останавливайся. Не останавливайся, блядь, пока не высушишь меня досуха. Тебе нравится мой член? Тебе не нужны никакие преграды между твоим идеальным язычком и моим грёбаным членом? Ты хочешь проглотить, Пинк? Скажи, мать твою, как сильно ты хочешь проглотить.

Дрожа от желания, я киваю и медленно ласкаю его. Обхватываю пальцами основание. Сосу головку. Наслаждаюсь каплями, собирающимися на кончике, и он со стоном изливается мне в рот. Когда он кончает, я улыбаюсь, потому что на данный момент он именно там, где я хочу.

Пока не приходит в себя.

Быстро.

И когда Маккенна опускается на кровать и велит мне сесть на его лицо, я, в итоге, оказываюсь именно там, где хочет он.

18

ВСТРЕЧА С ПОДРУГАМИ

Пандора

Утреннее сообщение, полученное мной два дня спустя на самом деле не от Мелани, а от Брук.

Брук: Ты в Новом Орлеане? Я только что услышала, что позавчера вечером там прошёл концерт Crack Bikini.

Я: Да. Сегодня мы отправляемся в Джексонвилл, остановимся там на ночь, а затем отправимся дальше.

Брук: БОЖЕ мой, мы сегодня уезжаем из Майами! Ты хочешь встретиться?

— Кенна, — направляюсь я в душ и останавливаюсь, когда вижу его в кабинке, намыливающего своё прекрасное тело. Жду, пока он выключит воду, и когда он выходит, у меня перехватывает дыхание.

— Что ты там делаешь, Пинк?

— Смотрю на тебя, — говорю я, даже не перестав его разглядывать, чтобы сохранить в памяти каждый влажный, восхитительный миллиметр услады для глаз под названием «Маккенна Джонс».

— Тебе что-нибудь нравится?

— Да, большая часть того, что вижу.

— Большая часть? — хмурится он. — Ну, и что же тебе не нравится?

— То, что я не знаю, что она означает, — показываю на его татуировку, и он хмуро смотрит на неё сверху вниз.

— Я же говорил тебе. Это значит, я осёл.

— И дерзкий, уверенный в себе мужчина, который считает себя Богом, вытатуировал бы такое у себя на руке? Пффф! Продолжай мне лгать, Кенна.

Я осуждающе качаю головой, но он только ухмыляется и ничего не говорит — вид у него такой, будто он скорее умрёт, чем признается. Затем я вздыхаю и объясняю:

— У одной моей подруги муж боец. Они всё время в разъездах, и вот только что закончили дела в Майами. Подруга спрашивает, можем ли мы встретиться в Джексонвилле.

— Какой боец?

— Не знаю. Кажется, бои без правил.

— Как его зовут? — спросил он.

— Разрывной.

— Ого. Родители его так ненавидели?

— Я думаю, что так и есть, но это не его настоящее имя. Его зовут Ремингтон Тейт.

— Серьёзно? Ладно, а кто твоя подруга?

— Брук.

— Он был боксёром, не так ли? Его выгнали, когда он набросился как Тайсон на каких-то чуваков в баре или типа того? Он мне нравится, — улыбается Маккенна.

— Тебе нравятся все мужчины, рядом с которыми ты чувствуешь себя святым.

— Итак, — ухмыляется он, — ты просишь меня о двойном свидании с тобой и твоей подругой?

— Тьфу ты. Это не свидание. Забудь.

— Где мы с ними встречаемся? — смеётся он.

Я смотрю на свой телефон. В желудке сворачивается тугой узел, потому что всё это кажется таким серьёзным. Свидание. Двойное свидание. Я и Маккенна, Брук и Реми. Мне так хочется встретиться с Брук. Я не видела её несколько месяцев, и она, Мелани и Кайл — мои единственные настоящие друзья.

Я: Мы в деле! Как насчёт ужина?

Брук: Двойное свидание? О да! Напиши мне, когда приедешь в город, и мы забронируем столик.

Я: Это не свидание, поэтому, пожалуйста, не говори этого при Маккенне.

Брук: Срань господня, ужин с Эм Джей из Crack Bikini. Реми мне не поверит.

Я: Почему?

Брук: Он всё время перед боем слушает их дерьмо!

Я: Ну, Маккенна уже признался в своей мужской влюблённости в Ремингтона и Тайсона в прошлом, так что, если Маккенна хочет с кем-то встречаться, он может встречаться с Реми.

Брук: Извини, мой мужчина занят :)

Я: Теперь ты такая собственническая сучка.

Брук: Ему это нравится! Итак, договорились. Увидимся вечером!

— Всё, мы идём, — говорю я Маккенне. — Но это не свидание.

Мы говорим о них по дороге в Джексонвилл. Вернув байк, Маккенна теперь ездит на «порше», а моё сиденье в нём настолько утоплено, что я с трудом вижу дорогу. Наверное, чересчур было ожидать от него моногамности в выборе автомобиля.

— А другая твоя подруга — Барби?

— Барби живёт с самым закоренелым грешником, которого она могла найти. И собирается за него замуж.

— И она нравится этому грешнику?

— Шутишь? Он души в ней не чает. И ради неё нарушил бы любую из десяти заповедей — чёрт возьми, я уверена, что он уже это сделал.

— Разве любой парень не поступил бы также ради своей девушки? Сделал всё возможное, чтобы убедиться, что она здорова и счастлива?

Смотрю на него в замешательстве. Потому что, алё? Когда-то я была его девушкой. И когда Маккенна уходил, он не мог быть настолько глуп, чтобы думать, что это сделает меня «здоровой и счастливой».

Если только он и впрямь не думал, что недостаточно хорош для тебя...

Эта мысль преследует меня всё время, пока он ищет место для парковки в квартале от ресторана, и тут мы замечаем стоящих неподалёку Реми и Брук. Первое, на что обращаешь внимание, — это, конечно же, он. Крупный и привлекательный, с мускулами, которые растягивают футболку на плечах и бицепсах, и с узкими бёдрами, обтянутыми низко сидящими джинсами. Его волосы торчат в разные стороны и взъерошены, как будто Брук только что запустила в них руки. Они увлечены разговором, она что-то говорит, а он с улыбкой кивает, пока его палец теребит её нижнюю губу.

— Эй! — кричу я.

Они поворачиваются, и Брук визжит:

— Пан!

Ремингтон, улыбаясь так, что на его щеках появляются ямочки, подходит к Маккенне.

— Будь я проклят.

— Ах, чтоб тебя! — говорит Маккенна в ответ, и пока мы обнимаемся с Брук, они обмениваются приветствиями, улыбаясь и крепко пожимая и тряся друг другу руки.

— Привет! Как жизнь?

— Привет! Как твоя жизнь? На гастролях с Crack Bikini?

— Да, знакомься, это Маккенна, — говорю я, отступив назад и махнув рукой в сторону Джонса. — Брук, Маккенна. Маккенна, Брук.

— Очень приятно познакомиться с тобой, Маккенна, — мило говорит Брук, но, даже пожимая протянутую руку Маккенны, она вкладывает свободную ладонь в руку Ремингтона, как бы подтверждая, что он для неё единственный.

Ремингтон опускает взгляд на её руку и загадочно улыбается. Он не производит на меня впечатления человека, который нуждается в постоянном заверении чувств, но то, как он сжимает её руку в каком-то безмолвном обмене мыслей, заставляет почувствовать внутри тепло.

Мы направляемся в стейк-хаус, и когда входим внутрь, ресторан подозрительно пуст.

— Личный помощник Ремингтона подумал, что если арендовать это место полностью, то мы сможем хорошо отдохнуть, — объясняет Брук.

— Чёрт, я уже получаю удовольствие, — говорит Маккенна, беря меня за руку.

У меня от его слов мурашки по коже, и из-за них появляется желание отдёрнуть руку, но вместо этого я ловлю себя на том, что хмурюсь и одновременно хочется смеяться.

— Я же говорила, это не свидание, — шепчу ему на ухо так, чтобы мог услышать только он.

Маккенна поворачивает голову и неожиданно дарит быстрый поцелуй в губы. Вот его губы на моих, посылают волну удовольствия, прокатившуюся по телу до кончиков пальцев, а в следующее мгновенье они исчезают.

— Я и в первый раз тебя услышал, — говорит он, улыбаясь и глядя на меня сверху вниз.

Он наблюдает за мной с тем очаровательным волчьим любопытством, с которым наблюдает за мной всегда, и поскольку это выводит меня из равновесия, я решаю сосредоточиться на Брук и Ремингтоне.

Официант ведёт нас к столику в глубине ресторана, и я замечаю все проявления их заботы. Реми обнимает её за шею, а она просовывает указательный палец за пояс его джинсов. Он отодвигает стул, чтобы она могла сесть, шепча ей на ухо что-то, что вызывает у неё улыбку. Когда она смеётся, он наклоняется к ней. Я наблюдаю, как Реми трётся носом об ушную раковину Брук, а она улыбается и прикрывает глаза. Отгораживается от всего мира, чтобы сосредоточиться на том, что делает её муж.

Он садится, и Маккенна, похоже, невосприимчивый к тому факту, что эти два человека тихо занимаются любовью друг с другом, начинает с вопроса:

— Так как ты попал в эти подпольные бои?

Я поражена тем, насколько вежлив Ремингтон, потому что он, кажется, искренне заинтересован вопросами Маккенны, его мощная рука вытянута и уверенно лежит на спинке стула Брук. Её рука под столом, и я думаю, что она у него на бедре. Внутри зарождаются миллион разных чувств, и самое заметное из них — то, которое я, кажется, испытываю всегда, когда нахожусь рядом с ними. Тоска. Потому что я упустила свой шанс на подобные чувства.

Именно тогда, когда Ремингтон коротко объясняет Маккенне, что будет драться где угодно, пока у него есть возможность это делать, я понимаю, где находится рука Маккенны. Он сидит точно в такой же позе, как и Ремингтон — протянул руку на спинке моего стула, а ладонь касается шеи так, будто я принадлежу ему.

Или, по крайней мере, он думает, что это так.

В животе нарастает жар, и я безуспешно пытаюсь его подавить. Мне всегда нравилось то, как относятся друг к другу Брук и её парень, но я? О, нет. Это не для меня. И уж точно не для нас с Кенной.

Ладно, может быть, маленькая часть меня хочет чего-то подобного, но остальная часть — нет.

Я ёрзаю, чувствуя себя неуютно. Затем немного отодвигаю свой стул, просто чтобы посмотреть, опустит ли он руку.

Не опускает.

На самом деле, он даже не поворачивается, чтобы на меня посмотреть.

Слышу, как Ремингтон спрашивает Маккенну:

— Как ты начал петь в группе?

— Рейсер стал таким большим, — наконец говорю я Брук, переводя разговор на её сына и отчаянно пытаясь игнорировать руку Маккенны, ласкающую мой затылок.

Брук улыбается и начинает рассказывать мне точный график приёма пищи Рейсером и о том, какой он беспокойный, и что скоро уже начнёт ходить, но сейчас едва может встать на пару секунд.

Когда подходит официант, Брук не останавливается, и я слышу, как Ремингтон сам делает для неё заказ. Она продолжает разговаривать со мной, слышу, что Маккенна заказывает еду для себя, и не успеваю открыть меню, чтобы решить, что заказать мне, как понимаю, что он заказывает и для меня тоже.

— Она будет мандариновый салат и жареные гребешки.

Я резко обрываю Брук на полуслове и поворачиваюсь, стучу сбоку по его твёрдому черепу.

— Тук-тук.

— Кто там? — дразнит он меня.

— Ты только что сделал заказ для меня, даже не спросив, что я хочу.

Он с ухмылкой откидывается назад.

— Хорошо, Пандора. Чего ты хотела бы? — приподнимает он одну бровь, и, боже, чего я только не хочу сделать с этой ухмылкой. Целовать. Облизать. Укусить. И всё это сразу.

— Мандариновый салат и обжаренные гребешки, — наконец признаю поражение я, ненавидя себя за то, что он заставляет меня улыбаться ему в ответ.

— И что заказал я?

Он так.

Ухмыляется.

Боже!

Чувствую вдруг, что голодна, и всё из-за его чёртовой ухмылки. Я всю свою жизнь любила мандарины и морские гребешки — с тех самых пор, как мы тайком ходили в доки. И глубоко в мозгу слышится глупый голосок: «Он помнит».

Как такой пустяк смог превратить меня в кашу?

— Может, я хотела что-нибудь другое, — возражаю я, продолжая улыбаться.

Он с ухмылкой приподнимает бровь.

— Но это ведь не так. Поверь, я знаю, чего ты хочешь, Пинк.

Боже, помоги мне, я хочу поцеловать эту ухмылку. Поцеловать так крепко, что потом уже я буду той, кто станет ухмыляться ему в ответ. Но тут Брук пинает меня под столом и показывает универсальный знак «идём-в-туалет-обсудить-парней».

Отлично.

Мы извиняемся, и как только оказываемся вне пределов слышимости, она набрасывается на меня — ей не терпится узнать, что творится.

— Что происходит?! — спрашивает Брук, когда мы врываемся в туалет.

В своём коротком чёрном платье и на заоблачно высоких каблуках она выглядит на миллион баксов. Я подхожу к зеркалу, смотрю и вижу там... себя. Похожую на маленькую сердитую чёрную ворону с розовой прядью, готовую к атаке. И Брук. Лицо которой словно светится изнутри. Так как она знает, что нужна. Кому-то. Так как хорошо спит по ночам, потому что спит рядом с голубоглазым мужчиной, который смотрит на неё так, словно и лелеет её, и одновременно мысленно трахает. И это так горячо.

— Пан! — говорит Брук, окружённая сиянием, и сверлит меня своими золотыми глазами. — Ты должна мне сказать. Я даже не знала, что ты знакома с этим парнем. Теперь он сидит там, делает заказ для тебя, зная то, чего я о тебе даже не подозревала…

— Мы с этим парнем были знакомы раньше. А сейчас меня взяли для съёмок в их дурацком фильме, и мы трахаемся.

Я мою руки и стараюсь не встречаться взглядом со своим отражением в зеркале, но всё же бросаю украдкой быстрый взгляд и пытаюсь заставить исчезнуть морщинки на лбу.

— Правда? Ты трахаешься с ужасной тройкой из Crack Bikini? — спрашивает Брук, не веря в это так же, как и я сама.

— С самым главным. Но это ненадолго.

— Но он тебе нравится! О боже!

— Нет! — хмурюсь я.

— Да. Нравится! — возражает она. — И ты определённо нравишься ему. Я балдею с того, как он бросает на тебя украдкой долгие взгляды. Такие долгие, как будто его глаза охватывают всё твоё лицо, твои виски, твои глаза, нос, губы, твой подбородок. Каждый раз, когда он смотрит на тебя, кажется, что он изучает каждую чёрточку твоего лица, прежде чем отвести взгляд. И ты заставляешь его улыбаться.

— Он делает это просто для того, чтобы меня позлить! — выкрикиваю я, раздражённая из-за волнения и страха, которые вызывают во мне слова Брук.

— Нет, он делает это не для того, чтобы позлить тебя. И как ты можешь так говорить, если даже не замечаешь, когда он это делает?

— Он настоящий кобель, Брук. Он смотрит на мой рот, потому что ему нравится, когда я им кое-что делаю. Держу пари, у него в голове одни только грязные мысли, — говорю я. Во мне вспыхивают воспоминания о том, как он кормил меня своим членом, и я не могу полностью подавить проносящуюся по телу дрожь.

Она смеётся и пожимает плечами.

— Возможно. Но лично мне нравится, когда Ремингтона посещают всякие грязные мысли обо мне в присутствии других людей. Я вижу это по его глазам. Иногда я просто трусь об него всем телом, чтобы подтвердить свои подозрения, и мне нравится, когда доказательства врезаются в меня, а он рычит.

Я в удивлении поднимаю брови, потом смеюсь.

— Ты перестала заниматься сексом с Реми, когда у тебя родился ребёнок?

— Ты серьёзно?

— Мне просто любопытно, как... живут пары, когда у них появляются дети.

Брук улыбается, затем в её глазах появляется мечтательный огонёк, и она признается:

— Раньше у нас были трудности, когда Рейсер не спал всю ночь. Мы выкраивали каждое мгновение, чтобы провести его вместе. Но Рейсер такой хороший ребёнок... — её улыбка становится шире. — Во всяком случае, сейчас Ремингтон стал ещё более безумным и ревнивым. Одна только мысль о том, что я принадлежу ему, заставляет его меня хотеть. Сильно. Чёрт, если ты сядешь и скажешь что-нибудь обо мне и назовёшь меня его женой, то увидишь, что это с ним сделает.

— Черт, я должна это увидеть.

Она счастливо улыбается.

— Хорошо! Но я тогда тоже могу подразнить Маккенну.

Ребята сидят на своих местах — Маккенна пьёт пиво, Ремингтон — простую воду. Я замечаю, что они наблюдают за нашим возвращением. От одного только взгляда Маккенны тело начинает гореть, но я хочу не этого, поэтому наблюдаю, как Брук улыбается Ремингтону, а его взгляд оценивающе скользит по её фигуре. Она наклоняется и прежде, чем сесть, целует его в тёмные волосы.

— Мы с Мелани так скучали по твоей жене, Реми, — быстро говорю я, садясь.

Перемена происходит мгновенно: его голубые глаза сверкают, на щеках появляется ямочка, и я вижу, как он убирает руку со спинки стула и опускает её на шею Брук.

— Это она велела тебе так сделать? — спрашивает меня Ремингтон своим рокочущим голосом, его глаза мерцают, пока он ласкает её затылок.

— Что? — уточняю, отвлёкшись.

Он улыбается и, не переставая глядеть на меня, запускает пальцы в волосы Брук поглубже, и я почти слышу, как Брук мурлычет.

— Моя жена сказала тебе, что мне нравится, когда ты называешь её моей?

— Да! — смеётся Брук, но он двигается очень быстро для такого крупного мужчины и успокаивает её поцелуем. В губы.

Они целуются целую секунду. Без языка, но стиснув друг друга в объятиях — как будто нас с Маккенной здесь нет. Руки Реми ложатся на затылок Брук, её руки скользят вверх по его шее.

— Ты этого хотела? — спрашивает затем Ремингтон, нежно глядя на жену сверху вниз.

То, как властно они смотрят друг на друга, и то, как он начинает потирать её губу подушечкой большого пальца, вызывает у меня внутреннюю боль. Меня охватывают острые, жгучие ощущения, и, когда Маккенна берёт за руку, я виню его за то, что умираю от желания. Виню за то, что из-за этого чувствую себя ещё грязнее, похотливее и опустошённее. Маккенна переплетает пальцы с моими, наполняя мою грудь чем-то, что я боюсь почувствовать снова.

Мне следовало бы отодвинуться, но на самом деле я хочу, чтобы он был ближе. Мне нужно, чтобы он был ближе. Потому что у меня могло бы быть с ним так же. У нас могла бы быть семья. Я наблюдаю, как Ремингтон смеётся над признанием Брук, что это она велела мне его спровоцировать, и начинает сам её дразнить, утверждая, что ей самой нравится к нему приставать. И в этот момент Маккенна наклоняет мою голову к своей в присущей только ему собственнической, сексуальной манере.

Серебристые глаза ловят мой взгляд.

— Приятно узнать, что у тебя есть сердце, — шепчет он с нежным взглядом и ещё более нежной улыбкой, и я с трудом могу вынести, что он это заметил. — Это не делает тебя слабой, детка. Это делает тебя человеком.

— Я не была запрограммирована на то, чтобы испытывать чувства. Это просто не было закодировано на моём жёстком диске, — вру я, изо всех сил стараясь вернуться к своему сварливому, обороняющемуся «я».

— Ну, а как вы двое познакомились? — спрашивает Брук, и когда я вспоминаю, что согласилась позволить ей подколоть Маккенну в ответ, хочется застонать, но вместо этого решаю ответить за нас обоих. Просто чтобы убедиться, что мы остаёмся на безопасной территории.

— В школе. Раньше мы встречались тайком, — бормочу я.

— Тайком? Почему? — недоумевает Брук, и она искренне возмущена.

— Отец Маккенны попал в тюрьму, — тихо говорю я, снова и снова переворачивая ложку на кухонном столе.

— О нет, — говорит Брук, широко раскрыв глаза, — и твоя мама...

— Это она его туда отправила, — заканчивает за неё Маккенна, его голос не выдаёт никаких эмоций.

Тишина.

— Извини, мужик, — говорит Ремингтон.

Он тянется к руке Брук, и теперь они оба смотрят исключительно на Маккенну.

— Сколько тебе было лет, когда это случилось?

— Семнадцать. Это уже не имеет никакого значения.

— Пан, — шепчет Брук, её внимание возвращается ко мне в полную силу. — Всё это время ты знала его и не сказала ни слова. И он пел о тебе!

Громко рассмеявшись, Маккенна протягивает руку и с очаровательной, притягательной ухмылкой, которая сводит меня с ума, забирает лежащий рядом со мной нож.

— Пожалуйста, даже не упоминай об этом. У неё есть... возражения против этой песни.

— Потому что это ложь!

Маккенна со стоном закатывает глаза.

— Значит, это был ты, — со смехом говорит ему Брук. — Человек, которого мы все хотели повесить за то, что он разрушил её жизнь.

— Не надо, Брук, — предупреждаю я.

— Она страдала из-за меня? — спрашивает Маккенна, его голос становится хриплым, как это иногда бывает, когда он спрашивает обо мне. Он кажется сверхзаинтересованным, его хищный, волчий взгляд светится в полную силу.

— Не надо. Нет! Брук, ничего не говори.

— Нет, она не грустила, — признает Брук, скривив губы. — Она сходила с ума от злости.

— О, она правда всегда злится на меня, — соглашается Маккенна.

Я недовольно вздыхаю и хлопаю себя ладонью по голове, но, в конце концов мы все взрываемся смехом.

♥ ♥ ♥

ПОСЛЕ УЖИНА мы расстаёмся, и когда возвращаемся на парковку, глаза Маккенны мрачнеют.

— Тебе нравится, да?

Дерзкий взмах его брови меня удивляет.

— Прости?

— Нравится? Заставляешь меня ревновать.

— Что ты имеешь в виду? То, что я наблюдала за Ремингтоном? — Я смотрю на тротуар на другой стороне улицы. — Такие отношения у всех моих друзей, и это вызывает у меня любопытство, но я такого не хочу. Мне это не нужно. Я хочу всю жизнь оставаться независимой, — лгу я.

— Твой нос только что вырос примерно на пару сантиметров, — тихонько посмеивается он.

— Отлично. Я могу этого хотеть, но не думаю, что получу... Тебе этого не понять.

— Почему? Я понимаю. Знаешь, я тоже хочу чего-нибудь нормального.

Я так удивлена, что останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты хочешь жену? У тебя и так долбаный гарем.

— И что? Я хочу, чтобы когда-нибудь у меня была жена.

Мимо нас проходит пожилая пара, и я смотрю на их переплетённые руки, морщинистые от старости, но всё ещё держащиеся друг за друга.

И они даже не разговаривают, будто знают друг о друге всё, что им нужно.

Внезапно в моей голове проносятся воспоминания о прогулках с Маккенной, когда мы не могли держаться за руки, потому что нас могли увидеть, и новая мысль дразнит меня, умоляет выяснить, не по этой ли причине он сейчас так решительно настроен всё время держать меня за руку. Когда ведёт машину. Когда мы в ресторане. Даже после того, как мы потрахаемся.

Этот вопрос обрушивается на меня, на все мои драгоценные стены, и я так растерзана, что бессильна ему сопротивляться.

Особенно сейчас, когда его глаза мерцают в лунном свете, а на лице играют замысловатые тени, делая его более сексуальным, губы мягче, ресницы длиннее.

— Я не ревнивый, — говорит он, пристально меня изучая. — Чёрт, может, я и впрямь ревную. Безумно ревную. Почему ты улыбалась ему, а не мне?

— Потому что у нас дружеский секс. Тебе хочется думать, что только ты можешь заставить меня улыбнуться.

— Я могу заставить тебя улыбнуться. Чёрт возьми, я могу заставить тебя смеяться до потери сознания.

Пытаюсь уйти, но он разворачивает меня, берёт за плечи и шепчет приказ, который звучит почти как мольба:

— Давай придумаем мэшап¹² из песен.

— Что?

Он притягивает меня к себе и мурлычет мне в макушку.

— Ну же, — уговаривает он, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать в ухо. — Спой со мной, — повторяет он.

— Ты всё время заставляешь меня делать всякие глупости, — стону я.

— Это часть моего очарования, Пинк. А теперь давай, — настаивает он, его голос убаюкивает меня, погружая в расслабленное состояние. К тому же, как устоять перед блеском этих волчьих глаз? Я люблю эти глаза, даже если они преследуют меня, следят за мной, созидают меня, ломают меня...

Я прочищаю горло, готовясь потерять те крохи гордости, которые у меня ещё остались, и делаю попытку:

— Как девственница...¹³

Маккенна смеётся и добавляет своим низким, неповторимым баритоном:

— Забери меня, возьми меня с собой, дай мне что-нибудь, о чём я мог бы мечтать...¹⁴

— Как девственница. Мне так хорошо.

— Такая вкусная, что взрослый мужчина расплачется... Сладкий вишнёвый пирог!¹⁵

Я начинаю хохотать. Мы такие смешные, но Маккенна прижимает меня спиной к витрине магазина, добавляя несколько потрясающих слов из Miss Independent:

— И она ходит как босс... Делает то, что делает босс...¹⁶

— Я не верю, что какое-нибудь произведение искусства когда-либо сможет сравниться с твоим лицом¹⁷, — шепчу, подражая Кайли Миноуг.

— Когда я вижу тебя, у меня не хватает слов, чтобы сказать...¹⁸

Боже. Такое чувство, что он поёт для меня. И... это «Красивая» Эйкона?

Я так взволнована и вовлечена в ситуацию, когда внезапно вспоминаю о том, как его потеряла, что выбираю медленную грустную песню The Fray:

— Где ты был, когда всё рушилось... Все те дни, что я провела у телефона...¹⁹

Он отвечает строками из Guns N’ Roses — Sweet Child o’ Mine:

— Я ненавижу смотреть в эти глаза и видеть даже каплю боли...

Меня внезапно захлёстывают эмоции, такие же, как и Рианну в Take a Bow:

— Что ты скажешь на шквал аплодисментов... овации стоя...?

Он проводит серебряным кольцом по моей нижней губе точно так же, как Реми ласкал губу Брук, и почти шёпотом поёт:

— И ты можешь сказать всем, что это твоя песня...²⁰

— Я разваливаюсь на части, я едва дышу... — тихо продолжаю песней Broken Lifehouse.

А потом низким и ровным голосом вступает он:

— Милая, дорогая, пожалуйста, если ты когда-нибудь почувствуешь, что ты ничто, то знай — для меня ты офигенно идеальна²¹.

Идеальная песня Пинк, исполненная его мужественным голосом, заставляет меня остановиться. Я ни о чём не могу думать, потому что понимаю, что мне поют серенады, но чувствую себя обвинённой в том, что неосознанно собрала свои чувства в случайные песни и случайные слова и смешала их с его чувствами.

Он наблюдает за мной, ожидая, что произойдёт дальше.

— Здесь и сейчас, — с искренней улыбкой поднимает он глаза к небу, затем переводит палец с меня на себя. — Нет ничего лучше. Лучше этой песни и быть не может. Я мог бы так петь весь день и быть на седьмом небе от счастья.

— У тебя есть рога, Кенна, твоей ноги никогда не будет в раю.

— Тем больше причин, по которым мне нужно найти свою собственную маленькую версию рая здесь, на земле, — ухмыляется он, когда мы снова направляемся к машине, и смотрит на меня своими сладкими волчьими глазами.

— Знаешь, песня пишется для одного исполнителя. В дуэте… — задумчиво произносит он, пока наши ноги бредут по тротуару, — …у каждого певца своя роль. Каждый знает, что хочет сказать. Но когда ты миксуешь, то берёшь песни, созданные каждая отдельно друг от друга, и смешиваешь их. И хотя они должны звучать отдельно, вместе — это полное безумие, не имеющее никакого смысла, но каким-то образом всё получается.

Я срываюсь и бегу мимо него вниз по улице.

— Стой, что случилось? — говорит он.

— Я не могу этого сделать.

Маккенна останавливает меня и разворачивает к себе.

— Нет, ты можешь, Пинк. Ты можешь это сделать.

— Когда я с тобой, меня это разрушает! — кричу ему в лицо.

Он пристально смотрит на меня и обхватывает плечи. В душе поднимаются гнев, разочарование и любовь — да, любовь! — но мой голос слаб и несчастен.

— Чего ты хочешь, Маккенна? Чего ты от меня хочешь?

Он сжимает челюсти и смотрит на меня глазами, которые кричат о своей муке.

— Однажды у меня было твоё сердце, Пинк, и этого было недостаточно. Теперь у меня есть твоё тело, но этого тоже недостаточно. — Маккенна держит моё лицо, чтобы заставить меня смотреть ему в глаза, и требует: — Я хочу твой разум, твои мечты, твои надежды, твою грёбаную душу. Я хочу всё это.

Чувствую себя так, словно только что проиграла битву.

Чувствую себя... разрушенной.

Я обманываю себя, что ненавижу его, но я не испытываю к нему ненависти. То, что я чувствую к нему, неизменно и неудержимо. Ничего в моих чувствах к нему не изменилось — изменились другие чувства. Раньше я была в восторге от любви к нему. Я чувствовала себя цельной, взволнованной, счастливой оттого, что была полна ожиданий. Потом он ушёл, и я возненавидела чувство любви. Это разъедало меня, разъедало изнутри, преследовало. И вот я здесь, думая, что могла бы найти успокоение, деля с ним постель. Поцелуи. Узнавая больше о нём и о том, что он делает. Мне это слишком нравится.

Я не могу обманывать себя, обвиняя его в своих ошибках. Не могу обманывать себя, обвиняя его в том, что я не могу его забыть.

Мой гнев был маскировкой. Но теперь он сорвал с меня маску.

И я... Люблю... Его.

До сих пор. Всегда любила и всегда буду любить. Я люблю этого мужчину — этого бога рока — так же сильно, как барабанщик любит игру на барабанах. Но мне ясно, что мы никогда не сможем быть вместе, даже если произойдёт чудо, и он сможет полюбить меня в ответ и быть верным только мне. Даже тогда это никогда не сможет сработать.

Никогда.

Он не в курсе, он не имеет ни малейшего представления. Но я-то знаю.

— Ты не можешь получить всё, — шепчу я, молясь, чтобы он не услышал дрожь в моём голосе. — Ты всё это уже забрал. Ты забрал всё, и теперь мне больше нечего отдавать.

— Послушай меня, — тихо говорит Маккенна приказным тоном, заставляя меня поднять взгляд на него, на его лицо, выражающее непреклонную решимость. — Женщина, которую я вижу сейчас, — не ничто, она — всё. Всё. Ты тоже сломала меня, Пинк. Мы... оба сломаны.

Он лезет в карман джинсов, и я удивлённо моргаю, когда вижу кольцо, которое он протягивает.

Его кольцо-обещание.

Это кольцо-обещание?

Что ты мне обещаешь?

Себя.

В желудке скручивается тугой узел, когда я вижу знакомое кольцо из жёлтого золота с крошечным бриллиантом в центре, удерживающимся шестью закрепками и словно умоляющим о внимании.

— Не надо, — шепчу я.

Он сжимает челюсти.

— Пандора, я оставил тебя не потому, что хотел этого. Я ушёл, потому что был вынужден.

— Нет. Неправда.

— Я, блядь, был вынужден. А если ты мне не веришь, то можешь пойти и спросить свою мать.

— Что? — Слёзы застилают глаза. — Какое она имеет ко всему этому отношение?

— Она никогда не хотела, чтобы мы были вместе, детка. Уверен, для тебя это не новость.

— Это совсем не значит, что ты должен был дать ей больше власти над нами, чем она уже имела надо мной.

— У неё была власть над моим отцом. Над его приговором. — Его лицо становится каменным, а голос — жёстким от ярости. — Она предложила сократить ему срок, если я оставлю тебя в покое. Она сказала мне, что я не стою и минуты твоего дня, потраченного впустую на размышления обо мне. Я пообещал ей, что вернусь за тобой, чёрт возьми, я сказал ей, что буду достоин дочери любой женщины, особенно её дочери. Я ждал только одного — когда мой отец отбудет свой срок. Я много лет планировал вернуться к тебе, Пандора!

— Нет! Маккенна, ты хоть понимаешь, что говоришь?!

— Я говорю тебе правду.

— Мне нужно позвонить маме, — внезапно решаю я. Грудь вот-вот разорвётся от боли, которую причиняет копание в нашем прошлом. — Мне нужно поговорить с мамой. — Я добегаю до угла и поднимаю руку, чтобы поймать такси. Маккенна кричит мне вслед:

— Какого хрена ты делаешь?

Когда такси с визгом останавливается, я забираюсь внутрь и захлопываю дверь, мой мир рушится.

— Поехали! Сейчас же.

Маккенна вскидывает руки верх и машет, но машина с визгом проносится мимо, и мне кажется, но я не уверена, что вижу, как он произносит одними губами: «Какого хрена?».

Я близка к разгадке, и говорю себе, что я её разгадаю. Что когда вернусь домой, то хорошенько поплачу, даже если мне понадобятся месяцы или годы, чтобы прийти в себя. Но сейчас я не могу сломаться. Не тогда, когда мне необходимо узнать правду.

У моей матери есть свои недостатки. Она резкая, это правда. Склонна к гиперопеке, но...

Я не могу понять, как она могла так с нами поступить.

Разлучить нас.

Использовать свою власть.

Заставить меня испытать ту же боль от предательства, которую она испытала после того, как стала известна правда о романе моего отца.

Спустя какое-то время нахожу себя у открытой двери Лайонела. Я даже не реагирую на Оливию, которую вижу на кровати позади него.

— Я отказываюсь. От контракта. Всё кончено. Я верну тебе деньги.

— Что?.. — Он оглядывается на Оливию, крутит замок, чтобы дверь за ним не закрылась, и выходит, одетый лишь в гостиничный халат. — Что, чёрт возьми, он сделал?

Меня захлёстывает волна желания его защитить.

— Дело не в Маккенне. А во мне, ясно? Так что, какую бы сделку вы с ним ни заключили... пожалуйста, просто выполни её. Мне сейчас очень нужно уехать домой. У тебя ведь уже есть какие-то материалы. Спроси Ноя, он застукал нас целующимися в самолёте. И как мы дурачились в машине. Я уверена, он поймал нас, когда... мы смотрели друг на друга. И когда мы были заперты в кладовке, он, наверняка, тоже слышал звуки наших поцелуев. Но, пожалуйста, — умоляю его, и мне на это плевать, — я больше не могу здесь находиться. В контракте есть пункт, в котором говорится, что я могу от него отказаться заявив, что выплачу всё до последнего цента. Я так и делаю. Я отказываюсь. Я ухожу.

— Ты не можешь уйти!

Эти слова произносит тихий, сердитый, до боли знакомый голос Маккенны. Я оборачиваюсь и вижу его в боевой стойке, глаза сверкают гневом. Но он выглядит... смущённым. Как будто не понимает, что здесь происходит. Только недавно мы пели песни, и вот, я уже убегаю. Но может ли он винить меня за то, что я сбежала, когда он тоже сбежал? Я знаю только, что мне просто необходимо оказаться дома. Мне нужно остановить стремительно закручивающуюся спираль событий. Мне необходимо поговорить со своей матерью.

— Мне нужно домой, — говорю я ему самым убедительным голосом, на который только способна, пытаясь найти в его лице хоть каплю жалости.

— Мисс Стоун, — начинает Лео, но Кенна его останавливает.

— Если она этого хочет, я полечу с ней.

— Ты уверен? — спрашиваю я, широко раскрыв глаза.

— Да. Уверен.

Меня захлёстывает огромная волна облегчения и благодарности. И любви. Болезненной, сильной, всепоглощающей любови, которая заставляет меня обхватить себя руками, от того, что моё тело дрожит.

— Спасибо тебе.

— Ааа! К хренам собачьим всё! — взрывается Лео. — Джонс, если ты уедешь с ней домой, наша сделка расторгнута. Ты слышишь меня! — кричит он, когда Маккенна направляется в свою комнату в противоположном от моей направлении.

Когда Маккенна отвечает, его голос твёрд и спокоен:

— Ну и хрен с тобой.

19

ОТПУСТИТЬ

Маккенна

— Если ты, Маккенна, думаешь, что я позволю тебе разрушить сделку, которую вы заключили с Лео, то сильно ошибаешься. Я улетаю отсюда, и улетаю одна.

— Кто сказал? — не соглашаюсь я, наблюдая, скрестив руки на груди и нахмурившись, как она собирает вещи. Пандора положила чемодан на кровать, и, боже мой, у этой леди оказывается есть задание собрать вещи, и собрать побыстрее.

— Я сказала! — кричит она, затем останавливается и смотрит на меня таким же взглядом, который каждую ночь убивает меня в моих снах. — Пожалуйста. Если ты беспокоишься обо мне — не стоит. Со мной всё будет в порядке.

— Да, но со мной — нет.

Когда я подхожу, Пандора смеётся и, оторвавшись от своего чемодана, поднимает глаза на меня. Она краснеет, и мне это нравится.

— Кенна.

— Я серьёзно. Я не буду в порядке.

Потому что, по правде говоря, пока она собирает вещи, я паникую. Без шуток. Я не хочу, чтобы она уезжала, и уж точно, чёрт возьми, не расположен позволить ей улететь без меня.

— Обещай, что останешься здесь, — говорит она, сжимая в кулаке что-то похожее на нижнее бельё и бросая на меня предупреждающий взгляд. — У тебя концерт, а мне... нужно ехать. Обещай.

Я вырываю бельё из её рук и отбрасываю в сторону, а затем стискиваю обе её руки в своих.

— Пандора, я не позволю ей снова помешать мне быть с тобой, — жёстко говорю ей.

— Маккенна, скорее всего, это недоразумение... — она замолкает, затем приподнимается на цыпочки и впивается в мой рот жёстким, заставляющим задыхаться, голодным поцелуем. Как будто она отчаянно хочет большего.

Когда Пандора поворачивается, чтобы продолжить собирать вещи, я останавливаю её и поворачиваю лицом к себе, потому что всё это… Всё это съедает меня изнутри.

— Твоя мать будет отрицать. Ты поверишь ей, а не мне?

— Она не будет ничего отрицать, — шепчет Пандора, опуская взгляд на моё горло. — Если это правда.

Я опускаю руки, из меня вырывается горький смешок. Она не солжёт? Да уж, точно. Эта женщина на протяжении многих лет была одержима идеей нас разлучить. Всегда всё дело было во мне. Я никогда не был достаточно хорош для неё — и даже тогда, будучи слабаком-мазохистом, я всё равно хотел её до одури.

— Это правда. Я не позволю ей разлучить нас, Пинк, — сердито предупреждаю я.

— Мы не расстаёмся, мы даже не были снова вместе! — возражает она.

— Тогда давай, — настаиваю я.

— Что? — выдыхает она.

— Ты меня услышала. Давай официально снова будем вместе.

Я достаю кольцо моей матери из кармана своих джинсов. Мне всё равно, что она бросила его к моим ногам. Тот факт, что она все эти годы его хранила, говорит мне то, чего она не скажет словами.

Я видел, как она наблюдала за Брук и Ремингтоном. Я знаю, что она хочет такого же — даже страстно желает — и я хочу ей это дать. Чёрт, мне не терпелось освободиться от сумасшедших часов работы с группой, от фанатов, папарацци, и, конечно, камер. Я не хочу никого, кроме этой девушки, но если я недостаточно хорош сейчас, то тогда, мать твою, никогда и не буду.

— Мы не можем снова быть вместе, — шепчет она, задыхаясь, затем смахивает какую-то воображаемую ворсинку со своей чёрной футболки. — Мы не можем что-то изменить или притвориться, что мы не... облажались.

— Ты права. — Я протягиваю руку и опускаю крышку её чемодана, чтобы она на секунду перестала собирать вещи и сосредоточилась на мне. — Но, видишь ли, Пинк, я не хочу сейчас говорить о прошлом. Я хочу поговорить о будущем.

Она молчит, затаив дыхание.

— Концерт в Нью-Йорке через пять дней, верно? — настаиваю я.

— Да.

— Поэтому езжай домой. Делай то, что тебе нужно. Но возвращайся ко мне. — Она смотрит на кольцо, которое я держу в руках, а я смотрю в её растерянные глаза цвета тёмного кофе. Всё было так, как и в прошлый раз, за исключением того, что шесть лет назад она, увидев это кольцо, светилась от счастья.

Это кольцо-обещание?

Что ты мне обещаешь?

Себя.

Но теперь она выглядит загнанной в ловушку. Печальной. Потерянной. Её напрягшаяся челюсть, свидетельствует о глубоком разочаровании. Мой голос становится грубым от эмоций, потому что я не хочу, чтобы она потерялась, я хочу, чтобы она чувствовала уверенность во мне. Я хочу, чтобы она нашла во мне то, что ищет.

— Я хочу, чтобы ты вернулась, Пинк, — шепчу я хриплым голосом, удерживая её испуганный взгляд. — Не потому, что тебе за это платят, а потому, что ты этого хочешь.

— Кенна, что ты делаешь?

Я поднимаю голову Пандоры за подбородок, чтобы она смотрела на меня.

— В моей жизни было три раза, когда мне приходилось делать важный выбор.

Она стоит чуть дыша.

И я тоже не могу вздохнуть.

Прошло много времени с тех пор, как я вот так кому-либо открывался. На самом деле, я могу припомнить, что в своей жизни я так открывался только одному человеку — и этот человек стоит прямо передо мной.

— Первый раз это было, когда я от тебя ушёл. Второй — когда я присоединился к группе. И третий, — я пристально смотрю на неё, — третий — здесь и сейчас.

— Кенна, это не твой выбор. То, что я возвращаюсь домой, — это мой выбор.

— Ты права, но тогда у меня тоже есть выбор. Видишь ли, я выбираю, — я подчёркиваю это слово, — больше не жить без тебя.

Пандора смотрит на меня такими глазами, от которых у меня кружится голова, и прикусывает нижнюю губу так, что у меня болят зубы.

В её глазах боль.

Чёрт, я чувствую эту боль внутри себя.

Но в душе я знаю, что она испытывает ко мне те же чувства, что и я к ней. Просто она борется с ними сильнее.

— Я не могу так просто и легко это сделать. Я не могу оставить свою двоюродную сестру, своих друзей, свою жизнь. Не могу! Ты же понимаешь. — Она отчаянно качает головой, как будто я только что предложил ей смерть, а не просто быть со мной.

— Тебе не придётся никого бросать, детка... Я ухожу из группы.

— Что? — Теперь Пандора ошеломлена — чемодан и сборы забыты, она уставилась на меня раскрыв рот. — Но ведь группа — это часть тебя.

— Как и ты, — дерзко замечаю я, затем понижаю голос. — На самом деле, ты — самая большая, самая важная часть меня.

Пандора смотрит на меня так, словно то, что я только что сказал, — чистая, неприкрытая пытка. Как будто это причиняет ей боль, настоящую боль. Но на этот раз я не могу её отпустить. Я не могу во второй раз в своей жизни от неё уйти.

— Пинк, мне нравится писать свои песни и петь, но тебя я хочу больше. Я хочу остепениться... Я хочу чего-то нормального. Хоть раз в жизни я хочу чего-то нормального.

— Я очень далека от нормы, Кенна, — выдавливает она с горьким смешком.

— Но ты — то, чего я хочу. Я хочу дать тебе нормальную жизнь.

— Ездить на байке? На «ламборгини»? Это ведь ненормально, — всхлипывает она, и хотя её глаза покраснели и немного увлажнились, она борется с собой, чтобы не дать волю слезам.

Внутренности скручивает от разочарования, тогда я хватаю её за плечи и слегка встряхиваю.

— Мать твою, Пинк. Мы что, будем из-за этого ссориться? А? — Я приподнимаю её подбородок. — Ладно, прекрасно. Я уступаю. Ты ненормальная. Я ненормальный. Но я хочу дать нам наш собственный вид нормальности — который может быть странным и чокнутым, но у нас получится.

— Я... — Она бросает на меня взгляд, затем закрывает глаза и шепчет: — Ты очень сильно меня искушаешь.

Взяв её ладонь, вкладываю кольцо внутрь, сжимаю пальцы вокруг драгоценного металла, ценность которого ничего не значит по сравнению с ней, а затем смотрю ей в лицо и жду. Моё сердце колотится в груди, как дикий зверь в клетке. Она сногсшибательна: белоснежная кожа, накрашенные тёмной помадой губы, глаза, похожие на тёмные озера ночью, блестящие тёмные волосы с очаровательной розовой прядью. Маленькие груди, маленькая попка, длинные ноги и эти высокие остроносые сапоги...

Мне всё это нравится.

Я всё это хочу.

— Но ты ведь всё равно не скажешь «да»? — настаиваю я.

Скажи.

Да.

Детка, скажи «ДА».

Она не отвечает, поэтому я понижаю голос до самого низкого тона — того, который я использую, когда пою баллады.

— Приди на концерт, потому что я тебя прошу, а не потому, что тебе за это заплатят. Приди, если ты когда-нибудь меня любила. Если ты когда-нибудь сможешь меня полюбить. Приди ко мне, Пинк. Приди послушать, как я пою в «Мэдисон-сквер-гарден».

Её глаза смягчаются от эмоций, и я чувствую, как эти эмоции скапливаются у меня внутри.

— Мне показалось, тебе не понравилось, что я была там и смотрела, как ты поёшь.

— Возможно, потому что раньше у меня не было того, что я хотел бы дать тебе послушать, — признаюсь я, чмокая её сначала в лоб, а затем в ухо. — Если ты всё-таки решишь прийти, дай знать Лайонелу. Он проводит тебя на твоё место.

— Не уверена, что это хорошая идея, — уклоняется она, но крепко сжимает в кулаке моё кольцо. — Думаешь, я появлюсь, ты мне споёшь, и мы будем жить долго и счастливо?

— Это то, к чему я стремлюсь, — мягко улыбаюсь Пандоре, разрываясь между желанием её встряхнуть, умолять и откровенно приказать ей делать то, что я говорю. — Чёрт, Пинк, просто скажи, что придёшь.

— Тогда согласись отпустить меня домой одну. Ты нужен своей группе.

Я колеблюсь. Кажется, она отчаянно хочет немедленно от меня избавиться. У меня нет уверенности, что Пандора придёт. Но если она этого не сделает...

Тогда сам иди за ней, болван.

— Если я соглашусь, ты придёшь? — допытываюсь я, желая добиться от неё хоть какого-то согласия.

— Да, — говорит она, глядя на меня и раскрывая ладонь, как будто думает, что я хочу вернуть кольцо. Я снова обхватываю её руку так, чтобы она сжала его пальцами.

— Оставь его себе. Оно принадлежало первой женщине, которую я полюбил, так что вполне логично, что оно должно остаться у последней.

— Кенна! — вскрикивает Пандора, но прежде чем она успевает придумать тысячу и одно оправдание тому, почему она не может прийти на мой концерт — оправдания тому, почему она до сих пор не может мне открыться, — я выхожу оттуда, надеясь, что это кольцо никогда ко мне не вернётся.

Как это уже было однажды.

20

ЯЩИК ПАНДОРЫ

Пандора

Обычно на этом этапе путешествия — когда я сижу на жёстком пластиковом стуле у выхода, ожидая сигнала о посадке на рейс, — у меня потеют ладони, бешено колотится сердце, а желудок скручивает так, словно меня вот-вот стошнит. Но на этот раз моё внимание сосредоточено на другом, мои глаза полностью сосредоточены на маленьком бриллианте…

Я не могу перестать разглядывать маленький бриллиант на изящных лапках-крапинах, высоко поднятый в воздух и молящий о внимании. Это кольцо бесценно для Маккенны, и я знаю, что ни один бриллиант в мире не значит для него больше, чем этот. Ни один бриллиант в мире не значит для меня больше, чем этот, потому что он принадлежал его матери. А он любил её всем своим существом.

Как и я люблю свою мать.

Мою маму...

Продолжаю думать о ней, вцепившись в подлокотник и крепко держась за него, во время взлёта самолёта.

Даже с клоназепамом адреналин разливается по телу так быстро, что я не могу заснуть. Таблетка позволяет мне ненадолго расслабиться, но на этом — всё. Я слишком взвинчена, мой мозг слишком напряжён, сердце слишком занято... всякой хренью.

У моей матери были идеальные условия для счастливого брака, пока мы не поняли... что это не так. Она хотела для меня самого лучшего. Она была со мной двадцать второго января.

Когда начались схватки.

Когда у меня отошли воды.

Когда я рожала.

И... когда у меня забрали ребёнка оттуда, где я лежала на родильном ложе, и где я больше не была одна.

Неважно, как бы сильно страдала мама при мысли, что я забеременею, но она не смогла бы вынести, если бы я сделала аборт. Она... гуманный человек. Но если она станет держать меня подальше от Маккенны...

— О, это обручальное кольцо? — спрашивает женщина в соседнем кресле. Она выглядит ровесницей моей матери, за исключением того, что она гораздо сердечнее и разговорчивее.

Я улыбаюсь ей и, прежде чем даже осознаю, что делаю, протягиваю руку, как какая-нибудь идиотка, готовая идти к алтарю.

— Это... кольцо-обещание.

О боже, зачем я его взяла? Он не понимал, что делал, когда снова отдал его мне. Он больше не знает, кто я, кем стала после него. Что у нас родилась девочка. Что у нас могла бы быть семья. И всё же я так зациклилась на нём, что снова надела кольцо и с тех пор кручу его на пальце. Рассматриваю, подношу к губам, закрываю глаза и целую, потому что скучала по нему так же, как скучала по Маккенне. По его глазам, его улыбке... по тому, как мы были счастливы.

— Ах, кольцо-обещание, — говорит женщина, вздыхая, когда я возвращаю руку на колени. — Любовь — чудесная вещь, — продолжает она, слегка сжимая мою руку и загадочно улыбаясь.

Я улыбаюсь ей в ответ и больше ничего не говорю. Боже, я просто жутко потрясена. Потрясена, взволнована, полна надежд и напугана так же, как Магнолия, боящаяся монстров в своём шкафу. А я боюсь монстров в своём теле! Мне действительно трудно смириться с этой новой, удивительно пугающей ситуацией, в которой у нас с Маккенной может быть появится ещё одна попытка. Ещё один шанс. Боже, даже слова «у нас» звучат странно! Он ушёл, заставив меня страдать, но теперь он хочет, чтобы я вернулась. И хотя я веду себя так, будто никогда не вернусь — и сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь по-настоящему к нему вернуться, — разве в действительности он меня когда-нибудь терял?

Как можно перестать принадлежать кому-то, кто опустошил тебя так, как сделал это он?

Как может твоя первая и единственная любовь пронестись сквозь тебя подобно торнадо и не оставить даже следа?

И теперь нелепо ведёт себя моё тело. Моё сердце, мои лёгкие — даже мой мозг. Чувствую себя так же, как тогда, когда мне было семнадцать и я была готова сбежать с ним. Когда вспоминаю горячий поцелуй, которым он одарил меня всего несколько часов назад, перед тем как я села в самолёт, внутри всё переворачивается.

— Увидимся в Нью-Йорке? — спросил он, снова целуя меня, как будто не мог удержаться.

Я сказала «да», но было ли это правдой?

Или я солгала?

Ты чёртова лгунья, Пандора. Если ты не расскажешь, что ты сделала, что произошло после того, как он ушёл, у тебя не может быть будущего. Ты должна ему всё рассказать. Ты обвиняла Кенну... но теперь-то ты видишь, что это была не его вина... это всё ты...

Боже, я бы хотела, чтобы наши ошибки никогда не увидели белого света. И, подобно маленьким монстрам, всегда оставались в шкафу. Но если я выпущу из шкафа своего монстра, он будет преследовать не только меня, он будет преследовать нас.

♥ ♥ ♥

ПРИЛЕТЕВ В СИЭТЛ, я ловлю такси и направляюсь домой, мозг медленно перебирает варианты, так как клоназепам притупляет сознание. Передо мной открывается возможность начать всё сначала. Второй шанс. Почему бы и нет? Любой, у кого есть хоть капля любви к себе, любой, кто любил Маккенну хотя бы на треть так, как его люблю я, дал бы себе шанс.

«Почему нет?» — кричит какая-то часть меня.

Я знаю, почему нет, но не хочу этого слышать. На самом деле, я почти готова снова собрать вещи на целый чёртов год. Мне почти удалось убедить себя, что мы можем продолжить с того места, на котором остановились, — с того времени, когда я была готова отправиться вместе с ним навстречу закату. Я представляю, когда Кенна увидит, что я вернулась, его глаза засияют, как луна, на которую воет его внутренний волк. Я практически ощущаю вкус отчаяния, когда крепко его поцелую. Потому что именно такой поцелуй я собираюсь ему подарить, когда снова увижу. Такой, который заставляет мужчину перестать задавать вопросы и не думать ни о чём, кроме женщины в его объятиях — к счастью, этой женщиной являюсь я, — и мы сможем продолжить с того места, на котором остановились. Он и я. Влюблённые заново.

Я уже взволнована, позволив мечтательнице во мне быть ослеплённой кольцом-обещанием на моём пальце.

Она в своём кабинете с приоткрытой дверью, сидит за огромным письменным столом, который, кажется, сделан только для того, чтобы поддерживать вечную стену между ней и миром.

— Пандора, — говорит мама и слегка улыбается. Никаких эмоций. Её голос даже не дрожит.

Неужели я также говорю?

Я вздрагиваю от этой мысли и обнимаю себя, и в этот самый момент её глаза — такие же тёмные, как у меня, — скользят по кольцу на пальце. Выражение её лица переполняется страхом, которого я никогда раньше не видела, и впервые за целую вечность я слышу надлом в её голосе.

— Он всё тебе рассказал, да? — вдруг шепчет мама, поднимая на меня глаза. Она выглядит испуганной.

Я слишком ошеломлена, чтобы ответить, слишком заторможена своей любимой таблеткой.

Мать прочищает горло, но её глаза остаются широко раскрытыми и безумными в ожидании информации, и указывает на кольцо. Хоть она и продолжает сидеть на месте, её пристальный взгляд ищет подсказки на моём лице, и меня поражают несколько вещей:

Это правда.

— Почему ты носишь это кольцо? Я думала, ты покончила с тем парнем.

Я всё ещё сильно сбита с толку, но уровень адреналина в теле быстро растёт, с каждой секундой прочищая мозг.

— С каким? — спрашиваю я с нарочитой медлительностью, прищурив глаза.

— Не валяй дурака. С Маккенной Джонсом.

— Нет. Я была с ним. — Я протягиваю руку, чтобы она могла рассмотреть её поближе, и пока она смотрит, наблюдаю за тем, как мужественно мама пытается сохранить невозмутимое выражение лица.

— И он сказал тебе. Конечно. Зачем скрывать правду теперь, когда его отец на свободе? — её взгляд устремляется на меня. Осторожный. Любопытный. До сих пор с явным страхом.

— И что он, как ты думаешь, мне сказал?

Пока я жду, внутри всё замирает.

В голове вспышками проносятся воспоминания.

Её предупреждение держаться от него подальше.

Вот она говорит мне: «Он причинит тебе боль. Он хочет отомстить. Он будет таким же, как твой отец, ты просто понаблюдай. И держись от него подальше.»

Меня одолевают воспоминания, особенно то, где я, вернувшись домой из парка, сидела в своей комнате, уставившись в окно, а она подошла и встала у меня за спиной и, даже не спросив, что случилось, прошептала: «Всё к лучшему».

— Ты велела ему не приближаться ко мне, — внезапно шепчу я, видя, что она не решается. Я помню гнев Маккенны и боль в его глазах, когда он снова увидел меня, и всё это вдруг складывается вместе, как пазл.

Как головоломка, которая разрушила меня. Разрушила Кенну.

И которая была придумана и спроектирована моей матерью.

— Что ты сделала? Как ты его заставила? — Боль так сильна, что мой голос — всего лишь шёпот.

Я знаю многое. Но мне нужно знать всё, мне нужно услышать это от неё. От родного человека.

Мама трёт виски и глубоко вдыхает, и когда я открываю рот, чтобы накричать на неё, она меня обрывает.

— У его отца были неприятности. Большие неприятности. Как ты помнишь, ему грозило много-много лет тюремного заключения. Поэтому я предложила ему сделку. Я смягчу наказание, если он исчезнет из твоей жизни.

— Ты вытворила такое с ним? — шепчу я. — Ты вытворила такое со мной?

— Он тебе не подходил, Пандора! Ему нечего было тебе предложить, кроме сердечной боли. Я думала, что так будет лучше, поэтому, когда заметила кольцо на твоём пальце, то поняла, что он тебя заберёт. Я посоветовала ему уйти, если он не хочет, чтобы его отец провёл остаток своих дней в тюрьме.

— И ты заставила меня думать, что все эти годы я не была ему нужна!

— Он думал, что хочет тебя, но вы оба были слишком молоды, чтобы понимать, что для вас лучше. Как ты думаешь, смогла бы ты быть счастливой, живя рядом с каким-то жалким рокером?

— Шесть лет, мама. Шесть! — кричу я.

Она, застыв, пристально смотрит на меня.

Без каких-либо эмоций.

— У нас есть дочь, — шепчу я. Мать еле заметно вздрагивает. Заметить практически невозможно. — Дочь, которую мы никогда не увидим.

Когда я это произношу вслух, сердце у меня разрывается.

— Пандора, — говорит она, протягивая руку через стол, как будто хочет до меня дотронуться. Я отскакиваю назад, а она встаёт и начинает меня обходить. — Ты была одна. Ты не смогла бы ничего дать этому ребёнку. А так ты подарила ему наилучший шанс.

— Нет. Её лучший шанс был со мной — со мной и её отцом. Но ты позаботилась о том, чтобы он ушёл, ненавидя за то, что у меня даже не хватило духу сказать ему в лицо, что между нами всё кончено.

Чувствую, как наворачиваются слезы, но не хочу плакать. Только не перед ней. Я не позволю матери забрать мои слёзы вместе со всем остальным.

Поэтому стискиваю зубы и сдерживаю бурные грозящие вырваться наружу эмоции. Но даже несмотря на то, что я не позволяю себе выплеснуть свои чувства, я цепляюсь за гнев — за моего так хорошо знакомого старого друга.

— За что ты меня ненавидишь? Зачем забрала единственную любовь, которая у меня когда-либо была? Почему, мама?

Она на мгновение хмурится.

— Ты думаешь, я тебя не люблю, потому что не говорю этого вслух? Я пыталась подготовить тебя к реальной жизни. Он был сыном осужденного наркоторговца. Ты хотела бы такого для своей дочери? Это сделало бы тебя счастливой?

Я не буду перед ней плакать. Я поплачу одна, в своей комнате, но только не перед ней!

— Я не знала, что ты беременна, когда ждала его под твоим окном. Неужели ты думала, что я не была в курсе, что он прокрадывался в твою комнату? Да ладно, Пандора. Дьявол знает больше не потому, что дьявол, а потому что стар. Я хотела тебя защитить. Мужчины никогда не меняются. Мужчины вырастают такими, какими их учат быть, а он был недостаточно хорош для тебя.

— Мужчины вырастают такими, какими их учат быть, да? Точно так же, как ты научила меня, и я выросла озлобленной, недоверчивой и ненавидящей всех? Он был другим, мама. Он заботился обо мне. Всё, чего он хотел — быть достаточно хорошим для меня, но он никогда не чувствовал себя таковым, потому что у меня никогда не хватало смелости сказать тебе, что мы встречаемся. Он думал, что не подходит мне, и ты сделала всё, чтобы в этом его убедить.

Она тоскливо вздыхает, протягивает руки и сжимает мои плечи.

— Я не могу исправить то, что сделала. Я просто надеюсь, что ты поймёшь.

Дёрнув плечом, скидываю её руки и отступаю назад.

— Я понимаю. Просто хотела бы, чтобы ты научила меня прощению, чтобы сейчас, мама, я могла тебя не только понять, но и простить. Но ты этого не сделала, не так ли? Ты научила меня ненавидеть своего отца. Ненавидеть Кенну за то, что он ушёл, хотя это ты его прогнала. Я никогда не смогу простить себя за то, что отказалась от своей дочери. Мы всё испортили, мама. И одной из этих ошибок было то, что ты не научила меня прощать. Потому что теперь... я не знаю, как это делать.

— Пан? — слышу тихий голос, а затем скрип двери позади меня.

Выражение лица матери смягчается, когда она смотрит на Магнолию. Я вижу — и видела на протяжении многих лет, — что она тоже испытывает чувство вины за отказ от ребёнка. Потому что иногда она смотрит на Магнолию так, словно размышляет о внучке, которой у неё никогда не будет и которую она никогда не увидит. Мама старается изо всех сил дать Магнолии всё лучшее, как будто это может оправдать её поступок. И я тоже — как будто это может снять вину с меня.

— Привет, Мэг, — говорю я, проглатывая свою печаль, опускаюсь на колени и раскрываю объятия.

Она врезается в меня, как пушечное ядро, и крепко обнимает, одаривая слюнявым поцелуем в щёку. Затем отстраняется и сообщает:

— Я составила список, пойдём посмотрим.

— Ладно, пошли, — говорю я, изображая волнение.

— Пандора? — голос матери останавливает нас у двери. Она выглядит такой же раздосадованной, как и всегда. — Я не могу исправить то, что сделала, — снова повторяет она шёпотом.

— Я тоже не могу, — шепчу в ответ.

— Пойдём! — дёргает меня Магнолия и тянет за руку.

— Пандора! — снова зовёт меня мать. Я останавливаюсь, закрываю глаза и поворачиваюсь к ней в последний раз. Нечто ужасное сжимает мой желудок, и нет никакого способа это остановить. Я чувствую своё кольцо на руке, которую сжимает Магнолия.

Приходи, потому что сама этого захочешь, а не потому, что тебе за это заплатят.

— Мне жаль.

Два коротких слова. Важных слова, но они не вернут мне моего парня, моего ребёнка, мой выбор, моё прошлое.

— Мне тоже, — печально говорю я, затем прижимаю Магнолию к своим ногам и хочу вобрать в себя её маленькую счастливую энергию, прежде чем она потащит меня в свою комнату.

— Что это? — спрашиваю я, когда Мэг протягивает мне листок, исписанный аккуратными красными буквами.

— То, что я хочу сделать, когда вырасту, — отвечает она с широкой улыбкой. — Ты сказала составить список! Он очень длинный. — Мэг переворачивает его, и я вижу ещё буквы.

Покрасить прядь в розовый цвет, как у Пандоры.

Испечь торт с сотней леденцовых свечей.

Отправиться на сафари.

Завести домашнего жирафа (из сафари).

Я читаю все эти маленькие детские желания, чувствуя рядом её воодушевление, и вспоминаю, что когда-то была такой же, как она. Мечтательной, полной надежд и живой.

— Знаешь, у меня когда-то был такой, — признаюсь я. — Когда я составляла списки.

— Что ты там писала?

— Там... — я потрясённо замолкаю. Вспомнив вдруг, что мы с Маккенной делали во время нашей недавней поездки, и я в шоке.

Ах ты подлый ублюдок, ты вспомнил мои дурацкие списки, ведь так?

— Первое — прокатиться на заднем сиденье мотоцикла. Второе — отправиться в путешествие. И ещё я хотела поцеловать рок-звезду...

Не могу продолжать. Это просто невозможно. Я замолкаю и изображаю на лице улыбку, в то время как сердце раздувается, словно в мою грудь закачали гелий.

— О-О-О!!! Это правда? Это правда? Ты отправилась в путешествие, Пан? Ты путешествовала, каталась на мотоцикле и целовалась с рок-звездой?

Я киваю, чувствуя, как опасные эмоции стремятся вырваться наружу — но разве не это делают Маккенна и Магнолия? Вытаскивают на свет ту сентиментальную начинку, которую больше никто не видит? С бесконечной нежностью целую её в висок.

— Да, правда. Я влюбилась в него. Ещё до того, как он стал настоящей рок-звездой, он был моей рок-звездой.

— А ты моя рок-звезда, — говорит она, ухмыляясь.

— И ты тоже, моя великолепная Магнифисента.

21

РОК-ЗВЕЗДА В ОЖИДАНИИ

Маккенна

Я в гримёрке. Сижу в дурацком кресле и поигрываю зажигалкой, пока Кларисса, моя визажист и парикмахер, подводит карандашом мне глаза.

— Давай ты сегодня наденешь белый парик с серебристыми прядями, он так подходит к твоим глазам, — говорит она. — С чёрной кожаной курткой и брюками будет выглядеть ещё более эффектно.

— Сегодня я без парика.

— Да?

— Да, что-то не хочется сегодня играть в ролевые игры, — снимаю парик с головы и провожу рукой по голове. Вижу в зеркале, как блестит серебро радужек глаз, подведённых чёрным. Как сверкает бриллиантовая серьга. Мне так хочется надрать кому-нибудь задницу, но в тоже время чувствую, что где-то в этом мире есть девушка, которая надерёт задницу мне.

И я до сих пор не знаю, придёт ли она.

Пандора отвела взгляд, когда сказала, что сделает это. Верный признак того, что она лжёт.

Но, твою мать, я не могу сейчас об этом думать.

Внешне она притворяется и держит лицо — и всегда была такой. Но я знаю эту девушку изнутри. Я, блядь, знаю, что она скрывает. Своё сердце — большое, как океан.

Сердце, которое говорит: «Маккенна. Хренов. Джонс».

— Слушай, Лео сказал, что ты попросил его связаться с ней? — спрашивает Лекс со своего места, тоже накладывая макияж.

— Она не отвечает на звонки. — Я щёлкаю зажигалкой и наблюдаю за пламенем, затем даю ему погаснуть и снова зажигаю.

— Думаешь, она появится здесь? Как-то скучно без неё.

— Появится, — вру я. По крайней мере, я должен притворяться, что так и будет, потому что, когда я пойду туда сегодня вечером и буду петь свою новую песню, я хочу, чтобы её услышала именно она. Пожалуйста, просто приди на мой чёртов концерт, Пинк, и тогда мы решим, что делать с тобой и со мной...

Бог свидетель, эта девушка издевалась надо мной всю мою жизнь. Когда я был уверен, что Пандора меня любит, она меня бросила. Когда я был уверен, что она не хочет иметь со мной ничего общего, она пришла на мой концерт и забросала меня помидорами.

На все сто уверен, что не знаю, чего от неё ожидать, но понимаю, что я больше не семнадцатилетний парень без будущего. Я Маккенна, мать твою, Джонс, и я, чёрт возьми, заполучу её, если захочу.

А я её хочу, вне всякого сомнения.

Я обеспокоен, устал и взвинчен, но больше всего я жажду ощутить её вкус. Почувствовать её. Мне нужно затащить её в свою постель, — туда, где Пинк меньше всего протестует, и держать её ошалевшей. Ошеломлённой оргазмами. Мне нужно сорвать с неё одежду и показную смелость, чтобы она задрожала в моих объятиях. Забыла, как ругаться и дразнить, потому что занята стонами и мольбами о том, чтобы я трахал её сильнее.

Нет смысла отрицать, что с ней у меня был самый лучший секс в моей жизни.

И не только потому, что она грёбаная богиня, а потому что она такая, какая есть. Тёмная Медуза Горгона, я попал под её чары, и всё, чего я хочу, — обладать ей. И мне это нравится, потому что я её люблю.

Люблю, как она пахнет.

Как она улыбается, словно не хочет, но ничего не может с собой поделать.

Как она целуется со всей своей яростной страстью внутри.

Как она превращается в пудинг в моих объятиях, но как только мы заканчиваем, вытаскивает наружу свою внутреннюю сучку, просто чтобы вывести меня из себя и заставить ещё раз трахнуть...

Она отдавалась физически, но мне этого уже недостаточно. Я могу мучить её, заставлять принять каждый сантиметр моего члена. Могу схватить её запястья, прижать к себе и заставить её влагалище меня поглотить.

И всё равно этого будет недостаточно.

Представляю, как это будет происходить. Как всё получится. Что я с ней сделаю. Что она сделает со мной...

— Кенна, — станет стонать она. И она не может быть ещё сексуальнее, чем есть на самом деле, потому что этого просто не может быть. Потому что она — идеальна.

И всё же мне очень хочется услышать эти слова.

Я не буду с ней нежен, но, мне кажется, она и не захочет, чтобы я был нежен. Я буду целовать, лизать, чувствовать, как она извивается от желания, как её тело льнёт к моему.

Она будет дрожать, когда я стану сосать её грудь, и продолжит дрожать, когда я раздвину её бедра. Она будет извиваться подо мной, прижимаясь к моему телу так, как это делает только она — жадно, голодно, как будто она рассыпется на куски, если я в неё не войду. Как будто мой член — это всё, что удерживает все её части вместе. От моих поцелуев её соски покраснеют и напрягутся, и я дам им отдохнуть и стану терзать её рот, пока она сама не покраснеет и не начнёт задыхаться. И тогда она скажет это.

Скажет то, что я годами умирал от желания услышать.

Я буду смотреть, как губы формируют слова.

Три. Всего три слова.

Но я всё равно буду хотеть их услышать.

Её прекрасное лицо, совершенно белое в темноте. Округлые плечи, пухлые груди, идеальная попка и горячие, влажные, восхитительные половые губки. Всё это будет принадлежать мне, когда она скажет: «Я тебя люблю...»

И когда это произойдёт, я прижму её так, чтобы она не смогла пошевелиться. Она вскинет голову, пока я буду её удерживать, и ни за что не узнает, кто на самом деле овладел ею. Её ногти вопьются мне в спину, когда я буду погружаться в её тепло, снова и снова говоря ей, что чувствую то же самое. Что она для меня единственная. Покажу ей своими руками, своими губами, своим телом, что она единственная для меня.

— Что ты будешь делать, пока она не пришла? — допытывается Лекс, возвращая меня обратно в гримёрку. Я отбрасываю зажигалку в сторону, поднимаюсь на ноги, засунув обнажённые руки в карманы кожаной куртки.

— Буду ждать.

— А если она не придёт?

— Тогда я сам её найду.

22

МОЯ ПОДРУГА МЕЛАНИ ГОВОРИТ, ЧТОБЫ Я НЕ ЖДАЛА ПРЕКРАСНОГО ПРИНЦА — ОН МОЖЕТ ЗАСТРЯТЬ НА КОНЦЕРТЕ

Пандора

Поэтому я прислушиваюсь к её совету.

Перелёт утраивает моё беспокойство, но я уже начинаю становиться профессионалом в этом деле. Оказавшись на борту, принимаю клоназепам и извиняюсь перед парнем на соседнем кресле, предупреждая:

— Если тебе нужно будет в туалет, просто иди, потому что я сплю как убитая.

— Нет нужды, — говорит, засмеявшись.

Следующее, что я помню, это то, что стюардесса трясёт меня — довольно сильно — сообщая, что мы прибыли в Нью-Йорк.

Нью-Йорк.

«Мэдисон-сквер-гарден».

И Маккенна Чёртов я-люблю-тебя-ты-восхитительный-ублюдок Джонс.

Выхожу из здания аэропорта и, волоча за собой чемодан на колёсиках, ловлю такси. Вещей, что я с собой взяла, хватит на неделю, но я не знаю, что будет дальше. На самом деле я ничего не знаю, кроме того, что он не ушёл. Что он вернулся за мной.

Минуты, пока мы направляемся на концерт, тянутся мучительно долго. Я барабаню пальцами по бёдрам, ерошу волосы, беспокойно выглядываю в окно. За последние полчаса мы едва продвинулись на метр.

— О боже, такие пробки, — жалуюсь таксисту, ноги ноют от какого-то неудержимого порыва бежать. Просто беги к нему, верни его, поговори с ним. Признайся, наконец...

— Там проходит концерт... Трудно подъехать близко.

— Дальше я пойду пешком, — говорю я водителю, сунув ему пару купюр, а затем с сожалением вытаскиваю свой багаж и устремляюсь ко входу в «Мэдисон-сквер-гарден».

Сцена подготовлена и освещена тёплым светом. Замечаю одного из помощников и бросаюсь к нему.

— Мне нужно войти, — прошу его, задыхаясь. Он мгновенно меня узнаёт, — я вижу это по блеску в его глазах — отодвигает заградительную ленту и впускает меня внутрь.

— Пройди за сцену. Об этом я позабочусь, — говорит он, указывая на мой чемодан.

— Спасибо.

— Группа на «разогреве» скоро закончит, — сообщает он.

В этот самый момент дикая музыка, играющая на заднем плане, смолкает, свет гаснет, и когда я, пробираясь наощупь, обхожу сцену и слышу, как в темноте начинает играть скрипка, то останавливаюсь, затаив дыхание. Звучит мягкая, берущая за душу мелодия, заставляющая плоть трепетать. Включается свет, мои глаза фиксируются именно на той фигуре, которую они освещают.

Боже, я люблю его так сильно, что щемит в груди.

Он опустился на одно колено, наушники с микрофоном обхватывают подбородок, голова опущена, и когда остальные инструменты подхватывают медленную легко запоминающуюся мелодию скрипки, Маккенна начинает петь.

Как лунатик, делаю шаг к сцене, но я всё ещё недостаточно близко, чтобы быть замеченной, потому что он в противоположном углу, затерянный в своём собственном мире начинает петь медленные и скорбные строки.

Ты смахиваешь розовую прядь цвета сахарной ваты в своих волосах,

И я молю богов, чтобы ты была там всегда:

В ночных кошмарах, в моих фантазиях и снах.

Я так боюсь, что больше не увижу тебя никогда.

Слова и музыка теперь начинают звучать обнадеживающе.

Ты можешь прятаться за своим гневом,

И я могу пытаться убежать.

Но ночью, когда я сплю, ты врываешься ко мне,

И мне страшно, потому что для меня ты единственная.

Мелодия достигает своей кульминации и голос Маккенны звучит во всю мощь.

Ты моя девушка!

Ты моя девушка!

Пандора, ты моя девушка.

Я не могу выкинуть тебя из головы,

Я всегда тебя обожал.

Пандора,

Умоляю тебя,

Ты для меня единственная.

Так предписано звёздами, отныне и навечно.

Ты моя девушка!

Ты моя девушка!

Пандора, ты моя девушка.

Высокие, до бёдер, кожаные сапоги, в любую погоду,

Сегодня, сейчас и во все времена.

Подойди, моя девочка, вонзи в меня свои коготки

Я не боюсь, потому что ты единственная, и это судьба.

Ты моя девушка!

Ты моя девушка!

Пандора, ты моя девушка.

Я не могу выкинуть тебя из головы,

Я всегда тебя обожал.

Пандора,

Умоляю тебя,

Ты для меня единственная.

Так предписано звёздами, отныне и навечно.

Ты моя девушка!

Ты моя девушка!

Пандора, ты моя девушка.

Под конец слова звучат сбивчиво, почти как импровизация.

Я никогда не должен был тебя обижать

Лгать, что я по тебе не скучал.

Мне в моей жизни нужен твой сексуальный огонь

Никто другой не сможет поднести спичку

К свече, потому что эта свеча — ты, ты — моя «добыча».

Ты лишаешь меня разума!

Ты сводишь меня с ума!

Ты наполняешь моё сердце надеждой

И выворачиваешь душу.

Нет такого места в мире, где бы я не хотел,

Моя королева вампиров,

Кричать, прикасаться, целовать и любить тебя.

Пандора, ты моя девушка.

Когда песня заканчивается, наступает удивительная тишина, тысячи и тысячи огоньков сияют в темноте, а последний куплет эхом разносится по всему стадиону.

Эмоции сжимают горло так сильно, что становится трудно дышать. Вот почему он хотел, чтобы я была здесь.

Думаешь, я появлюсь, ты мне споёшь, и мы будем жить долго и счастливо?

Это то, к чему я стремлюсь...

Счастье и любовь свернулись клубочком у меня в животе. Как будто мне сейчас семнадцать. Хронологически я старше и внешне озлоблена, но внутри я всё ещё его девушка.

Та, кто думала, что однажды он ко мне вернётся.

Та, кто надеялась, что однажды он поймёт, что оставить меня было ошибкой.

Я думала, он меня не хочет, но это не так. И теперь я боюсь, что всё это исчезнет, когда он узнает, что я наделала...

В горле пересохло от невысказанных слов, тело отяжелело, и всю меня обдало жаром. На долгое, долгое мгновение кажется, что я парю в воздухе и нахожусь в трансе, и когда замечаю, как взгляд Маккенны ищет меня в толпе, моя реакция мгновенна.

Я проталкиваюсь к одному из рабочих сцены. Не говоря ни слова, он впускает меня, и я бегу как можно быстрее, слыша крик Лекса со сцены:

— Ладно, народ, вы слышали этого красавчика, — гул публики превращается в рёв. Тяжело дыша, останавливаюсь у края сцены, и мой парень — мой парень — кажется, изо всех сил пытается прийти в себя. Он только что выложился перед тысячами людей, и я вижу, что он продолжает искать меня в толпе.

Я так хочу, чтобы он увидел меня. Если бы у меня был помидор, я бы швырнула его ему в лицо. Его великолепное, знаменитое лицо, которое так хочется поцеловать.

Делаю шаг вперёд, на сцену, но вдруг меня останавливает Лайонел.

— Он создаёт вокруг себя самый большой хаос. Ты можешь объяснить, что, чёрт возьми, происходит?

— Дайте мне пройти. Пожалуйста. Пожалуйста.

— Ты поцелуешь его? — сердито спрашивает он.

— ДА!

Начинается новая песня. Когда я вижу там все эти тысячи людей, меня охватывает вспышка дурного предчувствия, но это только подпитывает мою решимость.

Из динамиков льётся вокал Маккенны, и на него направлен каждый луч света. Его окружает дюжина танцоров.

— Лео, отойди! — умоляю я.

Когда Лео отходит в сторону, я врываюсь на сцену. Уже не важно, что я так сильно не хотела быть здесь — теперь ничто не разлучит меня с ним. Ни эта сцена, ни Лео, ни свет, ни фанаты, ни моя мать, ни его отец, ни я.

Пока я двигаюсь вперёд, чувствую, что камеры следят за каждым моим шагом, и стоит мне пересечь сцену, как верхний свет внезапно смещается в мою сторону. Ноги Маккенны широко расставлены, его мощные мускулы бугрятся, задница обтянута кожей. Он стоит лицом к своим поклонникам, его вокал держит их в напряжении, и тут я прижимаюсь к нему сзади. В тот момент, когда моё тело соприкасается с ним, вижу, как напрягается его кожа, как будто он меня почувствовал. В горле скручивается горячий узел. Руки Тит и Лив чувственно скользят вверх по его бокам, но когда девушки видят меня, то убирают руки, отходят на пару метров и продолжают танцевать там.

Хочется плакать от благодарности, когда я понимаю, что они, наконец, больше не мои враги. Как это могло случиться? Они позволяют мне отвлечь всё внимание на себя.

Скольжу пальцами вверх по мышцам спины Маккенны, медленно извиваясь, прижимаюсь всем своим телом к моему великолепному мужчине. Чувствую, как напрягаются под кончиками пальцев упругие мышцы, и скорее ощущаю, чем вижу, его резкий выдох, стоит мне провести рукой по его груди.

Ты узнал меня, грёбаный бог? Узнал?

Касаюсь губами его кожи, задеваю зубами плечо и игриво покусываю. Но дальше я уже не могу этого выносить и высовываю язык, пробуя его на вкус.

Не сбиваясь с ритма и продолжая петь, Маккенна обнимает меня одной рукой за талию и притягивает к себе. Обхожу его и, убедившись, что большинство частей моего тела соприкасаются с его, становлюсь перед ним. Бесстыдно прижимаюсь губами к его груди и двигаюсь вместе с ним.

Всё верно, это я. И я собираюсь перевернуть твой грёбаный мир так же, как ты перевернул мой, Маккенна Джонс.

Всем телом медленно прижимаюсь к нему и касаюсь губами напряжённого коричневого соска. Кружу вокруг него языком. Ласкаю маленькое твёрдое острие. Давая понять перед всеми этими людьми, что я его хочу.

Провожу руками по его мускулам, думая о том, насколько он совершенен. Обычно я сдержанна, но он тот, кого я хочу, кого я люблю и желаю, чтобы он это знал. Маккенна крепко впечатывает меня в своё тело и плавно двигается в такт музыке, поглаживая мою спину. Этого не было предусмотрено сценарием. Совсем. Ни того, как он сжимает мою задницу. Ни того, как между горячими, грохочущими текстами я ощущаю пьянящие прикосновения его губ к моей шее. Которые он дарит мне в каждый удобный момент. Управляя и контролируя всем. Своим пением. Нашим танцем. Мной.

Маккенна разворачивает меня к себе лицом, затем притягивает ближе, я выгибаюсь дугой, запрокинув голову, и мои волосы спадают каскадом за спину.

Наступает тишина.

Восстановив дыхание, он позволяет мне стать прямо и слегка касается моего лба своим. И, прежде чем успевает опомниться, я с нетерпением оттягиваю вниз от его подбородка микрофон и прижимаюсь губами к его губам. Его рот — такой знакомый, такой горячий, такой желанный — ждал меня. Маккенна целует меня крепче, чем когда-либо, пока мои губы — каждая клеточка — не начинают гореть, как огонь. Вспыхивает свет, и наступает тишина, а мы не можем остановиться, наш поцелуй только разжигает желание.

Затем я всё же отстраняюсь и обеими руками глажу его подбородок, шепча в губы:

— Ты мой. Я заявляю на тебя права. Я люблю тебя. Ты мой.

Позади ревут зрители. Срань господня, я и забыла, что кроме нас здесь есть ещё другие люди. Глядя на восторженную толпу, улыбаюсь одними уголками губ. Когда я оборачиваюсь и мои широко раскрытые глаза встречаются с его волчьими, мне хочется плакать от тех необузданных эмоций, которые там вижу.

Как сказать парню, которого любишь, как сильно ты его любишь и как сильно ты облажалась?

Делаю один глубокий вдох, второй, ожидая, когда успокоится учащённый пульс. Затем вкладываю ему в руку маленькую записку и шепчу на ухо:

— Встретимся в этом отеле. Там тебя будет ждать ключ. Пожалуйста, приходи.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он ловит меня за запястье, прорычав лишь одно слово:

— Подожди.

И крепко меня целует, просовывает свой язык внутрь, чтобы соединиться с моим, пуская искры по всем нервным окончаниям и поражая разрядами молний всё тело вплоть до пальцев ног. Отпустив меня, шлёпает меня по заду, придавая ускорение.

— А вот это была, — обращается Маккенна к своим поклонникам хриплым сексуальным голосом, — Пандора.

Слышу рёв его фанатов, и на лице расцветает такая широкая улыбка, что становится больно. Я продолжаю улыбаться, забирая свой чемодан у помощника, заказывая такси и на протяжении всей дороги до отеля.

♥ ♥ ♥

Я ТАК НЕРВНИЧАЮ. Так взволнована. Думаю, именно это должны чувствовать пациенты кардиологического отделения, когда их сердце начинает вести себя «по-другому».

Никогда в жизни так не нервничала и не волновалась.

Даже когда выбиралась ночью из постели, чтобы с ним увидеться...

И бросалась к окну, чтобы его встретить...

Или вновь и вновь переживала, лёжа в своей постели, наш самый первый поцелуй...

Даже после того, как он спас меня от школьных хулиганов. Даже после того, как я держала его за руку около здания суда пока шло заседание. Или в ту ночь, когда я встретила его в доках, где, прежде чем мы успели поздороваться, прежде чем было произнесено хоть одно слово, он оттолкнулся от колонны, к которой прислонялся, я ускорила шаг и, до того, как это осознала, оказалась в его объятиях, а он в моих, наши губы сомкнулись и слились в горячем и нетерпеливом поцелуе, дыхание сбилось с ритма, наши руки хаотично двигались. «Ты пришла», — бормотал он, обхватив ладонями моё лицо и целуя висок, подбородок, щёку, нос.

«Всегда», — прошептала я в ответ, наслаждаясь прикосновениями его больших ладоней к своему лицу и представляя, что со временем они станут ещё больше.

Я любила его тогда, как сумасшедшая. Но тот уровень безумия — ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас!

Мелани мной бы гордилась. Чёрт, Брук тоже гордилась бы мной. Даже Магнолия гордилась бы.

В ожидании расхаживаю по гостиничному номеру, затем подхожу к зеркалу, чтобы проверить внешний вид. Блядь. Я, наверное, выгляжу глупо? Надеваю серёжки, туфли на шпильке вместо сапог и крашу ногти розовым лаком, заменив тёмно-фиолетовый цвет, которым обычно пользуюсь. Меняю кожаную куртку на белую шёлковую блузку. Боже, это так очевидно, что мне хочется ему угодить. Потому что мне нравится, когда он называет меня «Пинк». Я хочу выглядеть женственной и нежной, но...

Ладно, хорошо. Пусть будет очевидно, что я его хочу. Он назвал меня своей королевой вампиров... и я хочу, чтобы он был моим королём. Чтобы он вырвал кусок прямо из моего сердца, выпустил из меня кровь и отнёс в свою опочивальню. Логово. Куда ему, на хрен, захочется!

Меряю шагами комнату, растирая обнажённые руки и вдруг слышу щелчок! двери. Я разворачиваюсь, чувствуя себя какой-то глупой девицей восемнадцатого века, готовой вот-вот упасть в обморок.

Потому что он здесь, в моём гостиничном номере, такой сексуальный, что я готова потерять голову.

Моя рок-звезда.

Меня захлёстывает волна эмоций, когда он закрывает дверь и просто стоит там, глядя на меня своими жадными серебристыми глазами, которые хотят поглотить меня всю, от макушки до кончиков пальцев. По его груди стекают струйки пота. На нём белые джинсы с серебристым поясом — он выглядит как настоящая рок-звезда. Запястья Маккенны в широких браслетах, на большом пальце поблёскивает на свету серебряное кольцо. Тело изнутри пронзает резкий толчок, стоит только представить, как его серебряное кольцо задевает мою кожу. Подбородок, губы, соски, моё лоно. Боже, да — зачем останавливаться на губах, когда я чувствую, как оно восхитительным образом касается меня повсюду?

— Ты пришла. — От грубоватого тона кожа покрывается мурашками.

Маккенна делает шаг ко мне, но я поднимаю руку, чтобы остановить его, и выпаливаю:

— Кенна, у нас не может быть будущего, если ты не... если ты не узнаешь, кто я такая на самом деле. И что я сделала. Когда ты от меня ушёл.

Он тихо смеётся и проводит рукой по своему изумительному короткому ёжику на голове, сводя меня этим с ума.

— Я тоже совершил ошибку, Пандора, — говорит Маккенна, разводя руки в стороны. Его глаза сверкают сожалением, он смотрит на меня так, словно я какое-то видение, в которое с трудом может поверить. — Всё в порядке, детка мы были молоды, но теперь мы умнее. И больше не причиним друг другу боли. Тогда у меня не было будущего, мне нечего было тебе предложить, и что бы ты ни говорила, я всё равно не должен был уходить...

— Ты! Ты должен был предложить мне себя, Кенна.

Он смотрит, как я протягиваю руку, чтобы показать ему кольцо, которое он мне подарил. Я с гордостью ношу его на пальце. И разве я не хотела бы так же гордиться своими словами?

— Я знаю, что сделала моя мать, — с болью шепчу я. — Не знала тогда, но знаю сейчас.

Он смотрит ещё пристальнее, хмуро сдвинув брови.

— Маккенна, — мой голос становится хриплым и мрачным, — всё, что, ты, по-твоему, знаешь обо мне, всё, что ты, возможно, чувствуешь, — всё это прямо сейчас может исчезнуть.

Я замолкаю, чтобы перевести дыхание из-за вспышки охватившего меня дикого горя, а он глухо шепчет:

— То, что я чувствую, никуда не денется. И не изменится. Это не имеет конца. Это...

— Кенна, я дрянь. Я отстой…

— Ого, детка, — останавливает он меня недоверчивым смехом. — Называй меня как хочешь, но будь я проклят, если позволю тебе сидеть здесь и оскорблять так мою девушку...

— Я была беременна, Кенна.

Эти слова обрушиваются на него, как бомба.

Какое-то мгновение я не могу продолжать, меня охватывает тревога. Мгновение я наблюдаю — насколько он неподвижен и молчалив.

— Когда ты меня бросил, я была беременна, — заставляю себя закончить.

Шок не позволяет ему пошевелиться, а меня в это время тихо раскалывает боль. Это мой ящик. Ящик несчастий, который Пандора никогда не должна открывать. Всё плохое, всё без остатка вырывается из моей души, чтобы единственный человек, которого я хочу любить и хочу, чтобы он меня принял, узнал об этом.

— Что, чёрт возьми, ты несёшь, Пандора? — отстранённо звучит его голос. Это стопроцентное неверие.

Ох, это выражение его красивого лица. Я буду помнить его каждый день до самой своей смерти. То, как изменился цвет его глаз с ярко-серебристого до потрясённо-серого. Как застыли в неверии линии его совершенных черт.

И мне требуется вся моя храбрость до последней капли, чтобы выдохнуть остальное:

— У нас есть маленькая девочка.

Он продолжает стоять в шаге от меня, его грудная клетка не шелохнётся, он даже не дышит.

— Она немного моложе Магнолии. Это было закрытое усыновление. — Я едва могу смотреть на него, мне тяжело видеть его нахмуренные брови, побелевшие губы, сжатые челюсти. — Я её бросила, Кенна, — выдыхаю я, и это самые трудные четыре слова, которые мне когда-либо приходилось произносить в своей жизни.

Он не дышит. Не двигается. Совсем. Я обнимаю себя, просто чтобы тело не развалилось на части.

— Меня убивает, что я ничего не знаю... — продолжаю я жалким шёпотом. — Я не знаю, твои у неё глаза или мои. Я не знаю, счастлива ли она. Любят её... или нет. Но что я знаю точно, так это то, что ты был нужен мне рядом. Мне было необходимо, чтобы ты забрал нас и увёз. Я не хотела быть слабой и отказываться от неё, но я не могла её оставить. Мама сказала, что я не справлюсь. И я была напугана и чувствовала себя преданной, и поэтому отказалась от неё... потому что думала, что ты отказался от меня.

Не могу на него смотреть. Он слишком сдержан, слишком молчалив, стоит с опущенными руками, сжав руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Меня пугает его молчание.

Он никогда, никогда тебя больше не полюбит, Пандора...

Никогда больше не назовёт тебя «малышкой» или «Пинк», словно это моё имя и, несмотря на всю мою мрачность, оно принадлежит мне...

— Мне пришлось сменить школу, — продолжаю я, в волнении карябая ногтями руки, вверх-вниз, вверх-вниз. — Там я познакомилась со своими новыми друзьями. Мелани, Брук и Кайлом.

Он смотрит на меня так, словно я только что вырвала у него сердце, на самом деле.

И сейчас, впервые за шесть лет, я вот-вот расплачусь.

— Я хотела сделать аборт. Мне нечего было ей предложить. — На каком-то уровне я знала, каким-то образом понимала, что стоит только рассказать об этом кому-нибудь, — ему, — признания вырвутся из меня, и это как выдавливать зубную пасту из тюбика — её невозможно запихнуть обратно. И, как зубная паста, признания льются из меня непрерывным потоком. — Но я была несовершеннолетней, и клиника связалась с моей матерью. Так она и узнала, что я беременна. И даже если то, что сделала моя мать, чтобы нас разлучить... использовать твоего отца против тебя... было неправильным, она не злая. Она тогда потеряла моего отца и была поглощена беспокойством из-за того, что потеряла и меня тоже. Она хотела, чтобы я родила ребёнка. Она сказала, что где-то есть родители, лучшие родители, которые могли бы дать нашему ребёнку больше шансов. Поэтому я согласилась, но... — Я хватаюсь за живот. — Но я не знала, что за эти девять месяцев так сильно к ней привяжусь. Она была частью тебя, и за это я её любила, но в то же время мне было больно чувствовать её внутри себя, потому что ты уехал из Сиэтла без меня. — Я отвожу взгляд, а затем снова смотрю на него, не отрывая глаз от горла, где вижу, как неистово бьётся его пульс. — Я подписала документы, где говорилось, что я не буду пытаться её найти, но я знаю, что она где-то есть. Мы никогда не узнаем, издеваются ли над ней или у неё есть друзья, знает ли она, кто она. Никогда не узнаем, повезло ли ей с матерью, потому что независимо от того, насколько хорошо всё могло выглядеть на бумаге, а вдруг у неё плохая мать. Возможно, она лучше меня, но мне всё равно очень... — Я поднимаю на него глаза, и мне кажется, что обида, бессилие и боль в них отражают то, что я чувствую, — …интересно, похожа ли она на меня? Может быть, она нелюдимая, как и я, и её не понимают. Или, может, она такая же неугомонная, как ты. Или как ты красивая, музыкальная и весёлая.

Всё, не могу продолжать, но когда я останавливаюсь, то слышу надтреснутый голос Маккенны:

— Пинк, — говорит он, затем прочищает горло и качает головой. Надолго замолчав, опускает голову, и я слышу только его дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох. — Твоя мать пришла ко мне...

— Знаю, Кенна, — делаю шаг к нему. — Я должна перед тобой извиниться.

— Нет, Пинк. Это я должен тебе шесть грёбаных лет. Я обязан был быть рядом ради тебя и ради неё...

— Нет, я слишком долго ждала, чтобы всё тебе рассказать, а потом ты... ушёл. И стал знаменитым. Ты воплотил свои мечты в реальность, и я больше не могла тебе ничего рассказать. Я была уверена, что если ты не хотел меня, то не захочешь и её.

— Детка, я бы пришёл к тебе. Я безумно тебя любил. — Маккенна притягивает меня в свои объятия, и я чувствую, как сильно он дрожит, как глубоко его потрясла моя новость. Я крепче обнимаю его за талию, целую в мощную шею, и всё, что могу сделать, это целовать снова и снова, пока он стоит, обнимая меня и едва сдерживая эмоции в напряжённом теле. — У нас есть дочь, — почти благоговейно шепчет он мне на ухо.

— Мы потеряли дочь, — шепчу я, пряча глаза от стыда.

Он берет меня за подбородок и поднимает моё лицо к своему.

— У нас родилась дочь, — поправляет он.

В горле стоит комок, но я всё же ухитряюсь произнести:

— Да.

Внезапно взгляд его темнеет.

— Мои девочки нуждались во мне... но меня не было рядом. Мне было больно. Бунтарь, никому не нужный, написавший глупую песню о том, как сильно ненавидел твой поцелуй. — Он проводит по моим губам тем серебряным кольцом, чего я так сильно жажду, и всё моё тело дрожит. — На самом деле, всё, чего я хотел, — это твой поцелуй. Ещё один твой поцелуй. Чтобы твои губы сказали мне, что их обладательница любила меня.

— Мы не сможем её увидеть... не можем с ней поговорить. Ты даже не представляешь, как сильно я об этом сожалею.

— Мы поговорим с ней, — уверяет он меня со стальной решимостью, его кольцо все ещё скользит по моему подбородку и шее. — Я найду способ с ней поговорить.

Меня пронзает чувство любви. Долгие годы я не смела даже надеяться... но теперь во мне проснулась надежда.

— Ты не ненавидишь меня? — секунду колеблюсь, но не могу удержаться от того, чтобы мои руки не скользнули вверх по его затылку.

Он горько усмехается, неуверенно прикусывает губу, а потом поднимает взгляд на меня.

— Я ненавидел тебя, твою мать, своего отца и то, что мы были в разлуке... Я ненавидел всё, что мог, так долго, как только мог, но сейчас избавился от ненависти, Пинк. — Он продолжает кусать губу, в его глазах смесь сожаления и, самое главное, принятия. — Я люблю тебя, — шепчет он. — В общем, мы облажались. Мы здорово облажались. Срань господня, но я не хочу снова облажаться. А ты?

— Нет, боже, нет.

— Значит, ты любишь меня? И я имею в виду, по-настоящему, Пинк, навеки.

Он уже в тысячный раз спрашивает меня, люблю ли я его.

В ответ сердце в груди трепещет.

Закрываю глаза, собираясь с духом.

— Ну же, малышка. Всего три слова. — Он касается губами уха, голос звучит настойчиво, почти умоляюще. — Они волшебные. Произнеси их, и начнут происходить хорошие вещи.

— Я уже сделала это перед тысячами людей, жадный ты человек, — шепчу я, смеясь, затем совершенно серьёзно: — За всю свою жизнь Кенна, я не говорила этого ни одному мужчине, кроме моего отца, и посмотри, что он с нами сделал.

— А если бы ты их не говорила, было бы менее больно? — Маккенна поглаживает розовую прядь в моих волосах большим и указательным пальцами. — Послушай, он совершил ошибку. Разница в том, что у него не было шанса это исправить, но у нас он есть. Давай, Пинк, скажи это, скажи мне. Следующие пару десятилетий ты будешь говорить мне эти слова, и я даю тебе это обещание прямо сейчас. А теперь скажи, что любишь меня.

— Да, чёрт возьми!

Его смех глубокий и восхитительный.

— Ты всё равно не хочешь произносить слово на букву «Л»? — спрашивает он

— После всего, через что мы прошли? После всех этих лет в разлуке, когда мы могли бы быть вместе?

Дрожь в моём сердце передаётся всему телу.

Любовь.

Это всего лишь одно слово.

Но когда она так реальна и правдива, и ты чувствуешь её в своём сердце, когда она причинила тебе боль и ты боишься потерять её снова, она становится большим, чем просто одно слово. Она становится всем. Всем, чем является для меня этот мужчина.

Вдруг Маккенна молча наклоняет голову, просовывает пальцы под бретельки блузки и затем спускает их с моих плеч. Целует обнажённую кожу, его губы одновременно любящие и нежные, и этот поцелуй разбивает мои стены, как шар-баба²². Когда я издаю тихий стон боли, он поднимает голову, и в его взгляде — вихрь оттенков, обрамлённых желанием и потребностью.

— Всё будет хорошо, Пинк, я обещаю, — шепчет он. — Она узнает, что мы её любим. — Сильные, нежные руки обхватывают мой затылок, и Маккенна целует меня в лоб. Мы стоим так пару мгновений, тихо скорбя, но потом моё лицо начинают осыпать мягкие, лихорадочные поцелуи — с каждой секундой всё более лихорадочные и влажные. И когда он издаёт низкий волчий рык, я понимаю, что нужна ему. Маккенна должен быть рядом. Чтобы почувствовать нашу связь. Чтобы восстановить её. Боже, и мне это так нужно.

— Я нужна тебе так же, как ты нужен мне? — спрашиваю я его тихо, почти умоляюще. — Ты будешь наслаждаться мной так же, как я хочу насладиться тобой?

Его слова чёткие, лицо сосредоточенно и серьёзно.

— Я когда-нибудь давал тебе повод сомневаться в том, что это не так?

Качаю головой, а затем медленно снимаю блузку, потому что он мне нужен, потому что я хочу его, потому что я его люблю.

Сейчас Кенна нужен мне больше, чем когда-либо. Мне необходимо знать, что он здесь ради меня, и мне необходимо показать ему, что я здесь ради него. Мне нужно почувствовать его любовь, как будто это его прощение...

Чему никогда не учила меня моя мать, но Маккенна научит.

Из-за того, как он сейчас на меня смотрит — принимая со всей моей темнотой и всем моим розовым, когда он поднимает мою руку и разглядывает кольцо на руке, как будто это его клеймо, — я понимаю, что он тоже чувствует моё принятие.

Я раздеваюсь для него, а затем тихо спрашиваю:

— Что ты хочешь со мной делать? Сегодня вечером я твой приз, так что выбор за победителем. — Потом я стою перед ним, обнажённая, если не считать лёгкой улыбки.

— Что я выиграл? — задиристо спрашивает он, расстёгивая пояс на брюках.

— Меня.

— А это так?

Маккенна сбрасывает брюки на пол, и он так красив, что при виде его загорелой кожи у меня текут слюнки. Всё это для меня, чтобы съесть его, как конфету.

С мягкой усмешкой он протягивает руку и быстро проводит костяшками пальцев по моим соскам, всегда таким чертовски напряжённым и тугим, как ластики на карандашах. А потом он обхватывает пальцами мою грудь и наклоняется ко мне.

Он сосёт один сосок, причмокивая, как это сделал бы ребёнок, затем с другим моим соском проделывает то же самое. А моя киска? Маккенна медленно начинает поглаживать пальцами мою киску. Влажные звуки, исходящие от моего тела, говорят, как сильно оно хочет вобрать глубже его палец.

— Ты такая красивая, такая великолепная. Моя идеальная розовая маленькая злая ведьма. Я собираюсь заняться с тобой любовью. Я начну с тобой всё сначала — начну сейчас. Прямо сейчас. Мой план в том, чтобы облизать тебя всю от твоих длинных ног, прямиком к киске, а затем хорошенько и долго пососать твои сиськи. Тебе нравится?

— О, пожалуйста, — стону я, изгибаясь всем телом и скользя ладонями по его мускулистым рукам.

Он ухмыляется — нет, не ухмыляется. Его сексуальная улыбка на губах вызывает у меня желание прикусить этот грязный, сексуальный рот. Я и прикусываю, и звук, который он издаёт, сводит меня с ума от вожделения.

— Кенна.

Он целует меня в висок, его рука накрывает мою грудь, дыхание касается лица, глаза не отрываются от моих.

— Такое ощущение, будто в первый раз, правда?

Я киваю и выдыхаю, но нервничаю я не из-за него.

Из-за себя.

Хочу это сказать. Хочу, чтобы он знал. Я проглатываю слова, которые хочу — нуждаюсь — сказать, но он их ждёт. Как ждал их в прошлом.

Я готова. Я готова и напугана, но это не имеет значения, потому что он для меня единственный. Мои руки на его восхитительной, тёплой коже говорят об этом первыми. Мои губы вторят, касаясь его мускулов.

— Кенна.

Он стонет. Кажется, понимает.

— Скажи это, Пандора. Скажи, что ты чувствуешь.

Маккенна проводит большими пальцами по вершинкам моих грудей, так что соски становятся ещё твёрже, грудь судорожно вздымается и опадает. Прерывистое дыхание становится всё быстрее и быстрее.

— Если я скажу это, пообещай в ответ сказать то же самое, — умоляю я.

— Не даю никаких гарантий, — поддразнивает он, пощипывая мои соски, и от этих действий киска похотливо сжимается и пульсирует.

— Кенна, — стону я, обхватываю его затылок и притягиваю к себе. — Я люблю тебя.

Целую его, вжимая свои губы в его, и внезапно понимаю, что мне не нужно, чтобы он ответил.

Мне нужно самой говорить... и говорить... и говорить эти слова. Говорить до тех пор, пока он не попросит меня заткнуться.

Мне нужно сказать их за все те разы, когда я этого не делала.

— Люблю тебя. — Обвиваю руками его плечи, тянусь к нему, чтобы снова завладеть его губами в то время, как его поджарое, мускулистое тело сотрясает дрожь. — Люблю тебя, — шепчу я соблазнительно и нежно, поглаживая пальцами его спину, сжимая зад, затем рукой обхватываю его эрекцию.

Он стонет. Боже, я люблю, когда он стонет. Люблю хрипотцу в его голосе.

— Да, Пинк, покажи мне. Покажи мне, что ты меня хочешь. Скажи, что ты меня хочешь. Как тебе нравится, что ты хочешь меня.

— Мне нравится, что ты делаешь со мной, и как я хочу тебя, — бормочу я, касаясь губами щетины на его подбородке и снова прикусывая губы Кенны.

Провожу рукой по всей его длине и чувствую, как он становится ещё твёрже.

— О, детка, — рычит Маккенна, в его голосе слышится мука, и всё же он инстинктивно сильнее прижимается к моей руке. — Ты такая обалденная маленькая дразнилка. — Он накрывает ладонью моё лоно и просовывает средний палец между моими половыми губками. — Сладкая, горячая, похотливая маленькая дразнилка, которая очень хочет, чтобы её вот так потрогали.

Затем вводит палец внутрь меня, и что бы я ни собиралась в этот момент ответить, у меня вырывается лишь стон. Я раздвигаю бёдра шире.

— О, да, Маккенна, порадуй меня. Доставь мне удовольствие так, как можешь только ты.

Его губы у моего виска, а палец проникает глубже.

— Не сдерживай себя, мне нравится, когда ты говоришь грязные словечки, — шепчет он. — Скажи мне, о чём ты думаешь. Чего ты хочешь.

— Я думаю, что твой член намного толще. И длиннее. И... лучше... чем твой палец. Хотя у тебя такой славный палец...

— Славный? — Он проталкивает его глубже.

— О, да. Да, вот так... пожалуйста.

Кенна прижимается губами выше к моему виску. Он вводит в меня второй палец, покусывая мою нижнюю губу, и это кажется правильным — таким правильным.

— Тебе нравится, когда я так делаю?

— Да, — выдыхаю я.

— Пандора? — стонет он.

— Да?

— Я так сильно тебя люблю, Пинк, — говоря это, он с сексуальной улыбкой наблюдает за моей реакцией, затем приближает свои сексуальные губы к моим. Лёгкое прикосновение подводит меня к черте. А потом он накрывает мой рот своим, и я чувствую это. Фейерверк. Взрыв в теле, когда его палец снова погружается в меня, а язык проникает в рот. Да, пожалуйста. Такой голодный.

Он знает, что я кончаю, потому что раздвигает мои губы нежным нажатием и скользит языком внутрь, не переставая действовать внутри пальцем.

Я мотаю головой и хнычу:

— Ах, Кенна... Кенна!

Поцелуй заглушает мои слова, он вводит в меня два пальца, три, пока я не чувствую себя пронзённой, одержимой, прижатой, захваченной. Яростно прижимается к моему. Кажется, что он пожирает мою душу, и я хочу, чтобы он насытился ею до конца.

Лежу на кровати, тяжело дыша, пока постепенно ослабевают волны оргазма. Лунный свет освещает с головы до ног моё больше ничем не прикрытое тело. Ничего не говорю, глядя на него, такого великолепного и мужественного. Его глаза блуждают вверх и вниз по моему телу, а я, прикусив нижнюю губу, лишь страстно желаю, чтобы он снова меня поцеловал.

— Чего ты ждёшь? — спрашиваю я, задыхаясь от желания.

— К чему такая спешка? — ухмыляется он. — У нас впереди вся ночь.

Его рука начинает своё движение с моей лодыжки, а затем он проводит ею с кропотливой медлительностью и экспертной точностью вверх по изгибам тела, по бёдрам, огибая талию, грудную клетку и прикрывает мою возбуждённую грудь.

— Ты сводишь меня с ума, — вскрикиваю я.

Он игнорирует мой крик, продолжая рассматривать меня с блеском, который показывает, что ему нравится сводить меня с ума. Он наклоняется и целует мой сосок. Всасывает его в рот. Я тихо вскрикиваю и выгибаюсь, изнемогая от удовольствия.

— О боже, пожалуйста... ещё раз.

Я обхватываю ногами его поясницу и, учащённо дыша, обвиваю руками его шею.

Маккенна отстраняется и мощным толчком входит на всю длину. В ту же секунду меня пробивает дрожь, а он, оказавшись внутри, хватает мои волосы в кулак и начинает толкаться в меня как сумасшедший.

— В тебе так тесно.

— Ооооо!

Матерясь, он прижимает меня к себе, продолжая вдалбливаться, и я задыхаюсь от интенсивности наших занятий любовью, вздохов и его рычания:

— Скажи это, моя великолепная девочка. Скажи мне это ещё раз.

Маккенна с сокрушительным напором входит и выходит, моя киска становится жадной и чувствительной, мышцы лона снова сжимаются вокруг него. Накатывает ещё один оргазм. Я прикусываю губу и запрокидываю голову, и когда он щиплет меня за соски, взрываюсь, чувствуя, что он уже близко и кончает необыкновенно мощно. Никогда прежде не видела, чтобы он так кончал.

— Люблю тебя, — выдыхаю я, тяжело дыша.

— Я тоже тебя люблю.

Мы лежим на кровати уже готовые отключиться, но у меня не получается расслабиться, и я продолжаю моргать и пялиться в потолок.

Боже. Не могу поверить, что сказала это. И на этот раз мне так легко дались эти слова. Больше никаких страхов. Больше никакой неуверенности. Я влюблена, и откровенно это признаю!

— Люблю тебя, — повторяю я, приподнимаясь на локте и целуя его в подбородок. — Люблю тебя, дурак-тупица-болван, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Маккенна перекатывается и придавливает к постели, заставляя вскрикнуть и начать смеяться.

— Наконец-то в этой женщине проснулся разум!

Я вздыхаю и прижимаюсь к нему.

— Кенна... что мы будем делать?

Он обнимает меня, пока я лежу, нежась в постели, подносит мою руку к своим губам и целует вторую по ценности вещь, которую он мне когда-либо дарил. Кольцо его матери.

— Мы поженимся.

23

КОНЕЦ И НАЧАЛО

Маккенна

Видимо, в начале есть что-то горько-сладкое, потому что оно почти всегда требует конца. Моё начало прямо сейчас требует, чтобы я завершил своё участие в Crack Bikini.

Почти шесть лет.

Достаточно, чтобы учиться, жить, петь от всего моего грёбаного сердца. Дьявол, достаточно, чтобы понять, что я не хочу умереть рок-звездой.

Я хочу умереть семейным человеком... который раньше пел.

Я сказал Лайонелу, что мне нужно уйти. Сказал ему, что хочу создавать музыку по-своему. В своём собственном темпе. В своё свободное время. Сказал, что хочу завести друзей в баре, где буду выступать по вечерам, пустить где-нибудь корни.

Нет, не где-нибудь.

Я хочу пустить корни в Сиэтле вместе со своей девушкой.

Она — моё начало, начало, которого я жаждал шесть лет, и которое даже не мечтал получить, пока не увидел её снова. Но без некоторой боли прощаться с Crack Bikini невозможно.

Тексты, которые я записываю, не лишены этой боли.

Пандора переживает. Она продолжает спрашивать, уверен ли я, что хочу покинуть группу. Она говорит, что ради неё я не обязан их оставлять.

Но я уверяю Пинк, что всё это ради себя самого.

Правда в том, что я это делаю ради меня, ради моего отца. Но в основном ради нас.

Сейчас мы находимся в нашей штаб-квартире. В месте, где мы с ребятами не прерываясь записали несколько песен. Пока я записываю на плёнку не одну песню, как обещал, а две, Пандора, болтая с Лайонелом, ждёт меня снаружи.

Я вижу её через окно. Вижу улыбку на её лице. Да, это чёртова редкость, но от того она и драгоценна. Это то, что придаёт мне силы идти дальше, записывать песни и покончить со всем этим.

Ребята получат от меня два сингла для нового альбома.

Остальное — инструментальные тяжёлые роковые обработки для гитар. Ребята загорелись идеей играть метал-каверы на популярные песни различных исполнителей. Вероятно, это будет идеальная танцевальная музыка для любого чёртова бара.

— Ты уверен, мужик? — спрашивает Лекс, когда я выхожу попрощаться. Мы салютуем друг другу, подняв руки, как обычно делали, когда были моложе, и я хлопаю его по спине.

— Да, как и в том, что ты не остановишься на этом уродливом драконе у тебя на руке.

— Кенна, друг, в любое время, когда тебе захочется поработать над треками, просто поедем с нами в турне... — начинает Джакс.

— Я просто приеду без предупреждения и застану вас, двух засранцев, врасплох, — шучу, обмениваясь с ними рукопожатиями.

Знаю, Лайонел предвидел такой поворот событий с тех пор, как моего отца выпустили из тюрьмы, и я упомянул о желании быть ближе к нему. У меня есть немного времени, чтобы провести его с единственной семьёй, которая у меня есть.

— Что мне сделать, чтобы ты передумал? — спрашивает Лайонел.

Я протягиваю руку к Пандоре, которая стоит немного в стороне, давая нам возможность поговорить наедине. Хватаю её сзади за шею и притягиваю к себе.

— Никогда больше не смогу расстаться со своей лисицей.

— Кенна, но твоя музыка...

— Моя музыка всегда будет со мной. — Я заставляю её поднять голову, она устремляет на меня почему-то мрачный и одновременно игривый взгляд. — И я, наконец-то, услышу песню, которую ты обещала мне написать.

Пандора краснеет как свёкла.

— Она больше не актуальна.

— Тогда напиши другую. А ещё лучше, если хочешь, напишем что-нибудь вместе.

24

СВЕРКАЮЩАЯ, БЛЕСТЯЩАЯ НОВАЯ ЖИЗНЬ

Пандора

Этот момент стал для меня таким сильным испытанием, что я моргаю и опускаю глаза, рассматривая свои ногти и ноги. Маккенна Джонс покидает Crack Bikini...

Всё время в студии звукозаписи я наблюдаю, как он изливает душу в двух синглах, которые хочет оставить после себя. Из уголков глаз уже готовы пролиться слёзы. Я пыталась переписываться со своими подругами, хотела сообщить им, что возвращаюсь домой и что...

Я переезжаю жить к Маккенне Джонсу.

Брук и Мелани чуть не взорвали мой сотовый. Пока Маккенна записывал песни, близнецы стояли рядом со мной. Я чувствовала, что они были и счастливы, и печальны, но грустили, в основном, за себя, а радовались за нас.

— Этот парень всегда был к тебе неравнодушен, — уверяет Лекс.

Джакс тычет большим пальцем в сторону своего брата.

— Точно.

Улыбаюсь с дрожащей улыбкой. Ну что тут сказать? Прощания — штука неприятная, и такое в моей жизни случается первый раз. Я не прощалась с Маккенной, когда он ушёл. Не попрощалась со своим отцом. И не было прощания с дочерью. Это моё первое прощание, и оно потрясающее.

— Я к нему тоже. И, ребята, — добавляю я, мой голос срывается, когда я наконец признаю, — с этого момента считайте меня своей фанаткой номер один.

— О-о-о, мы ей нравимся, Джакс! — восклицает Лекс, прежде чем они оба бросаются ко мне. Мы обнимаемся, и когда они начинают дурачиться и сжимать мою задницу, Маккенна быстро выходит, чтобы оттащить их от меня.

— Отвалите, придурки.

Именно тогда Лекс поворачивается к нему.

— Ты уверен, брат?..

И я достаточно хорошо знаю Маккенну, чтобы понимать, что, каким бы трудным ни было это решение, он в нём абсолютно уверен.

ЭПИЛОГ

Пандора

Сиэтл становится совершенно другим, когда меняешь объектив, через который на него смотришь. В один из дней это место, где тебе разобьют сердце. Место, где чувствуешь себя одинокой, даже когда мимо проезжают тысячи людей. Иногда это самый дождливый, самый депрессивный город в мире. А в другой раз это место, где ты хочешь прожить остаток своей жизни. Потому что здесь у тебя твоя маленькая кузина, твои друзья, твоя работа и твой парень.

Твой парень.

Я что, только что вздохнула?

Я. Вздыхаю.

Ухмыляюсь.

Счастлива, полна надежд, научилась прощать.

Как всё это могло произойти за несколько месяцев?

Теперь по опыту своей жизни я знаю, что нужна всего лишь секунда, чтобы себя переломить. Со временем, понадобится некоторое усилие и займёт немного больше времени, но ты сможешь это сделать. Есть что-то в том, что кто-то знает твою самую глубокую, мрачную тайну и продолжает любить тебя несмотря на то, что ты сделал, и это даёт тебе надежду. Заставляет хотеть стать лучше. И никогда больше не разочаровывать себя и других.

Есть также что-то в том, чтобы научиться прощать...

Как других, так и саму себя.

Теперь я чувствую себя по-другому. Я чувствую это каждое утро, когда просыпаюсь. Предвкушение нового дня. Жизнь больше не отстой. Люди не отстой — ладно, не все.

В первую неделю после нашего возвращения в Сиэтл мы с Кенной нашли квартиру недалеко от того места, где собираемся открыть рок-бар.

Этот идиот хочет назвать его «Пинк», розовый, и все мои друзья — Мел, Брук и Кайл — категорически это одобряют. Я разработала дизайн бара в своих фирменных серебристо-чёрных тонах. И теперь, когда мы стали владельцами будущего заведения, днём я занимаюсь этим, пока Маккенна находится в студии, которую купил тремя этажами выше.

Он нанял пару групп, которые будут играть в баре в течение недели. И, более того, в качестве особого одолжения, на открытии выступят Джакс, Лекс и Crack Bikini.

Эти два болвана всё время звонят. Пытаются уговорить Кенну вернуться в группу. А он смеётся и подшучивает над ними, говорит: «Чёрт возьми, нет» и «Отвали». Сейчас он работает над новым альбомом под названием «Кости». Я без ума от этих песен. Они такие искренние, непохожие на те, что он создавал во время работы с Crack Bikini. Более острые. Более откровенные.

По вечерам он водит меня куда-нибудь, независимо от того, протестую я, что устала, или нет. Он охотник — ещё одна волчья чёрта.

По выходным мы приглашаем в гости Магнолию. Ей нравится проводить время с нами. Даже моя мама пытается загладить свою вину, так что, несмотря на то, что ей не нравится, когда я беру Мэг на выходные, она позволяет нам это делать. Её способ попытаться помириться с Маккенной.

Я до сих пор помню, как они встретились в первый раз — Мэг и Кенна.

Мама подвезла её. Мы заранее договорились о визите, так что ждали Магнолию. Я позвонила в вестибюль, чтобы её пропустили, и вот — дверь квартиры распахивается, и появляется Магнолия. И спрашивает с горящими от любопытства глазами: «Пан, Пан, кто он?»

Она обвилась вокруг меня, как кошка, а я прижала её к себе. Кенна отложил гитару, на которой играл, и направился к нам с улыбкой, которая, как я помню, показалась мне трогательно очаровательной.

Я заметила, что она изучает его.

И я заметила, что он изучает её.

— Пандора, ты собираешься впустить нашу гостью внутрь или нет? — спросил он меня, заинтригованный.

— Кто ты? — спросила она в ответ, нахмурившись.

— А кто ты? — выпалил он, приподняв одну бровь и обойдя меня, чтобы закрыть за нами дверь.

— Я Магдалина, — сказала она.

— Магнолия, — поправила я, смеясь.

Он улыбнулся, глядя на неё сверху вниз, пока она сама его рассматривала.

— Супер Майк, поздоровайся с моим парнем Маккенной, — сказала я, слегка подталкивая её вперёд.

— Что она означает? — продолжила Мэг, интересуясь татуировкой на предплечье Кенны. — Почему ты носишь браслеты? Тебе нравятся мальчики?

— Мэг, — рассмеялась я, провожая её на кухню. — Пойдём, мы готовим домашнюю пиццу.

Маккенна пристально посмотрел на меня поверх пакета с посыпкой из моцареллы.

— Она?..

— Немного старше нашей... эм, да.

Пару мгновений мы погрустили, затем он подошёл ко мне сзади, взял мою руку и положил её поверх пяти китайских символов на своём предплечье, прошептав мне на ухо:

— Они означают «Я живу для тебя».

— Что?

Маккенна рассмеялся и направился к Магнолии, чтобы помочь разложить кусочки пепперони.

— Я не собираюсь это повторять. Я был пьян, и у меня на уме было только одно.

— Я?

— Точно. Татуировка — не самая лучшая вещь, которая помогла бы мне забыть тебя, — пробормотал он.

— Но ты носил её с гордостью?

— Только потому, что это правда.

За месяц до премьеры мы услышали, что трейлер фильма становится широко популярен благодаря тому, что в нём я бросаюсь через сцену, чтобы поцеловать Маккенну, яростно шепча: «Ты мой. Я заявляю на тебя права. Я люблю тебя. Ты мой».

Удивительно, но благодаря этому у меня появился фан-клуб. Так неожиданно! Иногда я даже общаюсь с фанатами. До тех пор, пока поклонники Кенны не линчуют меня на премьере, меня всё устраивает. Он пообещал мне, что меня не тронут.

И я верю ему, потому что, к сожалению, они, скорее всего, будут слишком заняты, пытаясь дотянуться до него через красные оградительные ленты.

Как бы то ни было, всего за неделю до премьеры я ловлю себя на том, что звоню Мелани и разговариваю с ней взволнованным голосом. Я так счастлива, что мой голос звучит по-новому даже для меня.

— Мы хотим пожениться.

— Ура! Боже! Как? Когда? Когда он предложил и как он это сделал?

— Ну, мы уже говорили о том, что сделаем это, но он попросил меня выйти за него замуж самым нетривиальным способом, иначе я швырнула бы ему кольцо обратно, — говорю я, опуская взгляд на своё кольцо, затем на своего мужчину, который лежит, закинув руки за голову, едва прикрытый простынёй.

— Грей просто сказал мне, что мы собираемся пожениться. И если ты хочешь сказать, что это его предложение было никуда не годным, то ты ненормальная — это было самое лучшее банальное предложение, которое я когда-либо слышала.

— Кенна сделал предложение в постели, во время... ну... вставь сюда свои самые вулканические фантазии...

— Вау, это очень нетривиально. Не о чем будет рассказывать детям, да?

— Просто давай приезжай сюда быстрее!

— Скоро буду.

Потом я звоню Брук и Реми.

— Ты выходишь замуж! Ремингтон! Угадай, кто выходит замуж?

Он на секунду вырывает у неё телефон.

— Поздравляю вас обоих.

Вскоре появляется Мелани, рядом с ней её устрашающий бойфренд.

— Малефисента выходит замуж?!

Она обнимает меня со своей обычной смесью ликования и нежности, и мы раскачиваемся в объятиях друг друга, в то время как у наших мужчин не остаётся другого выбора, кроме как представиться самим.

— Грейсон, — слышу я голос жениха Мелани. — Поздравляю, мужик.

— Маккенна, — представляется Кенна. Они пожали друг другу руки.

— Боже! Посмотри на это кольцо, оно просто неприличное! Это по-настоящему неприличное кольцо, Кенна, ты молодец! — говорит Мелани в полном восторге. — Грейсон, ты когда-нибудь видел что-нибудь настолько красивое?

— Никогда, — бормочет Грейсон, но я замечаю, что он смотрит не на моё кольцо, а на Мелани.

Маккенна быстро тянет меня к одному из диванов в гостиной. Грейсон и Мелани устраиваются напротив, и мы прекрасно проводим время, отмечая это событие и обмениваясь разными историями. Даже Кайл заходит со своей девушкой, чтобы с нами выпить.

Позже мужчины начинают говорить о бизнесе, и я ловлю себя на том, что расспрашиваю Мелани о хороших идеях для свадебного торжества. Она не может поверить, что я на самом деле об этом спрашиваю.

— Серьёзно, это жутко пугает, Пан! — укоряет она.

Мы смеёмся над этим, и Терри, подружка Кайла, тоже, и вскоре от постоянной улыбки начинает болеть лицо. Всё это время я чувствую, как ладонь Кенны движется по моей обнажённой руке и плечу — нежное напоминание о том, что он рядом со мной, даже несмотря на то, что разговаривает с мальчиками, а я разговариваю с девочками.

Я продолжаю украдкой прикасаться к нему, сжимаю его руку, поглаживаю его твёрдое бедро — просто чтобы он знал, что отныне я ни на секунду не забываю, с кем я.

Той ночью я забираюсь в постель к своему парню и начинаю целовать его со всей страстью, которую испытываю. Прикусываю его подбородок, провожу руками по сексуальному ёжику и теснее льну к своему мужчине. Облизываю бриллиантовую серьгу, а затем ухо Кенны, и шепчу то, что раньше так боялась сказать. Я столько лет не говорила ему, что люблю, а теперь, мне кажется, говорю это недостаточно часто. И не могу наслушаться. И Кенна тоже не показывает никаких признаков того, что хочет попросить меня заткнуться. Он подминает меня под себя и одним уверенным, идеальным движением берёт ситуацию под контроль, прижимаясь как можно ближе и проникая максимально глубоко.

День спустя, воскресным утром, мы слушаем I Heart Radio, как делаем обычно, когда просыпаемся. И тогда происходит это.

— Итак, сейчас мы услышим первый сингл из нового альбома Crack Bikini. Он называется «Колыбельная». — Мы оба мгновенно замолкаем. И там, в его объятиях — где я чувствую себя любимой и принятой без всяких условий, в тепле и безопасности, желанной и прощённой, — я закрываю глаза и слушаю одним ухом биение его сердца, а другим — его песню.

Молодые и влюблённые

Мы думали, что неуязвимы.

Если становится одиноко или грустно,

Нужно почувствовать, что кто-то рядом.

Драгоценная малышка, позволь мне спеть тебе нашу колыбельную.

Позволь мне спеть тебе эту колыбельную

Сейчас тебе пять, в следующем году будет шесть

Не успеешь оглянуться — и тебе уже пятнадцать

Взросление происходит в рекордные сроки

Губная помада, подруги, бойфренды, все твои первые разы

Мы никогда не будем частью этого, и это так больно

Мы не смогли дать тебе то, в чём ты нуждалась

Не смогли удержать тебя рядом с собой

Но, малышка, мы можем подарить тебе

Всю нашу любовь в этой колыбельной

Твоя мама и я

Мы думали, у тебя будет лучшая жизнь

Мы были сломлены, молоды и сумасбродны

Наша милая девочка, ты никогда не узнаешь, почему

Но сейчас я пою тебе эту колыбельную

Мы бы повернули время вспять

Я бы набрался мужества и остановился

И удостоверился, что ты знаешь, кто ты

Ты наша — её и моя

Но время — это то, что мы никогда не сможем повернуть назад

Ошибки, которые мы совершаем

Обещания, которые мы нарушаем

Это то, с чем мы никогда не сможем справиться

И вот, я стою здесь

Надеюсь, ты сможешь понять

Дело не в тебе, всё дело в нас

Ты ни в чём не виновата

Наша маленькая малышка

Ты была совершенством; и такой и остаёшься

И эта колыбельная — для тебя

«Колыбельная, — раздаётся голос по радио, — уже возглавляет чарты, певец и его невеста организовали международный поиск всех девочек, родившихся двадцать второго января пять лет назад...»

По моим щекам безмолвно текут слёзы. Увидев это Маккенна молча обхватывает моё лицо ладонями и стирает большими пальцами влажные дорожки.

— Что мы будем делать, когда её найдём? — срывается, мой голос, и я судорожно сглатываю. — Мы не можем забрать её у её настоящих родителей. Но мы не можем не попытаться каким-то образом стать частью её жизни.

— Мы сделаем всё, что она захочет, — обещает он, и смотрит на меня своими волчьими глазами. Как и всегда.

КОНЕЦ

ЧИТАЙТЕ БОЛЬШЕ КНИГ КЭТИ ЭВАНС У НАС НА КАНАЛЕ: https://t.me/bookinfashion

Notes

[

←1

]

Викс найквил (Vicks NyQuil) - марка лекарств, отпускаемых без рецепта, производимых компанией Procter&Gamble, предназначенных для облегчения различных симптомов обычной простуды.

[

←2

]

прим: Поцелуй Пандоры (англ)

[

←3

]

Вымышленный персонаж романа британской писательницы Доди Смит 1956 года «Сто один далматинец». Круэлла похищает щенков-далматинцев Понго, намереваясь превратить их в меховые шубы. Она предпочитает снимать шкуру со щенков, потому что их мех тоньше и мягче.

[

←4

]

Tit – сокращённо от Летитта, и одновременно означает «женская грудь», сиська.

[

←5

]

Seven minutes in heaven (семь минут в раю или семь минут в чулане) - это игра на вечеринках с поцелуями. Выбираются два человека, которые отправляются в чулан или другое тёмное замкнутое пространство и в течение семи минут делают всё, что им заблагорассудится.

[

←6

]

Герои фильма 1992г. «Дра́кула», снятого Фрэнсисом Фордом Копполой по мотивам одноимённого романа ирландского писателя Брэма Стокера.

[

←7

]

Низкокалорийный лёгкий освежающий летний коктейль.

[

←8

]

Carry on wayward son (Kansas, 1976 г.) – эта композиция звучит в финале каждого сезона сериала «Сверхъестественное» (кроме 1 сезона).

[

←9

]

There’ll be peace when you are done – строчка из песни Carry on wayward son, Kansas.

[

←10

]

Комедийная пьеса Уильяма Шекспира. Главные герои - Катерина и Петручио. Петручио пытается «приручить» Катерину, то есть утвердить свою власть в их браке и преодолеть её горячее сопротивление играть роль его жены.

[

←11

]

Чиха́ние.

[

←12

]

Mash-up - это своеобразный микс из нескольких песен

[

←13

]

Слова из песни Like a Virgin – Madonna, 1984

[

←14

]

Слова из песни Take Me Over - Cut Copy, 2010

[

←15

]

Слова из песни Cherry Pie – Warrant, 1990

[

←16

]

Слова из песни Miss Independent - Ne-Yo, 2008

[

←17

]

Слова из песни I Believe in You - Kylie Minogue, 2005

[

←18

]

Слова из песни Beautiful – Akon, 2009

[

←19

]

Слова из песни You found me – The Fray, 2008

[

←20

]

Слова из песни Your song - Elton John, 1970

[

←21

]

Слова из песни Fuckin’ Perfect - P!nk, 2010

[

←22

]

Чугунный шар весом до трёх тонн, который вешают на стрелу экскаватора, используют для сноса строений.