Джей Ти Джессинжер БЕЗЖАЛОСТНЫЕ СУЩЕСТВА Серия «Королевы & Монстры» #1

Новый взрывной роман о любви, лжи и одержимости от автора бестселлеров Джей Ти Джессинжер.

Перевод:  Лена

Редактор: Ms. Lucifer

Вычитка:  Квазар

Посвящение

Посвящается Джею – моему персональному яду.

Плейлист

“Desperado” Rhianna

“Beautiful Girl” Junge Junge

“My Oh My” Camila Cabello

“Black Magic” Jaymes Young

“Is This Love?” James Arthur

“Superposition” Young the Giant

“Infinity” Jaymes Young

“Fall For You” Leela James

“Don’t Give Up on Me” Andy Grammar

“All Over Again” Leela James

“Rise Up” Andra Day

Любовь – это яд. Сладкий яд, да, но он всё равно убьёт тебя.

~ Джордж Р. Р. Мартин

1 Нат

— Прости. Я просто больше не в состоянии это делать. Очевидно, что я единственный, кто пытается.

Голос на другом конце провода мрачен. Я знаю, что Крис говорит мне правду. Он действительно сожалеет, что у нас ничего не получается. Но это не удивительно. Я знала, что так произойдёт. Если бы только у меня было достаточно энергии, чтобы заботиться о нём.

Однако, если бы это было так, мы бы не оказались в такой ситуации.

— Отлично. Я поняла. Тогда, наверное, ещё увидимся.

В последовавшей за этим короткой паузе он переходит от сожаления к раздражению.

— И это всё? Это всё, что ты собираешься сказать? Мы встречаемся уже два месяца, и всё, что я получаю, это «увидимся»?

Он хочет, чтобы я расстроилась, но на самом деле я чувствую облегчение. Хотя, конечно, я не могу произнести этого вслух.

Стоя у кухонной раковины, я смотрю в открытое окно, на маленький огороженный дворик за стеклом. Снаружи светло и солнечно, в воздухе витает свежий запах осени – типичный сентябрьский день на озере Тахо.

Идеальное время года для свадьбы.

Я отбрасываю эту неприятную мысль в сторону и возвращаюсь к разговору.

— Я не знаю, что ещё ты хочешь от меня услышать. Ты тот, кто бросает меня, помнишь?

— Да, и я думал, что у тебя будет более сильная реакция, чем эта. — Его тон становится сухим. — Наверное, мне следовало знать.

Крис неплохой парень. Он не вспыльчивый, как последний парень, с которым я пыталась встречаться, и не плаксивый прилипала, как тот, что был до него. Он на самом деле очень хороший.

Думаю, я попытаюсь свести его со своей подругой Мэрибет. Они были бы милой парой.

— У меня просто много работы, вот и всё. У меня действительно нет времени вкладываться в отношения. Я знаю, ты понимаешь.

Снова пауза, на этот раз чуть дольше.

— Ты учишь рисовать пальцами шестиклассников.

Я ощетинилась от его тона.

— Я преподаю искусство.

— Ага. Группе двенадцатилетних подростков. Я не пытаюсь тебя обидеть, но у тебя не такая уж высокострессовая работа.

У меня нет сил спорить с Крисом, поэтому я молчу. Он воспринимает это как сигнал к продолжению лобовой атаки.

— Знаешь, мои друзья предупреждали меня о тебе. Они сказали, что я не должен встречаться с кем-то с историей вроде твоей.

Моей «историей». Прехорошенький способ высказать невысказанное.

Для девушки, у которой пропал жених за день до их большой церковной свадьбы пять лет назад; у меня в целом не так уж и много багажа, сколько груза прошлого. Чтобы взять меня на абордаж, нужно обладать недюжинной уверенностью.

— Надеюсь, мы сможем остаться друзьями, Крис. Я знаю, что я не идеальна, но…

— Тебе нужно жить своей жизнью, Нат. Мне очень жаль, но это должно быть сказано. Ты живёшь в прошлом. Все это знают.

Я знаю, что это правда. Я вижу взгляды.

Кингс-Бич – обалденный маленький пляжный городок на северном берегу озера с населением около четырёх тысяч человек. Даже после всех этих лет иногда кажется, что каждый из них всё ещё молится за меня по ночам.

Когда я не отвечаю, Крис выдыхает.

— Это вышло неправильно. Я не имел в виду…

— Да, верно. Всё в порядке. Слушай, если ты не против, давай просто распрощаемся сейчас. Я имела это в виду, когда сказала, что хотела бы остаться друзьями. Ты хороший парень. Без обид, ладно?

Через мгновение Крис решительно говорит:

— Конечно. Никаких обид. Никаких чувств в любом случае, я знаю, что это твоя специальность. Береги себя, Нат.

Крис отключается, оставляя меня слушать мёртвый воздух.

Я вздыхаю, закрывая глаза.

Он ошибается насчёт того, что у меня нет чувств. У меня гамма самых разных чувств. Тревога. Усталость. Депрессия низкого уровня. Непоколебимая меланхолия в сочетании с нежным отчаянием.

Понимаете? Я не тот эмоциональный айсберг, в котором меня обвиняют.

Я вешаю трубку обратно на рычаг на стене. Телефон тут же звонит снова.

Я колеблюсь, не зная, хочу ли я ответить или начать пить, как делаю каждый год в этот день в это время, но решаю, что у меня есть ещё десять минут или около того, которые нужно убить, прежде чем я начну ежегодный ритуал.

— Алло?

— Ты в курсе, что случаи шизофрении резко возросли на рубеже двадцатого века, когда заводить кошек в качестве домашних питомцев стало обычным делом?

Это моя лучшая подруга, Слоан. Она просто не заинтересована в том, чтобы начинать разговор как все, и это одна из многих причин, по которым я её люблю.

— И вообще, что у тебя за претензии к кошкам? Это патология.

— Это мохнатые маленькие серийные убийцы, которые могут заразить тебя амебоподобными паразитами, обитающими в их экскрементах, но я сейчас не об этом.

— К чему ты клонишь?

— Я подумываю завести собаку.

Пытаясь представить себе отчаянно независимую Слоан с собакой, я бросаю взгляд на Моджо, дремлющего в луче солнечного света на полу в гостиной. Это чёрно-подпалая овчарка, сотня фунтов любви в лохматой шерсти, с хвостом, похожим на пёрышко, который постоянно виляет.

Мы с Дэвидом спасли его, когда ему было всего несколько месяцев. Сейчас ему семь, но ведёт себя так, будто ему семьдесят. Я никогда не видела, чтобы собака так много спала. Я думаю, что Моджо отчасти ленивец.

— Ты же знаешь, что тебе каждый день придётся собирать его или её какашки, верно? И выгуливать? И купать? Это как иметь ребёнка.

— Вот именно. Это будет хорошей практикой, когда у меня появятся дети.

— С каких это пор ты думаешь завести детей? Ты даже не в состоянии сделать так, чтобы твоё комнатное растение не загнулось.

— С тех пор, как сегодня утром я увидела эту глыбу мужественности в Sprouts. Мои биологические часы начали бить, как Биг-Бен. Высокий, смуглый, красивый… И ты же знаешь, как я обожаю щетину, — вздыхает Слоан. — Она была эпической.

Я улыбаюсь, представляя, как она пялится на парня в продуктовом магазине. Эта ситуация обычно происходит наоборот. Занятия йогой, которые она ведёт, всегда посещает очень много наполненных надеждами одиноких людей мужского пола.

— Эпическая щетина. Хотела бы я на это посмотреть.

— Это как лёгкая щетина, появляющаяся на лице у мужчин к концу дня, только на стероидах. У него был такой пиратский вид. Это то слово? В любом случае, он источал такой преступно опасный флёр. Настоящий красавец. Рав-вр.

— Красавец, да? Не похож ни на кого из местных. Должно быть, турист.

Слоан издаёт стон.

— Мне следовало спросить его, нужен ли ему кто-то, кто готов показать ему достопримечательности!

Я смеюсь.

— Достопримечательности? Вот как ты теперь называешь свои сиськи.

— Не завидуй. Есть причина, по которой их называют активами. Мои сисечки отработали немало бесплатных напитков для меня, тебе ли не знать. — Слоан на мгновение замолкает. — Кстати, давай сегодня пойдём к «Даунриггерс».

— Не могу, извини. У меня есть планы.

— Ч-т... Я знаю, какие у тебя планы. Пришло время всё изменить. Положить начало новой традиции.

— Пойти напиться, вместо того чтобы остаться дома?

— Вот именно.

— Я пас. Блевать на публике – это не для меня.

Слоан усмехается.

— Я точно знаю, что тебя никогда в жизни не рвало. У тебя нулевой рвотный рефлекс.

— Это очень странно знать такое обо мне.

— Здесь нет никаких секретов, детка. Мы были лучшими подругами ещё до того, как у нас с тобой оволосился лобок.

Я сухо отвечаю:

— Как трогательно. Теперь я вижу карточку «Холлмарк».

Слоан игнорирует меня.

— Кроме того, плачу-то я. Это должно понравиться твоему внутреннему Мистеру Скруджу.

— Ты хочешь сказать, что я дешёвка?

— Вещественное доказательство «А»: в прошлом году ты вручила мне подарочный сертификат на стейк-хаус за двадцать долларов на Рождество.

— Это была шутка!

— Хм. ― Она не кажется убеждённой.

— Ты должна передать его кому-то другому, я уже говорила тебе об этом. Это вещь. Это забавно.

— Да, если твоя лобная доля была повреждена в ужасной автомобильной аварии, это забавно. Для остальных из нас, с нормально функционирующим мозгом, это не так.

Делаю большой и драматичный вздох.

— Отлично. В этом году я куплю тебе кашемировый свитер. Довольна?

— Я заеду за тобой через пятнадцать минут.

— Нет. Сегодня я никуда не пойду.

Она твёрдо отвечает:

— Я не позволю тебе сидеть дома на очередной годовщине твоего репетиционного ужина, которого никогда не было, и тратить впустую шампанское, которое ты должна была выпить на свадебном приёме.

Слоан оставляет остальное невысказанным, но это всё равно тяжело повисает в воздухе между нами.

Сегодня исполняется пять лет с тех пор, как пропал Дэвид.

Если человек объявлен пропавшим без вести в течение пяти лет в штате Калифорния, он считается умершим в юридическом смысле слова. Даже если пропавшие люди всё ещё где-то там, во всех смыслах и целях, они находятся на глубине шести футов под землёй.

Это веха, которой я так боялась.

Я отворачиваюсь от окна и красивого солнечного пейзажа за стеклом.

На мгновение я думаю о Крисе. Я помню горечь в его голосе, когда он сказал, что я живу в прошлом… и как все это знают.

Все, включая меня.

Я тихо говорю:

— Хорошо. Заедешь за мной через пятнадцать минут.

Слоан взволнованно вскрикивает.

Я вешаю трубку, прежде чем успеваю передумать, и иду переодеваться в юбку.

Если я собираюсь напиться на публике, то, по крайней мере, буду хорошо выглядеть, делая это.

~

«Даунриггерс» – это непринуждённое место прямо на озере, с круглой террасой и захватывающим видом на Сьерру с одной стороны и озеро Тахо с другой.

Закат сегодня будет прекрасным. Солнце уже превратилось в огненно-оранжевое светило, опускающееся низко над горизонтом. Слоан и я располагаемся внутри рядом с окном, что позволяет нам видеть и воду, и бар, который переполнен людьми. Большинство из тех, кого я знаю.

В конце концов, я прожила здесь всю свою жизнь.

Как только мы садимся, Слоан наклоняется ко мне через стол и шипит:

— Смотри! Это он!

Я в замешательстве оглядываюсь по сторонам.

— Кто он?

— Пират! Он сидит в конце бара!

— Парень с эпической щетиной? — Я поворачиваюсь и вытягиваю шею, чтобы оглядеть толпу. — Который из них…

Это всё, что я успеваю произнести, прежде чем замечаю его, занимающего значительную часть стойки бара, из-за чего барный стул под ним кажется изобретённым для карликов. Первое впечатление ни с чем не спутаешь.

Широкие плечи. Взъерошенные тёмные волосы. Твёрдая челюсть, которая уже несколько недель не знала прикосновения бритвы. Чёрная кожаная куртка в паре с чёрными джинсами и парой чёрных берцев – всё выглядит как-то одновременно дорогим и потрёпанным, небрежно поношенным. Массивные серебряные кольца украшают большой и средний пальцы правой руки.

Одно из них похоже на печатку. Другое украшает череп.

Тёмные очки скрывают его глаза.

Мне кажется странным носить солнцезащитные очки в помещении. Как будто незнакомцу есть что скрывать.

— Я не столько за пирата, сколько за рок-звезду. Или главу банды байкеров. Он выглядит так, словно пришёл прямиком со съёмочной площадки сериала «Сыны Анархии». Десять баксов на то, что он – наркоторговец.

— Какая разница? — шепчет Слоан, глядя на него. — Он может быть Джеком Потрошителем, и я всё равно позволю ему кончить мне на грудь.

— Шлюшка, — любовно произношу я.

Она отмахивается.

— Поэтому мне нравятся опасные альфа-самцы с энергетикой большого члена. Не суди.

— Тогда иди и делай свой ход. Я возьму чего-нибудь выпить и понаблюдаю из-за кулис, чтобы убедиться, что он не вытащит нож.

Я жестом подзываю официанта. Он вздёргивает подбородок и улыбается, показывая, что подойдёт, как только сможет.

— Нет, это слишком отчаянно. Я не гоняюсь за мужчинами, какими бы горячими они ни были. Это недостойно, — произносит Слоан.

— Если ты не кокер-спаниель, то то, как ты пыхтишь и пускаешь слюни в его сторону, уже само по себе недостойно. Иди и свяжи этого жеребца, пастушка. Я иду в туалет.

Я встаю и направляюсь в женский туалет, оставляя Слоан в нерешительности кусать губы. Или, может быть, это похоть.

Я не спеша пользуюсь туалетом и мою руки, проверяя помаду на губах в зеркале над раковиной. Этот оттенок ало-красной помады называется «Сладкий яд». Не знаю, почему накрасилась ей, так как я почти никогда больше не пользуюсь косметикой, но я полагаю, что не каждый день твой пропавший жених становится юридически мёртвым, так что какого черта.

О, Дэвид. Что с тобой случилось?

Внезапная волна отчаяния обрушивается на меня.

Прислонившись к краю раковины, чтобы успокоиться, я закрываю глаза и медленно, прерывисто выдыхаю.

Я давно не испытывала такого сильного горя. Обычно это чувство похоже на беспокойное бурление, которое я научилась игнорировать. Тупая боль за грудиной. Вопль боли внутри моего черепа, который я могу приглушить, пока он не станет почти тихим.

Почти, но не совсем.

Люди говорят, что время лечит все раны, но эти люди – придурки.

Такие раны, как у меня, не заживают. Я только что научилась контролировать кровотечение.

Приглаживая рукой волосы, я делаю несколько глубоких вдохов, пока не чувствую себя более уверенно. Я быстро подбадриваю себя, приклеиваю на лицо улыбку, затем рывком открываю дверь и выхожу.

И тут же врезаюсь в огромный и неподвижный объект.

Я отшатываюсь, спотыкаюсь и теряю равновесие. Прежде чем успеваю упасть, большая рука тянется и хватает меня за плечо, чтобы придержать.

— Осторожнее. — Голос приятный, хрипловатый. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что смотрю на своё отражение в солнцезащитных очках.

Это пират. Тот самый наркоторговец. Чувак с энергетикой большого члена и эпической щетиной.

Треск чего-то, похожего на электричество, пробегает по моей спине.

У него массивные плечи. Он массивный. Когда сидел, он выглядел большим, но прямо сейчас – он гигант. В нём роста не меньше ста девяносто пяти сантиметров. Под два метра точно. Да, два, я не знаю, но мужчина смехотворно высокий. Викинг.

Меня никогда нельзя было назвать миниатюрной, но этот парень заставляет меня чувствовать себя положительно изящной.

Он пахнет, как дегустационные оттенки дорогого каберне: кожа, сигарный дым, намёк на лесную хвою.

Я уверена, что моё сердце бьётся так сильно, потому что я чуть не приземлилась на задницу.

— Мне так жаль. Я не смотрела, куда иду. — Почему я извиняюсь? Это он стоял прямо за чёртовой дверью уборной.

Он не отвечает. Но и не отпускает мою руку, не улыбается. Мы стоим молча, ни один из нас не двигается, пока не становится очевидно, что он не собирается убираться с моего пути.

Я приподнимаю брови и смотрю на него.

— Извините, пожалуйста.

Парень наклоняет голову. Даже не видя его глаз, я могу сказать, как внимательно он изучает меня.

Как раз в тот момент, когда это становится странным, он убирает свою руку с моей. Не говоря больше ни слова, мужчина толкает дверь мужского туалета и исчезает внутри.

Нервничая, я хмуро смотрю на закрытую дверь, прежде чем вернуться к Слоан. Я нахожу её с бокалом белого вина в руке и ещё одним, ожидающим меня.

— Твой пират только что зашёл в туалет, — говорю я, опускаясь на стул. — Если ты поторопишься, то сможешь поймать его на выходе, чтобы по-быстрому перепихнуться в тёмном углу коридора, прежде чем он отвезёт тебя обратно в «Чёрную жемчужину» для дальнейшего опустошающе пьянящего перепиха.

Слоан делает большой глоток вина.

— Ты имеешь в виду изнасилование. И ему это неинтересно.

— Откуда ты знаешь?

Она поджимает губы.

— Он прямо сказал мне об этом.

Я в шоке. Это беспрецедентно.

— Нет!

— Да. Я бочком подошла к нему со своей лучшей версией Джессики Рэббит, сунула свои сисечки ему в лицо и спросила, не хочет ли он угостить меня выпивкой. Его ответ? «Не интересуюсь». И он даже не взглянул на меня!

Качая головой, я делаю глоток вина.

— Что ж, решено. Он гей.

— Мой гей-радар говорит, что он натурал аки стрела, детка, но спасибо за вотум поддержки.

— Значит, глубоко женат.

— Пфф. Ни единого шанса. Он совершенно не одомашнен.

Я думаю о том, какой аромат источал мужчина, когда я врезалась в него возле туалета, о мускусе чистых сексуальных феромонов, исходящих от него волнами, и решаю, что она, вероятно, права.

У льва, бродящего по Серенгети, нет жены. Он слишком занят охотой за чем-то, во что можно вонзить клыки.

Официант подходит, чтобы принять наш заказ. Когда он уходит, мы со Слоан проводим несколько минут, болтая ни о чём важном, пока она не спрашивает меня, как идут дела с Крисом.

— Ох. Ему. Хм…

Она бросает на меня неодобрительный взгляд.

— Ты не…

— Прежде чем ты начнёшь показывать пальцем, это он порвал со мной.

— Не уверена, что ты понимаешь это, но мужчина ожидает, что в конечном итоге у него будет секс с женщиной, с которой он встречается.

— Не будь такой саркастичной. Я ничего не могу поделать, если двери моего лона закрыты для него.

— Если ты в ближайшее время не засунешь член туда, то оно тебе больше не понадобится. Ты больше никогда не сможешь заниматься сексом.

Меня это устраивает. Моё либидо исчезло вместе с моим женихом. Но мне нужно отвлечь Слоан, прежде чем этот разговор превратится в сеанс терапии.

— Всё равно ничего бы не вышло. Крис думает, что кошки так же умны, как и люди.

Она выглядит потрясённой.

— Скатертью дорога.

Зная, что это изменит её настроение, я улыбаюсь.

— Я думаю свести его с Мэрибет.

— Твоей коллегой? Та, которая одевается как амишка?

— Она не амишка. Она школьная учительница.

— Она учит тому, как взбивать масло и обслуживать багги?

— Нет, преподаёт естественные науки. Но она увлекается квилтингом. И у неё пять кошек.

Содрогнувшись, Слоан поднимает свой бокал в тосте.

— Это брак, заключённый на небесах.

Я чокаюсь своим бокалом о её.

— Пусть они живут долго и счастливо с трихобезоаром в радости.

Мы выпиваем. Я выпиваю свой бокал вина до дна, зная, что Слоан наблюдает за мной.

Когда я ставлю пустой бокал обратно на стол и жестом приглашаю официанта принести ещё один, она вздыхает. Слоан тянется через стол и сжимает мою руку.

— Я люблю тебя, ты же знаешь.

Зная, к чему это приведёт, я смотрю в окно на озеро.

— Я думаю, что вся та капуста, которую ты потребляешь, нарушила нормальную работу твоего мозга.

— Я беспокоюсь.

— Тебе и не нужно. Я в полном порядке.

— Ты не в порядке. Ты выживаешь. Есть разница.

И именно поэтому мне следовало остаться дома.

Тихим голосом я говорю:

— Прошло два года, прежде чем я смогла сесть за руль, не думая: «Что, если я не нажму на тормоз на этом повороте? Что, если я наткнусь прямо на эту кирпичную стену?» Ещё через год после этого я перестала гуглить «безболезненные способы самоубийства». Затем минул ещё один, прежде чем меня перестало беспрестанно пробивать на слёзы. Только в последние несколько месяцев я могу войти в комнату, не сканируя её автоматически в поисках его лица. Я живу с призраком человека, с которым, как я думала, состарюсь, с удушающим грузом вопросов, на которые никогда не будет ответа, и сокрушительной виной за то, что последнее, что я ему сказала, было: «Если ты опоздаешь, я убью тебя».

Я отворачиваюсь от окна и смотрю на Слоан.

— Итак, учитывая все обстоятельства, простое выживание – это победа.

— О, дорогая, — бормочет Слоан с сияющим взглядом.

Я сглатываю внезапный комок в горле. Она снова сжимает мою руку, а затем говорит:

— Знаешь, что нам нужно?

— Электрошоковая терапия?

Отпустив мою руку, она откидывается на спинку стула, качая головой.

— Ты и твой чёрный юмор. Я хотела сказать гуакамоле.

— Ты платишь? Потому что гуакамоле здесь стоит десять баксов за две столовые ложки, и я слышала, что я гонюсь за дешевизной.

Слоан нежно улыбается мне.

— Это один из твоих многочисленных недостатков, но идеальные люди по природе своей скучны.

— Хорошо, но я предупреждаю тебя прямо сейчас, я не ела с самого завтрака.

— Детка, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы держать руки на безопасном расстоянии, когда ты ешь. Помнишь, как мы разделили миску попкорна, пока смотрели «Дневник памяти»? Я чуть не потеряла палец.

— Я не могу дождаться, когда мы состаримся и у тебя будет слабоумие. Эта твоя фотографическая память – самая плохая.

— Почему это у меня будет слабоумие? Это ты отказываешься есть овощи!

— Я собираюсь съесть несколько пюрированных авокадо. Разве это не считается?

— Авокадо – это фрукт, гений.

— Он зелёный, не так ли?

— Да.

— Тогда это овощ.

Слоан качает головой.

— Ты безнадёжна.

— Полностью с тобой согласна.

Мы обмениваемся улыбками. В этот момент я случайно бросаю взгляд на противоположную сторону ресторана.

Сидя в одиночестве за столиком, спиной к окну, с пинтой пива в руке, незнакомец, с которым я столкнулась у туалета, смотрит на меня.

Поскольку мужчина снял тёмные очки, на этот раз я вижу его глаза.

Они глубокого, насыщенного карего цвета а-ля «Гиннесс стаут», широко посажены под суровой линией лба в окружении густых чёрных ресниц. Сфокусированный на мне с поразительной интенсивностью взгляд этих глаз неподвижен. Он смотрит, не моргая.

Но, о, каким же тёмным кажется огонь в глубине этих глаз.

2 Нат

— Земля вызывает Натали. Алло, Натали.

Я отрываю взгляд от странно мощной ловушки глаз незнакомца и возвращаю своё внимание к Слоан. Она смотрит на меня, приподняв брови.

— Что? Извини, я не расслышала, что ты сказала.

— Да, я знаю, потому что ты была слишком занята переглядками с прекрасным чудовищем, которое втоптало в грязь эго твоей лучшей подруги.

Взволнованная, я усмехаюсь.

— На земле нет мужчины, который мог бы сокрушить твоё эго. Оно сделано из того же материала, который NASA использует на космических кораблях, чтобы они не сгорели при входе в атмосферу.

Накручивая прядь своих тёмных волос, Слоан улыбается.

— В точку. Кстати, он всё ещё смотрит на тебя.

Я ёрзаю на стуле. Почему у меня горят уши, я не знаю. Я не из тех, кого смущает красивое лицо.

— Может быть, я напоминаю ему кого-то, в кого он был влюблён.

— Или, может быть, ты идиотка.

Но это не так. В его взгляде не было вожделения. Это было больше похоже на то, как если бы я была должна ему круглую сумму денег.

Официант возвращается с очередной порцией для нас, и Слоан заказывает порцию гуакамоле с чипсами. Как только официант оказывается вне пределов слышимости, она вздыхает.

— О нет. А вот и Диана Майерс.

Диана – городская сплетница. У неё, наверное, мировой рекорд по многоговорению.

Разговор с ней подобен пытке водой: он продолжается и продолжается, как если бы вода продолжала капать и капать, пока, в конце концов, вы не сломаетесь и не потеряете рассудок.

Не потрудившись поздороваться, Диана отодвигает пустой стул от стола позади нас, садится рядом со мной и наклоняется, окутывая меня ароматом лаванды и нафталина.

Приглушённым голосом она говорит:

— Его зовут Кейдж. Разве это не странно? Как собачья клетка(англ. cage значит «клетка». Имя главного героя пишется как Kage), но первая буква «К». Не знаю, я просто думаю, что это очень странное имя. Если, конечно, ты не участник какой-то музыкальной группы. Или не участвуешь в подпольных боях на деньги. Как бы то ни было, в моё время у человека было респектабельное имя, например, Роберт, Уильям, Юджин или что-то в этом роде…

— О ком мы говорим? — перебивает Слоан.

Пытаясь выглядеть беззаботной, Диана несколько раз дёргает головой в направлении, где сидит незнакомец. Её шелковистые пепельные кудри при этом дрожат.

— Аквамен, — произносит она театральным шёпотом.

— Кто?

— Человек у окна, похожий на актёра из фильма «Аквамен». Как… его… там. Брутальный парень, который женат на девушке, которая вела «Шоу Косби».

— Ты говоришь о Джейсоне Момоа?

— Вот именно, — говорит Диана, кивая. — Об этом самоанце.

Слоан закатывает глаза.

— Он гаваец.

Диана выглядит озадаченной.

— Разве это не одно и то же?

Благодарная тому, что мой бокал вина полон, я делаю большой глоток.

— Неважно, — говорит Диана. — Я хочу сказать, что все они большие загорелые люди. Довольно красивые по туземным меркам. Конечно, вы не можете доверять этим островным типам. Они привыкли жить свободно, как цыгане, бродить в своих потрёпанных фургонах и никогда не носить обувь. Мне просто так жаль детей, которых растят как диких зверей. Представьте себе!

Интересно, что бы Диана сделала, если бы я вылила свой бокал вина на её отвратительную завивку? Наверное, завизжит, как испуганный шпиц.

Представлять это странно приятно.

Тем временем она всё ещё продолжает говорить.

— ...очень, очень странно, что он заплатил наличными. Только люди, которые держат такое количество наличности под рукой, ничего хорошего не замышляют. Не хотят, чтобы правительство знало об их местонахождении, что-то в этом роде. Как они это называют? Жить вне системы? Да, есть такое выражение. Всё время в бегах, живя вне системы, прячась на виду, в любом случае, нам придётся внимательно следить за этим человеком, Кейджем. Следить очень пристально, имейте в виду, тем более что он живёт по соседству с тобой, дорогая Натали. Убедись, что все двери закрыты, а жалюзи опущены. Никогда нельзя быть слишком предусмотрительной.

Я выпрямляюсь на стуле.

— Подожди, что? Живёт по соседству?

Диана смотрит на меня, как на дурёху.

— Ты что, не слушала? Он купил дом рядом с твоим.

— Я не знала, что этот дом выставлен на продажу.

— Он и не был выставлен. По словам Салливанов, этот человек, Кейдж, недавно просто постучал в их дверь и сделал им предложение, от которого они не могли отказаться. С портфелем, набитым деньгами, не меньше.

Я перевожу взгляд на Слоан в удивлении.

— Кто платит за дом наличными? — кудахчет Диана. — Понимаете? Всё это чрезвычайно странно.

— Когда они съехали? Я даже не знала, что они съезжали!

Диана поджимает губы, глядя на меня.

— Не пойми меня неправильно, дорогуша, но ты действительно живёшь в каком-то пузыре. Конечно, нельзя винить тебя за то, что ты не в своей тарелке, учитывая, через что тебе пришлось пройти.

Жалость. Нет ничего хуже.

Я сердито смотрю на Диану, но прежде чем я успеваю хлопнуть в ответ умным замечанием о том, что собираюсь проделать с её уродливой завивкой, Слоан прерывает:

— Значит, горячий богатый незнакомец будет жить по соседству. Счастливая ты сучка.

Диана цокнула:

— О нет, я бы не сказала, что ей повезло. Я бы вообще так не сказала! Вы не можете отрицать, что он похож на преступника, и если есть кто-то, кто хорошо разбирается в людях, то это, конечно же, я. Я уверена, вы согласитесь со мной. Вы, конечно, помните, что это я…

— Прошу прощения, дамы.

Официант прерывает Диану, благослови его господь. Он ставит миску с гуакамоле на стол, ставит рядом корзинку с чипсами тортилья и улыбается:

— Вы сегодня будете только выпивку и закуски, или хотите, чтобы я принёс вам меню блюд на сегодняшний ужин?

— Предпочитаю испить свой ужин до дна, спасибо.

Слоан бросает на меня кислый взгляд, а затем говорит официанту:

— Нам нужно меню, пожалуйста.

Я добавляю:

— И ещё по одному кругу.

— Конечно. Сейчас вернусь.

Как только он уходит, Диана снова встаёт, нетерпеливо поворачиваясь ко мне.

— Хочешь, я позвоню шефу полиции, чтобы он распорядился и патрульная машина приехала ночью, чтобы проведать тебя? Мне ненавистна мысль о том, что ты совсем одна и уязвима в этом доме. Такая трагедия, что с тобой всё это приключилось, бедняжка.

Диана похлопывает меня по руке.

Я хочу ударить её в горло.

— А теперь, когда этот неприятный криминальный элемент поселился по соседству, о тебе действительно стоит позаботиться. Это меньшее, что я могу сделать. Твои родители были самыми близкими друзьями до того, как уехали в Аризону, потому что твоему отцу нездоровилось. Высота в нашем маленьком райском уголке может быть трудным испытанием, когда мы становимся старше. Шесть тысяч футов над уровнем моря — это не для слабонервных, и, видит бог, здесь весьма засушливый климат…

— Нет, Диана, я не хочу, чтобы ты звонила в полицию, чтобы они присматривали за мной.

Диана выглядит оскорблённой моим тоном.

— Не нужно обижаться, дорогая, я просто пытаюсь…

— Лезть в мои дела. Знаю. Спасибо, не надо.

Она обращается за поддержкой к Слоан, но не находит её.

— У Нат большая собака и не менее большая пушка. С ней всё будет в порядке.

Шокированная, Диана поворачивается ко мне.

— Ты держишь пистолет в доме? Боже мой, а что, если ты случайно застрелишься?

Глядя на неё, я невозмутимо говорю:

— Мне, должно быть, несказанно повезёт.

Слоан же говорит:

— На самом деле, раз уж ты здесь, Диана, может быть, ты могла бы принять участие в обсуждении, которое мы с Нат вели, когда ты пришла. Мы хотели бы получить независимое мнение по теме обсуждения.

Диана прихорашивается, приглаживая волосы.

— Ну, конечно! Как вы знаете, я обладаю довольно широким спектром знаний по различным вопросам. Спрашивай.

Это должно быть что-то хорошее. Я потягиваю вино, стараясь не улыбаться.

С невозмутимым лицом Слоан говорит:

— Анал. Да или нет?

Повисает ледяная пауза, затем Диана щебечет:

— О, смотрите, это Марджи Хауленд. Я не видела её целую вечность. Мне нужно поздороваться.

Она встаёт и спешит прочь, бросая на ходу «Пока!»

Глядя ей вслед, я сухо говорю:

— Ты же понимаешь, что в течение двадцати четырёх часов весь город будет думать, что мы сидели здесь и обсуждали плюсы и минусы анального секса, верно?

— Никто не слушает эту грубую старую летучую мышь.

— Она лучшая подруга администратора школы.

— Полагаешь, тебя уволят с формулировкой «моральная распущенность»? Ты практически монашка.

— Сильно преувеличиваешь?

— Не-а. За последние пять лет ты встречалась с тремя парнями, ни с одним из которых у тебя не было секса. По крайней мере, если бы ты была монахиней, у тебя был бы секс с Иисусом.

— Я не думаю, что это так работает. Кроме того, у меня много секса. С моей подругой – рукой. И моими друзьями на батарейках. Отношения просто слишком сложная штука.

— Я с трудом полагаю, что твои короткие, бесполые, бесчувственные связи можно назвать отношениями. Ты должна трахнуться с парнем, чтобы это соответствовало требованиям. И, может быть, почувствуешь что-то к нему.

Я пожимаю плечами.

— Если бы я встретила того, кто мне понравился, то наверняка.

Слоан пристально смотрит на меня, зная, что моя проблема с мужчинами связана не столько с тем, что я не встречаюсь с кем-то, с кем общаюсь, сколько с тем, что я вообще не могу ни с кем общаться. Но она даёт мне передышку и переводит тему.

— Кстати, о сексе, твой новый сосед вон там смотрит на тебя так, словно ты его следующая еда.

— В буквальном смысле. И не в самом хорошем смысле этого слова. Рядом с ним большие белые акулы кажутся дружелюбными существами.

— Не будь такой негативисткой. Черт, он чертовски горяч. Тебе так не кажется?

Я сопротивляюсь удивительно сильному желанию повернуться и посмотреть в ту сторону, куда смотрит Слоан, и вместо этого делаю ещё один глоток своего вина.

— Он не в моём вкусе.

— Детка, этот парень – типаж каждой женщины. Не пытайся лгать мне и говорить, что ты не слышишь, как стонут твои яичники.

— Дай мне минуту, чтобы отдышаться. Меня бросили всего полчаса назад.

Слоан фыркает:

— Да, и ты кажешься по-настоящему расстроенной из-за этого. Следующее оправдание?

— Напомни мне ещё раз, почему ты моя лучшая подруга?

— Потому что я потрясающая, это же очевидно.

— Хм. Присяжные всё ещё не пришли.

— Послушай, почему бы тебе просто не побыть немного хорошей соседкой, не подойти и не представиться? Затем пригласить его на экскурсию по твоему дому. В частности, по твоей спальне, где мы втроём будем исследовать наши сексуальные фантазии, накрывшись Астроглайдом и слушая, как Ленни Кравиц поёт «Пусть миром правит любовь».

— О, теперь ты собираешься стать би ради меня?

— Не ради тебя, дурочка. Ради него.

— Пожалуй, мне понадобится гораздо больше вина, прежде чем я начну развлекаться идеей секса втроём.

— Ну, просто подумай об этом. И если всё получится, мы могли бы перевести это в плоскость тройничка в долгосрочной перспективе.

— Что, черт возьми, такое «тройничок»?

— Это то же, что и парные игры, но с участием трёх людей.

Я пристально смотрю на неё:

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.

Слоан улыбается, зачерпывая гуакамоле на чипсину.

— Ага, но это выражение на твоём лице почти так же бесценно, как у Дианы.

Официант возвращается с меню и ещё Шардоне. Час спустя мы уничтожили два блюда с энчиладой с креветками и столько же бутылок вина.

Слоан незаметно рыгает, прикрываясь рукой.

— Я думаю, мы должны поехать на такси домой, детка. Я слишком пьяна, чтобы вести машину.

— Согласна.

— Кстати, я остаюсь у тебя на ночь.

— Тебя не приглашали.

— Я не позволю тебе завтра проснуться одной.

— Я буду не одна. Со мной будет Моджо.

Слоан жестом просит официанта принести наш счёт:

— Если ты не уйдёшь домой со своим новым горячим соседом, ты останешься со мной, сестрёнка.

Это было небрежно сделанное замечание, потому, что она, очевидно, знает, что я не собираюсь уходить с таинственным и смутно враждебным Кейджем, но мысль о том, что Слоан будет беспокоиться обо мне весь завтрашний день, чтобы убедиться, что я не перережу себе вены в годовщину моей не состоявшейся свадьбы, настолько удручает, что это ломает мой кайф, как будто мне на голову вылили ушат ледяной воды.

Я бросаю взгляд на его столик.

Незнакомец разговаривает по мобильному телефону. Вернее, не разговаривает, просто слушает, время от времени кивая. Он поднимает глаза и ловит мой взгляд.

Наши взгляды пересекаются.

Моё сердце подскакивает к горлу. Странное и незнакомое сочетание возбуждения, напряжения и страха заставляет прилив тепла подниматься по моей шее.

Слоан права. Тебе стоит быть дружелюбной. Вы будете соседями. В чём бы ни заключалась его проблема, она не может быть связана с тобой. Не принимай всё так близко к сердцу.

У бедняги, наверное, просто был плохой день.

Всё ещё глядя на меня, он что-то бормочет в трубку, а затем вешает её.

— Сейчас вернусь, — говорю Слоан.

Я встаю, пересекаю ресторан и подхожу прямо к его столику.

— Привет. Я Натали. Могу я присоединиться к вам? — Мне не нужен его ответ до того, как я усаживаюсь.

Незнакомец молчит, просто пристально смотрит на меня своими тёмными, непроницаемыми глазами.

— Мы с моей подругой выпили слишком много вина, и мы не можем безопасно добраться домой. Обычно это не было бы проблемой. Мы бы взяли такси и забрали её машину завтра. Но она только что сказала мне, что, если я не уйду отсюда с вами, она проведёт ночь в моём доме. Затем должна последовать длинная история о том, почему я не хочу, чтобы это произошло, но я не буду утомлять вас подробностями. И прежде чем вы спросите, отвечу: «Нет, я обычно не требую, чтобы меня подвозили совершенно незнакомые люди». Но мне сказали, что вы купили дом по соседству со мной на Стилхед, так что я подумала, что убью двух зайцев одним выстрелом и попрошу вас об одолжении подвезти меня домой, так как это будет вам по пути.

Его взгляд опускается на мои губы. Мускул на его челюсти напрягается, но мужчина ничего не говорит.

О нет. Он думает, что я к нему пристаю.

Чувствуя себя ужасно неловко, я добавляю:

— Клянусь, это не подкат. На самом деле я просто хочу, чтобы меня подвезли домой. И ещё, гм... добро пожаловать в наш город.

Он о чём-то мысленно спорит сам с собой, пока я сижу и смотрю на него с колотящимся сердцем, зная, что совершила ужасную ошибку.

Когда мужчина наконец заговаривает, его голос низкий и грубый.

— Прости, принцесса. Если ты ищешь рыцаря в сияющих доспехах, ты ищешь не в том грёбаном месте.

Он резко встаёт, ударяясь о стол, и уходит, оставляя меня сидеть одну в компании только с моим жгучим унижением.

Тогда всё в порядке. Думаю, в будущем я не буду заглядывать к тебе, чтобы одолжить чашку сахара. Щёки пылают, я возвращаюсь к нашему столику.

Слоан смотрит на меня с недоверием.

— Что только что произошло?

— Я спросила его, не подвезёт ли он меня домой.

Слоан моргает, один раз, медленно. Когда она приходит в себя от изумления, спрашивает:

— И?

— И он ясно дал понять, что предпочёл бы, чтобы его член был зажат дверцей машины. Мы готовы выдвигаться?

Слоан встаёт, берёт свою сумочку, висящую на спинке стула, и качает головой.

— Ух ты. Он отказал нам обеим. Возможно, ты права насчёт того, что он женат. — Когда мы направляемся к входной двери, Слоан задумчиво добавляет: — Может быть, он просто стеснительный.

Или, может быть, он окажется серийным убийцей и избавит меня от страданий.

Хотя, наверное, нет. Я не настолько удачлива.

3 Кейдж

Это не должно иметь значения, что она сногсшибательна, но это имеет значение. Она так экстравагантно красива, что я чуть не рассмеялся вслух, когда увидел её.

Я был готов ко всему, кроме этого. Это меня удивило.

А я ненавижу сюрпризы. Обычно, когда меня застают врасплох, кто-то начинает истекать кровью.

Но теперь я знаю. В следующий раз, когда я увижу её, то буду готов. Я не позволю этому лицу или этим ногам, либо этим невероятным глазам отвлечь меня от того, зачем я пришёл сюда.

И эти волосы тоже. Я никогда не видел таких блестящих и чёрных волос. Они похожи на волосы сказочных принцесс. Мне хотелось погрузить руки в эту густую, сияющую массу волн, откинуть её голову назад и…

Твою же мать.

Я знаю, что лучше не смешивать бизнес с удовольствием. Мне просто нужно сосредоточиться и сделать то, ради чего я сюда приехал.

Если бы только она не была так чертовски красива.

Я не люблю ломать красивые вещи.

4 Нат

Я проснулась утром с пульсирующей головной болью и храпящим Моджо в районе моего лица.

— Боже, пёс, — бормочу я, тыча пальцем в его пушистую грудь. — Ты не мог бы быть немного потише? У мамочки похмелье.

В ответ Моджо ворчит, зарывается поглубже в подушку и издаёт смачный пердящий звук, от которого может содраться краска со стен.

Я перекатываюсь на спину и вздыхаю, задаваясь вопросом, не натворила ли я что-то ужасное в прошлой жизни. Иногда я думаю, что это единственное логичное объяснение дерьмовому реалити-шоу моего существования.

Когда звонит телефон, я поворачиваюсь в сторону тумбочки, пока моя рука не накрывает сотовый. Я нажимаю кнопку ответа, но не успеваю даже поздороваться, как Слоан что-то бормочет мне в ухо.

— Я всё поняла. Он вдовец.

— Что? Кто?

— Не тупи. Тебе ведь известно кто. Жеребец, который отказал двум самым горячим красоткам на Западном побережье, потому что… — Слоан делает паузу для придания драматического эффекта. — Он в трауре!

В мире Слоан единственная законная причина, по которой парень не интересуется ею, – это если он гей, женат, у него проблемы с мозгами или его жена недавно умерла. Совсем недавно. Например, где-то с неделю. Я также думаю, что она втайне верит, что при достаточном воздействии её чар мужчина в любой из этих ситуаций всё равно придёт в себя.

Хотела бы я иметь такую уверенность.

Я провожу языком по зубам и молюсь, чтобы материализовалась фея-крёстная и принесла мне воды и аспирина. С кружкой пива.

— Почему ты звонишь мне так рано, бессердечная ведьма?

Слоан смеётся.

— Не рано, сейчас десять часов. Я уже провела два занятия йогой, позавтракала и перебрала свой гардероб. И ты обещала, что это ты позвонишь мне, помнишь?

Не знаю, видимо, я не помню из-за выпитого белого вина за ужином… и всего красного вина после того, как я вернулась домой. Слава богу, я не приложилась к бурбону.

Пока не приложилась. У меня ещё целый день впереди.

— Почему я обещала, что позвоню тебе?

Наступает напряжённая пауза.

— Мы же несём твоё платье в секонд-хэнд под названием «Второе дыхание».

О боже.

Всхлипывая, я закрываю лицо рукой и закрываю глаза, как будто это поможет мне спрятаться.

— Даже не думай придумывать отговорок. Мы отправляем твоё свадебное платье на свалку, Нат. Сегодня. Ты должна вытащить эту штуку из дома. Оно преследовало тебя достаточно долго, — твёрдо говорить мне Слоан.

Я бы обвинила её в излишнем драматизме, но «преследовало» – правильное слово. Проклятая тварь появляется в моих снах, гремя цепями и исходя стонами. Я не могу пройти мимо шкафа, где оно хранится, не почувствовав мороза на коже. Платье приняло некое потустороннее присутствие, и не совсем дружелюбное.

— Хорошо. — Мой голос падает. — Но... что, если…

— Пожалуйста, не говори этого.

Некоторое время мы сидим молча, пока Слоан не смягчается.

— Если Дэвид когда-нибудь вернётся, ты купишь себе другое платье.

Я сильно прикусываю губу. Иметь подругу, которая так хорошо тебя знает, – это одновременно и благословение, и большое, жирное проклятие.

Когда молчание затягивается, Слоан начинает нервничать.

— Послушай. Оно для тебя представляет плохую ци. В нём слишком много негативной энергии. Слишком много болезненных воспоминаний. Если в будущем тебе понадобится другое платье, ты купишь новое. Ты не наденешь то, которое заставляет тебя плакать каждый раз, когда ты на него смотришь. Верно? — Когда я колеблюсь, она громко повторяет: — Верно?

Я делаю тяжёлый вздох так сильно, что мои губы хлопают.

— Отлично. Да. Ты права.

— Конечно, права. А теперь прими душ, оденься и забрось немного еды в желудок. Я буду через час.

Я бормочу:

— Да, мамочка.

— Не дерзи мне, юная леди, или ты окажешься у меня под домашним арестом.

— Ха.

— И я заберу все твои электронные устройства, —  хихикает Слоан. — Особенно те, что с вибрацией.

— Ты ужасна, подруга, — произношу я без запинки.

— Ты поблагодаришь меня позже. Ты, скорее всего, даже не в состоянии испытать оргазм с настоящим пенисом, потому что долбила своё влагалище всеми этими электронными штуковинами. Твоя киска похожа на стройплощадку.

— Я вешаю трубку.

— Не забудь поесть!

Я отключаюсь, не удостаивая её ответом. Мы обе знаем, что сегодня утром меня ждёт жидкий завтрак.

Пять лет. Как я выжила так долго, без понятия.

Выбираюсь из постели, принимаю душ и одеваюсь. Когда я направляюсь на кухню, нахожу Моджо, лежащего перед холодильником, словно он большой мохнатый ковёр, причём это скалящийся ковёр.

— Тебе нужно пописать перед завтраком, приятель?

Он пыхтит и стучит хвостом, но не двигается, демонстрируя своё расположение.

У собаки мочевой пузырь размером с надземный бассейн. Если бы он не был таким твёрдым, я бы подумала, что у него одна или обе ноги полые для того, чтобы он мог там хранить всю свою мочу.

— Вот и завтрак.

После того, как я накормила Моджо и вывела на задний двор, чтобы он мог сходить по нужде и порезвиться в кустах, а именно – погоняться за белками, мы возвращаемся внутрь. Он занимает своё обычное место на ковре в гостиной и быстро засыпает, в то время как я делаю себе лёгкий коктейль мимоза.

Я не могу делать то, что собираюсь делать, без спиртного.

Эта идея пришла мне в голову, когда я сидела на заднем дворе и смотрела, как Моджо мочится на куст. Это глупо, я знаю, но если сегодня последний день, когда у меня будет моё свадебное платье, мне нужно примерить его в последний раз. Своего рода последнее прощание. Символический шаг в моё будущее.

Я почти надеюсь, что оно мне больше не по размеру. Поднимать призраков из могил может быть опасно.

Мои руки не начинают дрожать, пока я не оказываюсь стоять напротив закрытой двери шкафа в гостевой комнате.

«Хорошо, Нат. Мужайся. Женщина, вставай. Что угодно. Просто… — я делаю глубокий вдох. — Возьми себя в руки. Ты должна быть спокойна к тому времени, как Слоан приедет сюда, или она сорвётся».

Не обращая внимания на то, как странно, что я разговариваю сама с собой вслух, делаю большой глоток мимозы, ставлю бокал с шампанским на комод и осторожно открываю дверцы шкафа.

Так вот оно что... Пухлый чёрный чехол для одежды, в котором хранится память обо всех моих потерянных мечтах. Это саркофаг, нейлоновая гробница на молнии, а внутри – мой погребальный саван.

Ух ты, как темно. Пей до дна, кайфоломщица.

Я проглатываю остатки мимозы. Мне требуется ещё несколько минут, чтобы перестать расхаживать и заламывать руки, прежде чем я набираюсь смелости, чтобы расстегнуть мешок для хранения одежды. Когда я это делаю, содержимое с подобием вздоха вываливается наружу.

Я смотрю на платье. Слёзы застилают мне глаза.

Это красивое, это дурацкое проклятое платье. Это великолепное, сшитое на заказ облако шелка, кружев и жемчуга, самая дорогая вещь, которая у меня когда-либо была.

Самая любимая и ненавистная одновременно.

Я быстро раздеваюсь до одних трусиков, затем снимаю платье с вешалки и вступаю в пышную юбку. Натянув её на бёдра, я стараюсь не обращать внимания на то, как быстро бьётся моё сердце. Я натягиваю бретельки через голову, затем протягиваю руку за спину, чтобы застегнуть всё это великолепие.

Затем я медленно подхожу к зеркалу в пол на противоположной стороне комнаты и смотрю на себя.

Платье без рукавов с глубоким вырезом, открытой спиной приталенного силуэта. Всё оно усеяно кружевами и украшено крошечными жемчужинами и кристаллами. Юбка принцессы украшена шлейфом в тон. Длинная фата висит в шкафу в отдельном мешке, но у меня не хватает смелости собрать весь наряд воедино. Просто надеть платье само по себе достаточно травматично.

Как и тот неприятный факт, что оно сидит не идеально.

Нахмурившись, я сжимаю несколько дюймов свободной ткани вокруг талии.

Я похудела с тех пор, как в последний раз надевала его на последнюю примерку за две недели до свадьбы. Начнём с того, что я никогда не была пышкой, но только сейчас я понимаю, что слишком худая.

Дэвид не одобрил бы то, как выглядит теперь это тело. Он всегда поощрял меня больше есть и больше тренироваться, чтобы больше походить на Слоан.

Я забыла, как сильно это ранило мои чувства до этого момента.

Я медленно поворачиваюсь налево и направо, погружённая в воспоминания и загипнотизированная тем, как кристаллы ловят свет и сверкают, пока звук дверного звонка не выводит меня из оцепенения.

Это Слоан. Она слишком рано.

Мой первый инстинкт – сорвать платье и виновато запихнуть его обратно в шкаф. Но потом мне приходит в голову, что увидеть меня в нём — и увидеть меня спокойной — лучший способ убедить её, что со мной всё в порядке. Что ей не нужно так бдительно следить за мной.

Я имею в виду, если я могу справиться с этим, я, вероятно, смогу справиться с чем угодно, верно?

Я кричу в сторону входной двери:

— Входи!

Затем спокойно стою перед зеркалом и жду.

Входная дверь открывается и закрывается. Шаги эхом разносятся по гостиной, затем останавливаются.

— Я здесь, наверху!

Шаги возобновляются. Слоан, должно быть, в сапогах, потому что, судя по звуку, лось топает по моему дому.

Я провожу руками по лифу платья, ожидая увидеть голову Слоан, просунувшуюся в дверь. Но голова, которая возникает в дверном проёме, не её.

Задыхаясь, я поворачиваюсь и в ужасе смотрю на Кейджа.

Его тело занимает весь дверной проём. Он снова во всём чёрном, кожаная куртка и джинсы, армейские ботинки в тон. В его больших руках пакет, коричневая коробка, запечатанная скотчем.

На его лице застыло выражение плохо скрываемого удивления.

Чуть приоткрыв рот, Кейдж смотрит на меня. Его горячий взгляд скользит вверх и вниз по моему телу. Он с шумом выдыхает.

Чувствуя себя так, словно меня застукали за мастурбацией на кухонном полу, я закрываю грудь руками и кричу:

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Ты велела мне войти.

Боже, этот голос. Этот богатый, хрипловатый баритон. Если бы я не была так напугана, я могла бы подумать, что он очень сексуальный.

— Я думала, это кто-то другой!

Немигающий взгляд Кейджа снова обшаривает меня с головы до ног, сосредоточенный и напряжённый, как лазер. Он облизывает губы.

По какой-то причине я нахожу этот простой жест одновременно сексуальным и угрожающим.

Его голос падает до рычания:

— Ты выходишь замуж?

На меня могло накатить смущение, удивление или подействовал тот факт, что этот человек был так груб со мной прошлой ночью, но внезапно я просто бешусь. Мой голос дрожит от ярости, а лицо горит, я делаю шаг по направлению к нему.

— Не твоё дело. Что ты здесь делаешь?

По какой-то причине мой гнев забавляет его. Намёк на улыбку появляется на его губах, а затем быстро исчезает. Кейдж жестикулирует с коробкой в руках.

— Курьер оставил это на моём крыльце. Посылка адресована тебе.

— А?

Теперь я ещё больше взволнована. Он ведёт себя как дружелюбный сосед. Судя по его вчерашнему выступлению, я бы ожидала от Кейджа, что он подожжёт коробку и вышвырнет её через заднюю ограду, а не доставит её мне лично в руки.

Мой пузырь гнева сдувается.

— Отлично. Спасибо. Ты можешь просто оставить её на комоде.

Когда Кейдж не двигается и просто стоит, уставившись на меня, я складываю руки на груди и смотрю прямо на него.

После мгновения жгучей неловкости, Кейдж пренебрежительно указывает рукой на моё платье.

— Тебе оно не идёт.

Чувствую, как мои глаза в прямом смысле выпучиваются, но мне всё равно.

— Прошу прощения, что?

— Слишком вычурное.

Кейджу повезло, что я не надела фату, потому что я бы обернула её вокруг его шеи и задушила его ею.

— На будущее, если вдруг увидишь женщину в свадебном платье, единственное, что можно сказать ей, – это то, что она выглядит прекрасно.

— Ты прекрасна, — последовал жёсткий ответ. — Но это не имеет никакого отношения к этому вычурному грёбаному платью.

После этого Кейдж захлопывает рот. У меня же возникает отчётливое чувство, что он сожалеет о своих словах.

Затем он топает к комоду, бросает коробку на него и уходит, оставляя меня с открытым ртом в шоке, с колотящимся сердцем.

Когда входная дверь захлопывается, я всё ещё стою там, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло.

Через несколько мгновений я слышу странный шум. Это повторяющийся звук, приглушенный бум-бум-бум, как будто кто-то выбивает грязный ковёр метлой. Я подхожу к окну и выглядываю, пытаясь определить, откуда доносится звук.

Вот тогда я его и замечаю.

Улица, на которой я живу, идёт под уклон, поднимаясь на несколько футов от одного участка к другому. С высоты открывается вид на соседний двор, так что с того места, где я стою, я могу прекрасно видеть всё, что происходит за забором соседнего дома. У меня также есть чёткий обзор на происходящее в гостиной.

Шторы обычно задёрнуты, но сейчас они открыты.

В центре комнаты на тяжёлой металлической раме висит боксёрская груша, на которой боксёры отрабатывают удары. Похоже, это единственная мебель в комнате.

И сейчас яростные удары по ней наносит не кто иной, как Кейдж.

Он снял рубашку. Я стою, застыв на месте, наблюдая, как Кейдж снова и снова колотит по груше, наблюдая, как он ударяет и танцует, смотря, как все мышцы его верхней части тела пульсируют.

Наблюдая, как его татуировки двигаются и изгибаются с каждым ударом.

Кейдж практически весь покрыт ими – грудь, спина и обе руки. Пресс же девственно чист, за что я благодарна, потому что это позволяет ясно видеть его подтянутый, мускулистый живот.

То, что он оттачивает его скрупулёзно, очевидно. Кейдж в невероятной физической форме. Также очевидно, что он в ярости из-за чего-то и вымещает её на этом бедном тренажёре.

Если только что-то не произошло за те шестьдесят секунд, что прошли с тех пор, как он вышел из моей двери, то, чем бы он ни был взбешён, явно имеет ко мне прямое отношение.

Кейдж наносит последний удар по мешку, затем отступает назад и издаёт разочарованный рык. Он стоит, тяжело дыша, разминая, сжимая и разжимая руки, пока случайно не поворачивается и не смотрит в окно.

Наши взгляды пересекаются.

Я никогда не видела такого взгляда, как у него. В его глазах так много тьмы, что это пугает.

Я делаю глубокий вдох и невольно делаю шаг назад. Моя рука приподнимается к горлу. Мы стоим так – пристально глядя друг на друга, ни один из нас не двигается – пока он не разрушает чары, подходя к окну и задёргивая шторы.

Когда Слоан прибывает двадцать минут спустя, я всё ещё стою на том же месте, уставившись на окно гостиной Кейджа с задёрнутыми шторами, прислушиваясь к тому, как он бьёт кулаками по боксёрской груше – бум-бум-бум.

5 Нат

— Я же говорила, что он вдовец. Это единственное логическое объяснение.

Я и Слоан обедаем. Мы уже забросили платье в комиссионный магазин. Теперь склонились над тарелками с салатом, пережёвывая мою встречу с Кейджем, чтобы попытаться найти в ней смысл.

— Значит, ты думаешь, что он увидел меня в платье и…

— Съехал с катушек, — заканчивает Слоан, кивая. — Оно напомнило ему о его покойной жене. Черт, это, должно быть, произошло недавно.

Набив полный рот салата, она на мгновение задумывается.

— Наверное, поэтому Кейдж и переехал в город. Где бы он ни жил раньше, это слишком напоминало ему о ней. Боже, интересно, как она умерла?

— Вероятно, в результате несчастного случая. Он молод – как ты думаешь? Чуть за тридцать?

— Самое большее до тридцати пяти. Возможно, они были женаты не очень долго.

Слоан издаёт сочувственный звук.

— Бедняга. Не похоже, что он хорошо это переживает.

Я чувствую укол тревоги из-за того, как я обошлась с ним сегодня утром. Я была так смущена, что меня застукали в свадебном платье, и так удивлена, увидев Кейджа вместо Слоан, что, боюсь, я была немного стервозной.

— Так что же было в коробке, которую он принёс?

— Принадлежности для рисования. Масла и кисти. Странно то, что я не помню, чтобы заказывала их.

Слоан смотрит на меня со смесью сочувствия и надежды.

— Значит ли это, что ты работаешь над новым произведением?

Избегая её испытующего взгляда, я ковыряюсь в салате.

— Я не хочу сглазить, говоря об этом.

Больше похоже на то, что я не хочу выдумывать ложь, но, если я скажу Слоан, что всё ещё не рисую, но каким-то образом заказала себе художественные принадлежности, не помня, как это делала, она отвезёт меня прямо с обеда в кабинет психотерапевта.

Возможно, Диана Майерс была права: я живу в пузыре. В большом, пушистом пузыре отрицания, который отделил меня от мира. Я медленно, но верно теряю связь с реальной жизнью.

Слоан произносит:

— О, детка, я так рада! Это большой прогресс, шаг вперёд!

Когда я поднимаю глаза, Слоан буквально вся лучится от счастья за меня. Теперь я чувствую себя полной задницей. Мне придётся нанести немного краски на пустой холст, когда я вернусь домой, просто чтобы меня не грызло чувство вины.

— И в комиссионном магазине ты тоже очень преуспела. Ни слезинки на глазах. Я очень горжусь тобой.

— Значит ли это, что я могу заказать ещё один бокал вина?

— Ты уже большая девочка. Ты можешь делать всё, что захочешь.

— Хорошо, потому что Это Всё Ещё Тот Самый, Который Нельзя Упоминать, и я надеюсь отключиться к четырём часам.

Это тот самый день, когда пять лет тому назад я должна была идти к алтарю.

Слава богу, сегодня суббота, иначе мне пришлось бы писать объяснительную, если бы я валялась в отключке, а от меня за версту несло спиртным, и это посреди урока.

Слоан отвлекается от какого-то неодобрительного заявления, которое она собиралась сказать, на чирикающий звук своего мобильного. Пришло сообщение.

Она достаёт из сумки телефон, смотрит на него и улыбается.

— О, да, большой мальчик.

Потом она смотрит на меня, и её лицо вытягивается. Она качает головой и начинает печатать.

— Я скажу ему, что нам нужно перенести встречу.

— Кто он? Что перенести?

— Это Ставрос. Мы должны были встретиться сегодня вечером. Я забыла.

— Ставрос? Ты встречаешься с греческим судоходным магнатом?

Слоан перестаёт печатать и закатывает глаза.

— Нет, девочка, он – тот красавчик, о котором я тебе рассказывала. — Когда я тупо смотрю на Слоан, она настаивает: — Помнишь, ну, тот, кто пришёл на мой урок йоги в обтягивающих серых спортивных штанах без нижнего белья, чтобы все могли видеть идеальные очертания его члена?

Я выгибаю бровь, уверенная, что запомнила бы это.

— О, да ладно. Я тебе всё о нём рассказала. У него есть дом прямо на озере. Триста футов частного пляжа. Технарь. Что-нибудь из этого припоминаешь?

У меня в голове ноль мыслей, но я всё равно киваю.

— Верно. Ставрос. Серые спортивные штаны. Припоминаю.

Она вздыхает.

— Но не выглядишь припоминающей.

Мы смотрим друг на друга через стол, пока я не спрашиваю:

— Как рано начинается болезнь Альцгеймера?

— Не так рано. Тебе ещё нет и тридцати.

— Может быть, это опухоль мозга.

— Это не опухоль мозга. Ты просто вроде как… — Слоан морщится, не желая ранить мои чувства, — выпала из реальности.

Значит, болтушка Диана была права. Застонав, я кладу локти на стол и опускаю голову на руки.

— Я сожалею об этом.

— Тут не о чем сожалеть. Ты пережила серьёзную травму. Ты всё ещё переживаешь это. Нет правильного расписания для скорби.

Если бы только нашли тело, я могла бы двигаться дальше.

Мне так стыдно от этой мысли, что у меня горит лицо. Но уродливая правда заключается в том, что двигаться дальше некуда.

Самое худшее в пропавшем человеке, которого так и не нашли, – это то, что те, кого они оставляют, не могут по-настоящему оплакать его или её. Их родственники застряли в вечных сумерках неведения. Не в состоянии поставить точку, не в состоянии должным образом горевать, они существуют в своего рода оцепенелом подвешенном состоянии. Будто многолетники зимой, дремлющие под мёрзлой землёй.

Это вопросы без ответов, которые вас беспокоят. Ужасные «что если», которые грызут вашу душу голодными зубами по ночам.

Он мёртв? Если да, то как это произошло? Страдал ли он? Как долго?

Он вступил в секту? Его похитили? Начал новую жизнь где-нибудь в другом месте?

Он один в лесу, живёт за счёт даров земли?

Он ударился головой и забыл, кто он такой?

Он когда-нибудь вернётся?

Список бесконечен. Односторонние, открытые вопросы и ответы, которые повторяются по зацикленной траектории каждый час бодрствования, за исключением того, что вы разговариваете только с самим собой, не находя ответов на свои бесконечные вопросы.

Для таких людей, как я, нет ответов. Есть только жизнь в анабиозе. Существует только медленное и устойчивое ожесточение вашего сердца.

Но будь я проклята, если позволю своей лучшей подруге закаменеть, очерстветь вместе со мной.

Я поднимаю голову и твёрдо говорю:

— Ты пойдёшь на это свидание с парнем в серых спортивках.

— Нат…

— Нет причин, по которым мы с тобой обе должны быть несчастными. Конец дискуссии.

Слоан смотрит на меня прищуренными глазами, пока не вздыхает и не качает головой.

— Мне это не нравится.

— Тяжело. А теперь напиши своему мальчику-игрушке, что у вас будет свидание, и заканчивай обедать.

Я делаю вид, что доедаю салат, как будто у меня аппетит жвачного животного, потому что Слоан чем-то похожа на заботливую бабушку: ей всегда становится лучше, когда она видит, как я ем.

Наблюдая за мной, она сухо говорит:

— Я знаю, что ты делаешь.

Отвечаю Слоан, набивая рот салатом.

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду.

Закатывая глаза к потолку, Слоан медленно вздыхает. Затем она удаляет всё, что печатала на своём мобильном, и начинает всё сначала. Она отправляет сообщение и бросает телефон обратно в сумочку.

— Счастлива?

— Ага. И я хочу получить полный отчёт утром.

Звуча как глава гестапо, она требует:

— Что ты собираешься делать сегодня вечером, если ты не со мной?

Я быстро соображаю.

— Побалую себя ужином «У Майкла».

«У Майкла» – это небольшой стейк-хаус в высококлассном казино на невадской стороне озера, куда богатые туристы отправляются играть и тратить свои кровные. Стейк-хаус расположен как раз над казино, так что вы можете смотреть сверху вниз на всех, кто играет в кости и блэкджек, пока вы набиваете своё брюхо филе миньон по завышенным ценам. На самом деле я не могу себе этого позволить на свою зарплату, но как только это вылетает из моего рта, я с нетерпением начинаю ждать этого события.

Если наблюдать за тем, как я ем, заставляет Слоан чувствовать себя лучше, то для меня облегчение приносит наблюдение за тем, как другие люди принимают плохие решения.

Она спрашивает:

— В одиночку? Единственные люди, которые едят в одиночестве, – психопаты.

— Ну, спасибочки огромное. Есть ещё какие-нибудь маленькие жемчужины ободрения, которыми ты бы желала со мной поделиться?

Слоан неодобрительно поджимает губы, но молчит, так что я знаю, что сорвалась с крючка.

Теперь мне просто нужно придумать, что надеть.

~

Когда я прихожу в заведение «У Майкла» в шесть часов, я уже в приятном предвкушении.

Я взяла такси, чтобы мне не пришлось садиться за руль, потому что мой план на этот вечер состоит в том, чтобы заказать самую дорогую бутылку шампанского в меню — к черту, я запишу её на кредитную карточку — и хорошенько надраться.

Без свадебного платья в доме я чувствую себя намного легче. Как будто я отпустила что-то тяжёлое, за что держалась слишком уж долго. Я порылась в глубине своего шкафа и вытащила ещё одно платье, которое я никогда не ношу, но за которым не тянется столь долгий шлейф прошлого. Это красное шёлковое облегающее платье, которое умудряется льстить моей фигуре и смотрится при этом не так уж вычурно.

Я надела к нему босоножки с ремешками и золотым каблуком, прибавила кучку тонких золотых браслетов и дополнила образ небрежной причёской, чтобы, как я надеюсь, выглядеть в стиле бохо-шик. Прикосновение Сладкого Яда к моим губам завершает образ.

Кто знает?  Может быть, я найду-таки общий язык с кем-нибудь, с кем познакомлюсь в баре.

Я смеюсь над этой мыслью, потому что она кажется такой нелепой.

Метрдотель усаживает меня за красивый столик в углу комнаты. Позади меня огромный аквариум, а справа этажом ниже – казино. Мне также хорошо видна остальная часть ресторана, которая в основном заполнена пожилыми парами и несколькими молодыми людьми, которые выглядят так, как будто они на первом свидании.

Я заказываю шампанское и устраиваюсь в кресле, довольная, что это была хорошая идея. Я не могу быть такой угрюмой на публике, как дома, делясь макаронами с сыром с Моджо и оплакивая свои старые фотографии со времён помолвки.

Моего удовлетворения хватает всего на две минуты, прежде чем вижу его, сидящего в одиночестве за столиком в другом конце ресторана, курящего сигару и потягивающего виски из своего стакана.

— Вы, должно быть, шутите, — бормочу я.

Словно услышав мои слова, Кейдж поднимает голову и ловит мой взгляд.

Тпру. Это был мой желудок.

Я посылаю ему натянутую улыбку и отвожу взгляд, извиваясь. Хотела бы я знать, почему зрительный контакт с этим человеком кажется таким интуитивным. Как будто каждый раз, когда я встречаюсь с ним взглядом, он тянется к моему животу, чтобы сжать мои кишки в своём большом кулаке.

Я забыла рассказать Слоан о его комментарии. «Ты прекрасна». О нём я старалась не думать весь день. О том, который сопровождался грубым тоном голоса и тем взглядом, промелькнувшим в его глазах, с которым я мельком знакома. Эта странная смесь напряжённости и враждебности, согретая тем, что я бы приняла за любопытство, если бы не знала лучше.

Я занята тем, что разглядываю пол казино, пока метрдотель не возвращается с улыбкой на лице.

— Мисс, джентльмен за столиком у стены просит вас присоединиться к нему за ужином.

Он жестом указывает туда, где сидит Кейдж, наблюдая за мной, как охотник смотрит на лань через прицел винтовки.

Моё сердце колотится, я колеблюсь, не зная, что делать. Было бы невежливо отказываться, но я едва знаю этого человека. То, что я знаю о нём, по меньшей мере, сбивает с толку.

И сегодня вечером. Почему я снова столкнулась с ним сегодня вечером?

Метрдотель улыбается ещё шире.

— Да, он сказал, что вы будете противиться его предложению, но он обещает вести себя подобающе.

Подобающе? Интересно, как это?

Прежде чем я успеваю это представить, метрдотель помогает мне встать со стула и ведёт под локоть через весь ресторан. Очевидно, у меня нет выбора в этом вопросе.

Мы подходим к столу Кейджа. Я с удивлением обнаруживаю, что он встал при нашем приближении. Кейдж не похож на человека, который стал бы возиться с такими формальностями.

Метрдотель отодвигает стул напротив, кланяется и отступает, оставляя меня неловко стоять, а Кейдж смотрит на меня горящими глазами.

— Пожалуйста, присаживайся.

Это его “пожалуйста”, которое, наконец, возымело надо мной действие. Я опускаюсь в кресло, сглатывая, потому что во рту внезапно пересохло.

Кейдж тоже садится. Через мгновение он говорит:

— Это платье.

Я поднимаю на Кейджа взгляд, готовясь к очередному оскорблению по поводу моего вычурного свадебного платья, но он смотрит сквозь полуопущенные ресницы на платье, которое на мне сейчас надето. Он, вероятно, также уверен, что оно отвратительно.

Смущаясь, я тереблю одну из бретелек.

— Оно не новое. Простое.

Взгляд тёмных глаз Кейджа загорается огнём, который он посылает мне, смотря на меня.

— Тебе идёт простой покрой. Совершенство не нуждается ни в каких украшениях, — говорит горячо Кейдж.

Хорошо, что я не держу стакан, потому что я бы его уронила.

Ошеломлённая, я смотрю на него. Кейдж смотрит в ответ так, словно готов ударить себя по лицу.

Очевидно, ему не по душе, когда он делает мне комплименты. Также очевидно, что Кейдж никогда не собирается их делать, они просто льются из него потоком.

Менее очевидно, почему он так злится на себя, когда это происходит.

Мои щёки пылают, я говорю:

— Спасибо. Это… наверное, самый приятный комплимент, который мне когда-либо делали.

Кейдж некоторое время водит языком по коренным зубам, затем делает большой глоток виски. Он ставит стакан обратно на стол с такой силой, что я подпрыгиваю.

Кейдж сожалеет о приглашении. Пора снять его с крючка.

— Было очень мило с вашей стороны пригласить меня к себе, но я вижу, что вы предпочли бы побыть в одиночестве. Так что спасибо вам за…

— Останься.

Прозвучало это как отрывистая команда. Когда я удивлённо моргаю, Кейдж смягчает её, пробормотав:

— Пожалуйста.

— Хорошо, но только если вы обещаете принять свои лекарства.

Он бормочет себе под нос:

— Она не лишена чувства юмора. Как неудобно.

— Неудобно для кого?

Кейдж просто смотрит на меня, не отвечая.

Что с этим парнем?

Метрдотель возвращается с бутылкой шампанского, которую я заказала, и двумя бокалами.

Слава богу. Я как раз собиралась начать грызть свою руку. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так неловко.

О, подождите-ка. Конечно, могу. Это было прошлым вечером, когда Прекрасный принц так элегантно отклонил мою просьбу подвезти меня домой. Или это было сегодня утром, когда он увидел меня в свадебном платье и выглядел при этом так, словно его вот-вот вырвет?

Уверена, что, если я дам ему ещё пять минут, у меня появится очередной пример на выбор.

Мы с Кейджем молчим, пока метрдотель откупоривает бутылку и разливает её содержимое по бокалам. Он сообщает нам, что наш официант скоро придёт, а затем исчезает, когда я заливаюсь шампанским, как будто участвую в конкурсе на поездку на Гавайи с расходами, покрываемыми за счёт организатора конкурса.

Когда я ставлю пустой стакан, Кейдж спрашивает:

— Ты всегда так много пьёшь?

Ах, да. Он же видел, как я пила вчера вечером. Прямо перед тем, как я, пошатываясь, подошла к его столу. Неудивительно, что Кейдж смотрит на меня с таким… чем бы это ни было.

— Нет, вообще-то, — говорю я, пытаясь выглядеть как леди, вытирая губы салфеткой. — Только два дня в году.

Кейдж приподнимает бровь, ожидая объяснений. В пепельнице рядом с его левым локтем сигара лениво выбрасывает в воздух клубы дыма.

А здесь вообще можно курить?

Как будто это могло его остановить.

Я отвожу взгляд от его тёмных глаз.

— Это долгая история.

Хотя я и не смотрю на Кейджа, его пристальное внимание – это сила, которую я физически ощущаю на своём теле. В животе. На моей коже. Я закрываю глаза и медленно выдыхаю, пытаясь успокоить нервы.

А потом — вините во всём тот факт, что я подшофе — я прыгаю со скалы прямо перед собой.

— Сегодня должен был быть день моей свадьбы.

После странно напряжённой паузы он подсказывает:

— Должен был?

Я прочищаю горло, зная, что мои щёки покраснели, но ничего не могу с этим поделать.

— Мой жених исчез. Это было пять лет назад. С тех пор я его не видела.

Какого чёрта, он всё равно скоро узнает от кого-нибудь. Диана Майерс, вероятно, уже отправила ему по почте написанное от руки эссе обо всём этом.

Когда Кейдж молчит, я смотрю на него. Он сидит совершенно неподвижно в своём кресле, не сводя с меня пристального взгляда. По его лицу невозможно что-либо прочесть, но в теле Кейджа появляется новое напряжение. Новая твёрдость в его и без того каменной челюсти.

И тут я вспоминаю, что он недавно овдовел. Мне пора засунуть свою ногу в рот.

Прижав руку к сердцу, я выдыхаю.

— О, мне так жаль. Это было легкомысленно с моей стороны.

Его брови насмешливо хмурятся. Очевидно, Кейдж не понимает, что я имею в виду.

— Из-за вашей… ситуации.

Кейдж наклоняется вперёд в своём кресле, складывает руки на столешнице и наклоняется ближе ко мне. Сверкая глазами, он тихо произносит:

— Что же это за ситуация?

Боже, этот парень такой страшный. Большой, горячий и очень страшный. Но в основном горячий. Нет, страшный.

Черт, кажется, я уже пьяна.

— Может быть, я ошибаюсь. Я просто предположила…

— Предположила что?

— Что, когда вы увидели меня в свадебном платье… что вы новичок в нашем городе и кажетесь очень, эм, немного, как бы это сказать? Не то чтобы злым, но скорее расстроенным? Что, возможно, вы, ах, возможно, страдаете от недавней потери…

Чувствуя себя жалкой, я замолкаю.

Его взгляд такой жёсткий и испытующий, что с таким же успехом Кейдж мог бы работать прожектором, который направляют на вас во время допроса. Затем выражение его лица проясняется, и он откидывается на спинку стула.

— Ты думала, что я женат.

В его тоне определённо слышится намёк на смех.

— Да. В частности, что вы вдовец.

— Я никогда не был женат. Никогда не был разведён. У меня нет мёртвой жены.

— Понимаю.

На самом деле не понимаю, ни черта, но что ещё я могу сказать? Так жаль, что мы с моей лучшей подругой – теоретики заговора – за обедом с такой одержимостью обсуждали тебя?

Нет. Я определённо не могу этого сказать.

Также в списке запрещённых тем: если у тебя нет мёртвой жены, почему ты взбесился, увидев меня в свадебном платье? Почему ты смотришь на меня так, словно хочешь сбить своей машиной, но поворачиваешься и говоришь мне такие красивые комплименты? А потом ненавидишь себя за то, что делаешь их?

И последнее, но не менее важное: что случилось с боксёрской грушей?

Не зная, что ещё сказать или сделать, я снова промокаю губы салфеткой.

— Ну что ж. Прошу прощения. В любом случае, это не моё дело.

Очень тихо Кейдж произносит:

— Не так ли?

Судя по его тону, так оно и есть. Теперь я ещё больше взволнована.

— Я имею в виду... нет?

— Это вопрос? — Слабая улыбка приподнимает уголок рта Кейджа. Его взгляд потеплел, и вокруг глаз собрались крошечные морщинки.

Подождите-ка, он что, издевается надо мной?

— Я не в настроении играть в игры, — произношу я ледяным тоном

Всё тем же низким, наводящим на размышления тоном он говорит:

— А я очень даже.

Его взгляд опускается на мои губы. Кейдж вонзает зубы в свою полную нижнюю губу.

Волной жар поднимается по моей шее к ушам, где и оседает, пульсируя.

Я хватаю бутылку шампанского и пытаюсь налить содержимое в свой бокал. Однако мои руки так сильно дрожат, что жидкость стекает по бокам бокала и падает на скатерть.

Кейдж забирает бутылку из моей руки, берет стакан и заканчивает наливать, всё это время с выражением, граничащим с ухмылкой.

Это не настоящая ухмылка, заметьте, потому что для этого потребовалась бы улыбка.

Кейдж протягивает мне бокал с шампанским.

— Спасибо, — говорю я, задыхаясь, и выпиваю содержимое одним махом.

Когда ставлю пустой стакан обратно на стол, его тон становится деловым.

— Я думаю, что мы начали не с той ноты. Давай начнём всё сначала.

О, послушай-ка, Кейдж ведёт себя разумно. Интересно, что он из себя представляет?

Кейдж протягивает руку, больше похожую на бейсбольную перчатку.

— Привет. Меня зовут Кейдж. Приятно познакомиться.

Чувствуя себя как в альтернативной вселенной, я просовываю свою руку в его, а затем сомневаюсь, что когда-нибудь получу её обратно, потому что она потерялась где-то в его тёплой, грубой, гигантской ладони.

Каково это – чувствовать эти руки на своём обнажённом теле?

— Кейдж? — слабо повторяю я, поражённая ярким мысленным образом того, как он проводит своими огромными руками по моей обнажённой плоти. Я краснею до кончиков пальцев ног. — Это ваше имя или фамилия?

— И то и другое.

— Конечно, как иначе. Привет, Кейдж. Я Натали.

— Приятно познакомиться, Натали. Могу я называть тебя Нат?

Я вижу, что Кейдж начинает демонстрировать хорошие манеры. И он всё ещё не отпускает мою руку. И я всё ещё не могу избавиться от этого образа, как Кейдж ласкает меня везде, пока я извиваюсь, стону и умоляю его о большем.

— Конечно.

Господи, пожалуйста, не дай ему заметить, что мои соски затвердели. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он этого не замечает. Какого черта я не надела лифчик?

Кейдж любезно говорит:

— Так чем ты зарабатываешь на жизнь, Нат?

— Я учитель. Преподаю ИЗО. В средней школе.

Я с тем же успехом могла бы сбежать из психбольницы. Дам тебе знать через минуту, сразу после того, как пульсация между ног утихнет, и кровь прильёт обратно к моей голове.

Что со мной не так? Мне даже не нравится этот парень!

— А ты?

— Я коллекционер.

Это меня удивляет. Он мог бы с тем же успехом сказать «наёмный убийца», и я бы просто кивнула.

— О. Антиквариат или что-то в этом роде?

Его давление на мою руку твердо и устойчиво. Взгляд Кейджа так же твёрд, когда он смотрит мне в глаза и отвечает.

— Не-а. Долги.

6 Нат

Очевидно, что за словами Кейджа скрывается некий скрытый смысл. Это не тот человек, который сидит за столом в колл-центре в наушниках и пристаёт к должникам по телефону, чтобы те оплатили просроченные счета по кредитным картам.

Я убираю свою руку из его ладони, но сохраняю зрительный контакт, чувствуя любопытство, дискомфорт и крайнее возбуждение. Это сбивающее с толку сочетание.

Стремясь казаться беспечной, произношу:

— Сборщик долгов. Это интересное направление работы. Так вот почему ты переехал на озеро Тахо? Для работы?

Откинувшись на спинку стула, Кейдж берёт сигару и задумчиво затягивается на мгновение, пристально глядя на меня, словно тщательно подбирает слова.

Наконец, Кейдж произносит:

— Предполагалось, что это будет рабочий визит.

— Но теперь всё изменилось.

Взгляд Кейджа снова опускается на мой рот. Его голос звучит хрипло.

— Без понятия.

Я наэлектризована. Все мои нервы встали на дыбы, буквально крича, и всё, что для этого потребовалось, – это чтобы этот темноглазый незнакомец посмотрел на меня определённым образом.

Определённым голодным, двойственным способом. Так голодающий человек смотрел бы на стейк, который он отчаянно желал бы отведать, даже понимая, что он ядовит.

Вспоминаю своё первое впечатление о Кейдже, когда увидела его вчера вечером в баре, и как я сказала Слоан, что он выглядит так, будто сошёл со съёмочной площадки «Сынов Анархии», и понимаю на клеточном уровне, что человек, сидящий напротив меня, – это тот, к кому обычные правила общества неприменимы.

Я также понимаю, что он опасен.

И что он хочет меня, но одновременно и не хочет.

И что я тоже хочу его, хотя и не должна.

Потому что люди, которые поднесут руку слишком близко к пасти льва, уйдут с окровавленным обрубком в том месте, где раньше у них была эта самая рука.

Подходит официант. Кейдж отсылает его прочь по-королевски пренебрежительным щелчком пальцев, не сводя с меня пристального взгляда.

Когда он уходит, Кейдж говорит:

— Итак, твой жених исчез. И в течение следующих пяти лет, в каждую годовщину того, что должно было стать днём твоей свадьбы, ты напиваешься.

— Звучит ещё ужаснее, когда ты произносишь это вслух. Мне следует тебя опасаться?

Мы смотрим друг на друга через стол. Тишина наэлектризована. Если его и удивил мой вопрос, то Кейдж никак этого не показывает.

Он тихо говорит:

— Что, если я скажу «да»?

— Я бы поверила тебе на слово и поехала бы отсюда прямо в ближайший полицейский участок. Ты говоришь «да»?

Кейдж колеблется.

— Большинство людей, которые меня знают, боятся.

Моё сердце колотится так сильно, что я удивляюсь, как Кейдж этого не слышит.

— Я хочу услышать «да» или «нет».

— Ты поверишь мне, если я скажу «нет»?

Я отвечаю мгновенно, не задумываясь.

— Да. Ты не из тех мужчин, которые прячутся за ложью.

Кейдж рассматривает меня пристальным взглядом в напряжённом молчании, медленно вращая сигару между большим и указательным пальцами. Наконец, Кейдж хрипло произносит:

— Ты такая чертовски красивая.

Дыхание, которое я задерживала, вырывается порывисто.

— Это не ответ.

— Скоро и до него доберёмся.

— Доберись до него уже быстрее.

На губах Кейджа появляется слабое подобие улыбки.

— Я уже говорил тебе, что я не рыцарь в сияющих доспехах...

— Между этим и тем, о чём я спрашивала, много миль.

— Ещё раз прервёшь меня, и я перекину тебя через колено прямо здесь и отшлёпаю твою идеальную задницу, пока ты не закричишь, — рычит Кейдж.

В устах любого другого подобное заявление — произнесённое таким жёстким, властным тоном — привело бы меня в ярость.

Но когда это произносит Кейдж, это почти заставляет меня громко стонать от желания.

Я прикусываю язык и пристально смотрю на него, не зная, кто из нас мне больше не нравится в данный момент.

Кейдж давит сигару в пепельнице, проводит рукой по тёмным волосам и облизывает губы. Затем качает головой, печально смеясь.

— Хорошо. Ты хочешь получить ответ? Вот он.

Кейдж смотрит мне в глаза, смех затихает, пока челюсть не становится твёрдой, губы не превращаются в тонкую ниточку, а взгляд в тлеющий жар.

— Нет. Тебе не нужно меня бояться. Даже если бы я хотел причинить тебе боль, я бы этого не сделал.

Я удивлённо приподнимаю брови.

— Почему-то звучит не так обнадеживающе.

— Прими это или уходи. Но это правда.

Официант возвращается, ухмыляясь. Не отводя от меня взгляда, Кейдж рычит на него:

— Посмей явиться ещё раз, когда тебя не зовут, и я всажу пулю тебе в башку.

Я никогда не видела, чтобы парень так быстро разворачивался и убегал.

Чувствуя себя опасно безрассудной, я говорю:

— Раз уж ты в настроении говорить правду, почему ты заплатил за свой дом наличными?

— Чтобы отмыть деньги. Никому этого не повторяй. Следующий вопрос.

Мой рот открывается. В течение нескольких мгновений я ничего не могу произнести. Когда мне удаётся взять себя в руки, произношу:

— Почему ты доверяешь мне нечто подобное?

— Потому что я хочу, чтобы ты доверяла мне.

— Почему?

— Потому что я хочу тебя. И я подозреваю, что для того, чтобы заполучить тебя, требуется определённый уровень доверия. Я могу сказать, что ты не из тех, кто спит со всеми подряд. Следующий вопрос.

Боже, моё сердце бьётся так, так быстро. Так быстро, что я едва могу дышать. Кроме того, я думаю, что у меня может случиться припадок.

Я говорю:

— Ты всегда такой...

— Прямолинейный? Да.

— Я собиралась сказать противоречивый. Вчера мне казалось, что ты ненавидишь меня. Я всё ещё не уверена, что это не так.

Кейдж понижает голос.

— Вчера ты не была под моей защитой. А теперь да.

У Кейджа гипнотический взгляд. У него гипнотический голос. Этот человек околдовывает меня.

— Я почти уверена, что понятия не имею, о чём ты говоришь.

— Это не важно. Важно то, что ты веришь, что со мной ты в безопасности.

Я издаю еле слышный смешок.

— В безопасности с тобой? Боже, нет. Я думаю, что рядом с тобой я в большей опасности, чем с любым другим мужчиной в моей жизни.

Что-то в этом ему очень нравится. Кейдж искривляет губы, но при этом качает головой.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Давай обсудим это позже. Мой мозг в данный момент не работает должным образом.

Своим мягким упрекающим тоном он произносит:

— Я хочу услышать «да» или «нет».

— Если ты будешь говорить моими же словами, это делу не поможет.

— Решай скорее. У нас не так много времени.

— Почему это?

— Я недолго пробуду в городе.

Это заставляет меня замолчать на добрых тридцать секунд. Я осознаю, что мы оба наклонились ближе друг к другу над столом и заперты в маленьком напряжённом пузыре, исключающем всех и всё остальное, но я чувствую себя странно бессильной сопротивляться влечению.

Теперь я понимаю, как чувствуют себя мотыльки, летящие на открытое пламя.

— Зачем ты купил здесь дом, если не собираешься оставаться?

— Я уже говорил тебе об этом.

Кейдж тянется через стол. Медленно и нежно он проводит большим пальцем по моей скуле и вниз к челюсти, его горячий взгляд следует за движением пальца.

Мурашки бегут по моим рукам. Мои соски покалывает. Я облизываю губы, борясь с непреодолимым желанием броситься через стол и поцеловать его или убежать с криком.

Это чистое безумие. Ты слишком благоразумна для этого. Встань из-за стола и уходи.

Мне удаётся игнорировать голос разума в моей голове.

— Как долго ты здесь пробудешь?

— Несколько дней. Мне нужно поцеловать тебя.

— Нет. — Протест получается слабый и не совсем убедительный.

— Тогда садись ко мне на колени и позволь мне отыметь тебя пальцем, пока я кормлю тебя ужином.

Чтобы справиться с взрывом шока и похоти, вызванным этим удивительным предложением, в моём теле, я резко откидываюсь на спинку стула и отвожу взгляд, подавляя недоверчивый смех.

— Должно быть, это всё шампанское, которое я выпила. Не может быть, чтобы ты только что это сказал.

— Я сказал именно это. И тебе это понравилось.

— Взгляни на меня, — требует Кейдж после паузы.

— Не могу. Это безумие. Я знаю тебя двадцать четыре часа. Никто никогда в жизни не говорил со мной так, даже мой жених.

Кейдж молча выжидает, пока я перегруппируюсь, но сомневаюсь, что это возможно. Я думаю, что этот разговор оставит у меня неизгладимые шрамы.

Когда я, наконец, набираюсь смелости взглянуть на Кейджа, по моему телу пробегает дрожь от того, что я вижу в его глазах.

Я прочищаю горло.

— Кроме того, это звучит так, как будто тебе понадобится очень хорошая координация, чтобы справиться с задачей. И, может быть, лишняя пара рук.

Впервые Кейдж улыбается мне.

Это происходит медленно и чувственно, постепенно уголки его губ ползут вверх, открывая ряд белых ровных зубов. Это одновременно прекрасная улыбка, и в то же время пугающая.

Пугающая из-за того, как сильно мне это нравится.

Взволнованная и вмиг вспотевшая, я вскакиваю на ноги.

— Ну, это, безусловно, было... интересно? — мой смех звучит безумно. — Приятного вечера.

Прежде чем Кейдж успевает ответить, я разворачиваюсь и бегу к выходу.

Я вне себя, что чуть не падаю с лестницы, когда выхожу. Тяжело дыша, как терьер, я врываюсь в стеклянные двери казино и буквально набрасываюсь на одетого в униформу камердинера у маленькой стойки под широким чёрным зонтом.

— Мне нужно такси, пожалуйста.

— Конечно, мисс.

Он берёт портативное двустороннее радио и просит такси у того, кто слушает на другой стороне. Обычно в казино поблизости есть парковка, где такси ждут клиентов, так что, надеюсь, мне не придётся долго здесь стоять.

Я боюсь, что разобьюсь на миллион зазубренных осколков, если не уберусь как можно дальше от Кейджа как можно скорее.

«Тогда садись ко мне на колени и позволь мне отыметь тебя пальцем, пока я кормлю тебя ужином».

Его слова снова и снова звучат в моей голове. Чистая пытка.

Хуже? Я могу себе это представить. Как и моя киска, потому что она вся мокрая и саднит у меня между ног, жалобно умоляя, чтобы большая грубая рука Кейджа погладила её.

Когда я встретила Дэвида в двадцать лет, я была наивна. У меня не было опыта разгульной жизни в средней школе или в колледже, или каких-либо других выходок, которыми наслаждалась Слоан, когда уезжала в штат Аризона. Я жила дома, пока училась в скромном и скучном Университете Невады, за холмом в Рино.

Я была хорошей девочкой. Девушкой из маленького городка. Девственницей.

За исключением того единственного раза с моим школьным учителем математики, но десять секунд, вероятно, не в счёт.

Дело в том, что у меня нет такого опыта, чтобы иметь дело с красивым, опасным, мужественным мужчиной в расцвете сил, говорящим мне такие вещи.

Я лучше заеду в магазин по дороге домой и куплю дополнительный комплект батареек. Мне действительно нужно разобраться с этим вопросом.

— Прошу прощения, если обидел тебя.

Я напрягаюсь, испуганно втягивая воздух.

Говоря тихо, Кейдж стоит позади меня, достаточно близко, чтобы я могла чувствовать запах и тепло его тела. Кейдж не прикасается ко мне, но он должен быть всего в нескольких дюймах от меня. Я чувствую себя так, словно обжигаюсь прямо через платье.

Я отвечаю, не поворачивая ни тела, ни головы.

— Это было не столько оскорбительно, сколько шокирующе.

Его выдох шевелит завиток волос у меня на шее.

— Не часто я...

Кейдж переосмысливает всё, что собирался сказать, и начинает сначала.

— Я не отличаюсь терпением. Но проблема не в тебе. Если ты попросишь меня оставить тебя в покое, я выполню эту просьбу.

Я не знаю, как на это ответить. По крайней мере, не честно, это уж точно. Потому что, если бы я сказала ему правду, мы бы уже были где-нибудь голыми.

Я останавливаюсь на нейтральном варианте.

— Я не та девушка, которая прыгает в постель с незнакомцами. Особенно с тем, кто уезжает из города через несколько дней.

Всё ещё находясь позади меня, Кейдж придвигается ближе и прижимается губами к моему уху. Бархатным голосом Кейдж говорит:

— Я хочу попробовать на вкус каждый дюйм твоего тела. Я хочу услышать, как ты выкрикиваешь моё имя. Хочу заставить тебя кончить так сильно, чтобы ты забыла саму себя. У меня нет времени валять дурака – извини за каламбур – с теми ухаживаниями, которые я бы предпринял, чтобы завоевать тебя, вот почему я так прямолинеен. Попроси меня оставить тебя в покое, и даю тебе слово, что я это сделаю. Но пока я этого не услышу, я должен сказать тебе, Натали, что я хочу трахнуть твою сладкую киску, твою идеальную задницу, твой сочный рот и всё остальное, что ты позволишь мне трахнуть, потому что ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Кейдж делает глубокий вдох в районе моей шеи.

Я чуть не падаю на проезжую часть.

Большой чёрный внедорожник останавливается перед стойкой парковщика. Кейдж проносится мимо меня и шагает к водительскому месту, передаёт деньги парковщику, который выскакивает, и с рёвом уезжает, даже не взглянув в мою сторону.

7 Нат

— Он сказал именно это?

— Дословно.

— Срань господня.

— Такой была в значительной степени и моя реакция.

Слоан делает паузу.

— И ты не бросилась на колени, не расстегнула молнию у него на брюках и не вцепилась в него, как рыба-прилипала?

Закатив глаза, я вздыхаю.

— И ещё говорят, что романтика мертва.

Это уже следующее утро. Я дома, где занимаюсь тем же самым, чем занималась с тех пор, как такси высадило меня у дома прошлой ночью. А именно, расхаживаю взад-вперёд.

Когда я вернулась домой, в окнах соседского дома свет не горел. Сегодня утром в его доме тоже не было никакого движения. Там вообще не было никаких признаков Кейджа. Я даже не знаю, там он или нет.

— Серьёзно, детка, это, должно быть, самая горячая вещь, которую я когда-либо слышала. Если учесть, что я слышала практически все.

Грызя ноготь на большом пальце, я разворачиваюсь и шагаю в другую сторону.

— Согласна, звучит горячо. Причём даже слишком. Какая женщина отреагировала бы так: «Конечно, отлично, пожалуйста, трахни все мои дырки, мистер Совершенно незнакомый человек, звучит как совершенно надёжный и совсем не опасный план»?

— Ну, для таких новичков... как я.

— Да ладно тебе! Ты бы на это не пошла!

— Ты вообще-то меня знаешь. Я бы точно так и сделала! Если бы он был по уши влюблён в меня, я была бы готова уйти с ним в баре прошлой ночью, даже не зная, как его, черт возьми, зовут!

— Я думаю, тебе пора серьёзно пересмотреть свой жизненный выбор.

Слоан усмехается.

— Слушай сюда, сестра Тереза…

— Вообще-то она мать Тереза, и перестань сравнивать меня с чёртовыми монахинями.

— ...этот человек не тот, от кого ты отказываешься, когда он предлагает тебе прокатиться на его слоне.

Я перестаю расхаживать на достаточно долгий промежуток времени, чтобы посмотреть в потолок и покачать головой.

Слоан всё ещё говорит.

— С таким уровнем игры в грязные разговоры за пределами безопасной территории я готова поспорить на миллион баксов, что он даст тебе тридцать оргазмов в течение десяти минут, если ты переспишь с ним.

— У тебя нет миллиона долларов, и к тому же это даже физически невозможно.

— Это с ним. Черт возьми, я могла бы кончить дюжину раз в одиночку, просто взглянув на него. Это лицо! Это тело! Господи, Натали, он мог одним взглядом растопить полярные льды, а ты ему отказала?

— Успокойся.

— И не подумаю. Я возмущена от имени всех изголодавшихся по хорошему перепихону женщин во всём мире.

— Извини, но единственный изголодавшийся по сексу человек в этом телефонном разговоре – это я.

— Хочу просто напомнить, что такой шанс на незабываемый трах выпадает раз в жизни. Тебе могли бы сниться прекрасные сны о нём в восемьдесят лет, когда ты будешь сидеть в своём кресле-качалке в доме престарелых и пачкать подгузники. Вместо этого ты здесь, ведёшь себя так, будто тебя постоянно осыпают первоклассными сосисками, как конфетти.

Через мгновение я начинаю смеяться.

— О боже. Мысленный образ. Мне придётся поискать этот мем в Интернете.

— Перешли его мне, когда найдёшь. Ты слушала что-нибудь из того, что я тут говорила?

— Да. Я идиотка. Ты высказала свою точку зрения.

— Не думаю, что она у меня имеется.

— Мне нужно будет занять место поудобнее? У меня странное чувство, что мне предстоит долгая лекция.

— Позволь мне просто обрисовать для тебя картинку того, насколько это идеально.

— Под словом «это» ты имеешь в виду его член?

Слоан игнорирует мой вопрос.

— Он великолепен. Это данность. Он по уши влюблён в тебя. К тому же он скоро уезжает.

— В смысле?

— Это означает, что не может быть никаких эмоциональных затруднений. Это твоя любимая вещь, помнишь?

Я неохотно признаю, что эта проверка в колонке «за» пройдена.

— Кроме того, это нарушило бы твой период трагического воздержания. Это может даже помочь тебе двигаться дальше. Думай об этом как о терапии.

— Терапии?

— Для твоей вагины.

— О, боже мой.

— Всё, что я хочу сказать, это то, что я не вижу здесь минусов.

Слоан могла бы их усмотреть, если бы я поделилась лакомым кусочком сведений о том, что Кейдж купил дом за наличные, чтобы отмыть деньги, и как он сначала уклонился от ответа, когда я спросила его, стоит ли мне его бояться.

С другой стороны, это, вероятно, заставило бы Слоан полюбить его ещё больше.

Судя по тому, что она рассказала мне о Ставросе ранее в разговоре, похоже, что его работа в качестве айтишника – прикрытие для его настоящей работы в качестве торговца оружием. Никому не нужно столько паспортов или грузовых самолётов.

— Я просто чувствую, что… Я ничего о нём не знаю. Что, если он преступник?

— Ты что, баллотируешься на государственную должность? Кого волнует, что он преступник? Ты не выходишь за него замуж, ты просто прыгаешь вверх и вниз на его члене в течение нескольких дней, пока он не уйдёт. Не усложняй.

— Что, если у него венерическое заболевание?

Слоан вздыхает громко и протяжно.

— Ты слышала об этой новомодной штуке, называемой презервативом? В наши дни это в моде у подростков.

— Даже при наличии презерватива есть вероятность заразиться ЗППП.

— Отлично. Я сдаюсь. Наслаждайся своим венцом безбрачия. Остальные из нас будут здесь вести образ раскрепощённой сексуальной жизни с совершенно неподходящими партнёрами, как нормальные люди.

Мы на мгновение замолкаем, пока она не говорит:

— О. Я поняла. Дело не в том, что ты думаешь, что не будет никаких эмоциональных привязанностей... но ты думаешь как раз о таких привязанностях.

Я собираюсь громко и горячо опровергнуть высказывание Слоан, но вместо этого задумываюсь на секунду.

— Кейдж первый мужчина, на которого я хоть как-то отреагировала после Дэвида. Другие парни, с которыми я встречалась, ощущались больше как братья. Типа, они были милыми, и мне нравилось проводить с ними время, но на этом всё. Я была бы так же довольна, сидя дома с Моджо, а не встречаясь с любым из тех парней. У меня, конечно, ни разу не возникало никакого желания спать с ними. Они были просто... подушкой безопасности. Но Кейдж приводит мою эндокринную систему в состояние повышенной готовности. Кейдж заставляет меня чувствовать себя так, словно я подключена к электродам и напитываюсь, словно монстр Франкенштейна. И это при том, что я едва его знаю.

— Ты не влюбишься в него, если переспишь с ним разок или три.

— Ты уверена? Потому что это именно та ужасная вещь, которая могла бы приключиться со мной.

— Ах! Ты хоть себя-то слышишь?

— Я так, для справки.

— А я просто говорю, что ты не можешь прожить всю оставшуюся жизнь в страхе перед тем, что может случиться, Нат. Ну и что с того, что ты действительно стала такой эмоциональной из-за него после секса? Ну и что? Он вернётся к своей жизни, ты вернёшься к своей, и ничего не изменится, кроме того, что у тебя останутся прекрасные воспоминания и твоя вагина будет восхитительно болеть. Ничто не может причинить тебе такую боль, какую тебе уже причинили. Ты пережила самое худшее, что только могла себе представить. Пришло время снова начать жить своей жизнью. Ты хочешь вести со мной подобный разговор через двадцать лет?

Некоторое время мы дышим в трубку, пока я не произношу:

— Нет.

Слоан тяжело вздыхает.

— Хорошо, тогда я сейчас кое-что скажу. Это будет больно.

— Больнее, чем ты только что мне здесь наговорила?

— Дэвид мёртв, Нат. Он мёртв.

Эта фраза повисает там во всей своей ужасной завершённости, когда у меня сжимается грудь, и я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

Её голос смягчается.

— Должен быть мёртв. Он бы никогда добровольно тебя не бросил. Он любил тебя как сумасшедший. Его не похищали инопланетяне, не промывали мозги в какой-нибудь секте или что-то подобное с ним вовсе не происходило. Он отправился в поход в горы и с ним произошёл несчастный случай. Он поскользнулся и упал с тропы. Это единственное логическое объяснение.

Мой голос срывается, когда я отвечаю.

— Дэвид был отличным спортсменом. Он знал эти тропы наизусть. Он ходил по ним тысячу раз. Погода была идеальной…

— И ни одна из этих вещей не защищает людей от несчастных случаев, — тихо говорит Слоан. — Дэвид оставил свой бумажник дома. Он оставил свои ключи. Дэвид не просто ушёл хрен знает в какие дали. Он не исчез бесследно по своей прихоти. Деньги на его расчётном счёте так никто и не снял. Никто не вытряс его кредитки. Ты в курсе, что полиция не нашла никаких следов инсценировки? Мне так жаль, детка, и я так сильно люблю тебя, но Дэвид никогда не вернётся. И ему бы очень не хотелось видеть, что ты с собой сделала.

Я проигрываю битву, пытаясь сдержать слёзы. Они бесшумно скользят по моим щекам извилистыми горячими дорожками, пока не стекают с моей челюсти на рубашку.

Я не утруждаю себя стирать их с лица. Здесь нет никого, кто мог бы увидеть меня, кроме собаки.

Закрыв глаза, я шепчу:

— Я всё ещё слышу его голос. Я всё ещё чувствую его прикосновение. Я до сих пор помню ту улыбку на его лице, когда он поцеловал меня на прощание перед своим походом утром в день репетиционного ужина. Я чувствую… — Я прерывисто вдыхаю. — Я чувствую, что он всё ещё здесь. Как я могу быть с кем-то другим, когда это было бы похоже на измену?

Слоан издаёт сочувственный вздох.

— О, милая.

— Знаю, что это глупо.

— Это не глупо. Это преданно, романтично и, к сожалению, совершенно неоправданно. Ты думаешь, что изменила бы памяти о Дэвиде, а не этому мужчине. Мы обе знаем, что единственное, чего он когда-либо хотел, это чтобы ты была счастлива. Дэвид не хотел бы этого для тебя. Ты почтишь его память гораздо больше, если будешь счастлива, чем застрянешь в тупике.

Моя нижняя губа дрожит. Голос становится высоким, в нём проскальзывает дрожь.

— Черт возьми. Почему ты всегда должна быть права?

Потом я не выдерживаю и начинаю рыдать.

— Я сейчас приеду. Буду через десять минут.

— Нет! Пожалуйста, не надо. Я должна… — Я пытаюсь дышать, хотя это больше похоже на серию вздохов. — Должна продолжать жить своей жизнью, и часть этого – перестать полагаться на тебя так сильно, как на мой персональный эмоциональный фамильяр.

— Ты могла бы просто сказать «костыль», — сухо произносит Слоан.

— Это слово не несёт нужной окраски. Плюс, мне нравится представлять тебя в виде большой зелёной игуаны, которую я беру с собой в самолёты.

— Игуаны? Я грёбаная рептилия? Разве я не могу быть милой маленькой собачкой?

— Либо собачкой, либо сиамской кошечкой. Подумала, что тебе бы понравилась идея побыть игуаной.

Посмеиваясь, Слоан говорит:

— По крайней мере, ты не потеряла чувство юмора.

Я вытираю нос рукавом рубашки и тяжело выдыхаю.

— Спасибо, Сло. Я абсолютно ненавижу то, что ты только что сказала, но спасибо тебе. Ты единственный человек, который не ходит вокруг меня на цыпочках, как будто я стеклянная.

— Ты моя лучшая подруга. Я люблю тебя больше, чем людей в моей собственной семье. Я бы сделала для тебя всё что угодно. Никогда не забывай об этом.

Я не могу сдержать смеха.

— Теперь мы можем повесить трубку?

— Да, — говорю я, шмыгая носом. — У нас всё хорошо.

— И ты собираешься отправиться по соседству, чтобы оторваться по полной с этим прекрасным образцом мужественности?

— Нет, но моя вагина благодарит тебя за твою заботу.

— Хорошо, но не жалуйся мне, когда у следующего парня, который пригласит тебя на свидание, будут бородавки в зоне гениталий и убийственный запах изо рта.

— Спасибо тебе за этот вотум доверия.

— Не за что. Поговорим завтра?

— Да. Тогда до скорого.

— Но позвони мне до того самого момента, когда ты случайно поскользнёшься и упадёшь на огромный чл…

— До свидания!

Я вешаю трубку, улыбаясь. Только со Слоан я могу перейти от рыданий к смеху в течение одной минуты.

Мне повезло, что она у меня есть. У меня имеется смутное подозрение, что все эти годы она была для меня больше, чем просто лучшей подругой и плечом, на котором можно поплакать.

Я думаю, она спасала мне жизнь.

Звонок в дверь отвлекает меня от моих мыслей. Я беру салфетку из коробки на кофейном столике, сморкаюсь, провожу рукой по волосам и пытаюсь притвориться, что я взрослый человек.

Когда я подхожу к входной двери и смотрю в глазок, там стоит незнакомый мне молодой парень с белым конвертом в руке.

Когда я открываю, он спрашивает:

— Натали Петерсон?

— Да, это я.

— Привет. Меня зовут Джош Харрис. Моему отцу принадлежат апартаменты в Торнвуде на Лейкшор.

Я замираю. Перестаю дышать. Моя кровь превращается в лёд.

Дэвид жил в Торнвуде, когда исчез.

Мне удаётся прохрипеть:

— Да?

— Недавно мы затеяли ремонтные работы – сделали крышу, много внутренних работ. Прошлая зима была жестокой…

— И? — Я перебиваю, мой голос повышается.

— И мы нашли это.

Джош поднимает конверт.

Дикими и испуганными глазами я смотрю на конверт, как будто в нём спрятана бомба.

Он выглядит смущённым.

— Э-э, мой отец рассказал мне, что случилось. С вами. Тогда я жил ещё не здесь. Я жил со своей мамой в Денвере. Мои родители в разводе, но, э-э…

Явно чувствуя себя неловко, он прочищает горло.

— В любом случае, этот конверт был зажат между стеной и задней частью почтовых ящиков в вестибюле. Они открываются спереди, понимаете?

Он ждёт, что я что-нибудь скажу, но я потеряла дар речи.

Я вижу своё имя и адрес на лицевой стороне конверта.

Это почерк Дэвида.

Кажется, меня сейчас вырвет.

— Мы не уверены, что произошло. Я имею в виду, что ящик для исходящей корреспонденции был сильно повреждён. С одной стороны была щель, где он заржавел, и я думаю, что… Я думаю, письмо просто провалилось в щель и застряло сзади. Когда мы перешли к замене ящиков, мы нашли его.

Джош протягивает мне конверт. Я отшатываюсь в полнейшем ужасе.

Когда я просто стою там, разинув рот, как сумасшедшая, он произносит:

— Э... оно адресовано вам.

Я шепчу, задыхаясь:

― Хорошо. Отлично. Просто... подождите секунду.

Джош смотрит налево. Он смотрит вправо. Джош выглядит так, будто очень, очень сожалеет о том, что позвонил в мою дверь.

— Простите. Мне так жаль. — Я выхватываю конверт из его руки, разворачиваюсь и бегу обратно внутрь, затем захлопываю за собой дверь. Я приваливаюсь к двери, сжимая конверт и хватая ртом воздух.

Через мгновение я слышу его голос.

— Вы хотите, чтобы я… Вам нужно, чтобы кто-то был с вами, когда вы его откроете?

Мне приходится засунуть кулак в рот, чтобы не разрыдаться вслух.

Как раз в тот момент, когда вы думаете, что мир – это бесполезная куча бессмысленного дерьма, доброта случайного незнакомца может сбить вас с ног.

— Я в порядке, — говорю я сдавленным голосом, который, я уверена, точно передаёт, насколько я не в порядке. — Спасибо, Джош. Так мило с вашей стороны. Спасибо вам.

— Тогда ладно. Берегите себя.

Я слышу шаркающие шаги, потом он уходит.

Поскольку мои колени больше не могут выдерживать вес моего тела, я соскальзываю на пол. Я сижу, дрожа, прислонившись к двери, не знаю, как долго, уставившись на конверт в своих потных руках.

В нескольких местах она испачкан. Бумага сухая, с лёгким желтоватым оттенком. В правом верхнем углу имеется штамп: американский флаг. Оно не прошло через почтовое отделение, поэтому на нём нет штампа с датой, указывающей, когда Дэвид положил его в ящик для исходящих писем.

Но, должно быть, прошло всего день или два, прежде чем он исчез. Если бы прошло больше времени, он бы спросил, получила ли я его.

И с чего бы ему вообще мне что-то посылать? Мы были вместе каждый день.

Я медленно переворачиваю конверт в руках. Нежно. Благоговейно. Я подношу его к носу и принюхиваюсь, но там нет и следа его запаха. Я провожу пальцем по буквам своего имени, написанным выцветшими чёрными чернилами его чётким почерком с небольшим наклоном.

Затем я выдыхаю, переворачиваю его обратно, просовываю ноготь под клапан с его хрупким, крошащимся клеем и разрываю его.

В мою ладонь скользит тяжёлый серебряный ключ.

8 Нат

Сердце колотится, я смотрю на ключ. Он невзрачный, совершенно заурядный на вид. В нём нет ничего необычного, я бы так сказала.

Я переворачиваю его. На другой стороне вверху выгравирована серия цифр: 30-01.

Вот и всё.

В конверте никакой записки. Нет ничего другого, кроме этого проклятого серебряного ключа, который может открывать что угодно – от входной двери до висячего замка. У меня нет возможности узнать.

Какого черта, Дэвид? Что это такое?

После нескольких минут растерянного разглядывания, я встаю и направляюсь к своему ноутбуку. Он на кухонном столе. По дороге мне приходится перешагивать через Моджо, дремлющего посреди комнаты.

Я запускаю Mac и гуглю “Как идентифицировать ключ, который я нашла”.

Поиск выдаёт более девятиста миллионов результатов.

На первой странице приведены советы слесарей и производителей ключей, а также изображения различных типов ключей. Я нажимаю на изображения, но беглый просмотр не даёт ничего похожего на мой ключ. Веб-сайты производителей тоже не помогают.

Я на минуту задумываюсь, затем поворачиваюсь к выдвижному ящику со всяким хламом и открываю его.

Там есть дополнительный набор ключей от дома, а также дубликаты ключей от навесного замка в сарае на заднем дворе, ключ от моего шкафчика в спортзале, ключ от моего класса, ключ от моей машины и ключ от небольшого сейфа в моей спальне, где я храню свою карточку социального страхования, право собственности на дом и другие важные документы.

Ни один из них не похож на ключ из конверта.

Мой первый инстинкт – позвонить Слоан, но, учитывая, что не более десяти минут назад я сказала ей, что мне нужно перестать так сильно полагаться на неё, я этого не делаю.

Стою на кухне, рассеянно потирая большим пальцем ключ, и думаю о возможных объяснениях.

Дэвид не был склонен к прихотям. Он не стал бы посылать мне ключ в качестве некой игры. Он был серьёзным, зрелым, совершенно ответственным взрослым человеком. На самом деле, даже слишком ответственным. Я частенько дразнила его тем, что он состарился раньше времени.

Между нами была разница в возрасте в десять лет, но иногда, когда он был в одном из своих «припадков», мне казалось, что ему пятьдесят.

Дэвид был единственным ребёнком, чьи родители погибли в автокатастрофе, когда он только окончил среднюю школу. У него не было другой семьи, кроме меня. Он переехал на озеро Тахо со Среднего Запада за год до того, как я с ним познакомилась, и устроился работать на горнолыжные подъёмники на курорте «Северная Звезда». Летом он водил туристов на экскурсии по озеру для компании по прокату лодок. Он был в отличной форме, прирождённый спортсмен и любил бывать на свежем воздухе. Дэвид упражнялся так много, как только мог.

Это помогало ему лучше спать. В те дни, когда ему приходилось пропустить тренировку, он становился беспокойным и взволнованным, расхаживал, как животное в клетке.

В такие ночи он просыпался, дрожа и обливаясь потом.

Я зарабатывала больше денег, чем он, но никого из нас это не волновало. У него был талант к сбережениям и инвестициям, и мы оба были бережливы, так что в финансовом отношении мы прекрасно подходили друг другу. Мои родители оставили мне дом, когда вышли на пенсию и переехали в Аризону, чтобы жить в кондоминиуме с полем для гольфа, так что мне повезло, что я не платила взносы по ипотеке.

После нашего медового месяца Дэвид собирался переехать ко мне.

Очевидно, у судьбы были другие планы.

Когда раздаётся стук в дверь, я чуть не выпрыгиваю из своей кожи. Моджо зевает и переворачивается на другой бок.

Затем раздаётся звонок в дверь, и из-за двери доносится голос.

— Натали? Ты дома?

Это Крис.

Бросивший меня по телефону Крис, который сейчас заходит без предупреждения, когда у меня срыв из-за таинственного неопознанного ключа, который мой пропавший жених отправил мне по почте откуда-то из прошлого.

Он всегда выбирал дерьмовое время.

Когда я открываю дверь и вижу Криса, стоящего там в униформе, держащего шляпу в руке и застенчиво улыбающегося, моё сердце замирает. Я могу сказать, что это не тот разговор, который я хочу вести.

— Привет.

— Привет, Нат. — Его взгляд скользит по мне. Улыбка Криса тускнеет. — Ты в порядке?

Копы и их чёртов острый взгляд. Хотя он шериф, а не офицер полиции, у него чересчур обострённое чувство справедливости. Эта бдительность в режиме повышенной готовности, которая предполагает, что каждый собирается совершить преступление.

Мои щеки сухие, но он, наверное, учуял запах моих слёз.

Я ободряюще улыбаюсь.

— Ага. Отлично. Как ты?

— Я в порядке, спасибо. — Крис переминается с ноги на ногу. — Я просто хотел проверить, как ты.

Задаваясь вопросом, не приставала ли к нему эта назойливая Диана Майерс, я приподнимаю брови.

— Серьёзно? С чего бы.

Он на мгновение застенчиво смотрит в землю, покусывая нижнюю губу.

Этот очаровательный, мальчишеский взгляд. У него есть всё, что нужно Супермену – симпатичному ботанику, в комплекте с очками и ямочкой на подбородке. Ощущаю смутный укол сожаления о том, что никогда ничего не чувствовала к нему, потому что Крис был бы кому-то ужасно хорошим мужем.

Только не мне.

Он смотрит на меня, всё ещё опустив подбородок.

— Я чувствую себя плохо из-за того, как мы расстались прошлым вечером. Думаю, что был в некотором роде придурком.

О. Это. Я уже и забыла.

— Не глупи. Ты был настоящим джентльменом.

Крис молча изучает моё лицо.

— Да? Потому что ты выглядишь расстроенной.

Удивительно, как мужчины предполагают, что любая эмоция, которую испытывает женщина, должна быть каким-то образом напрямую связана с ними. Уверена, что однажды, через двадцать лет, когда я буду страдать от очередного приступа менопаузы, какой-нибудь идиот в очереди за мной в продуктовом магазине подумает, что я покраснела и вспотела, потому что он слишком сексуальный, и я не могу с этим справиться.

Стараясь не показаться грубой, я говорю:

— Обычно в эти выходные я каждый год расстраиваюсь, Крис. Вчера была бы пятая годовщина моей свадьбы.

Он моргает, затем его глаза расширяются.

— О. Дерьмо. Я даже не…

— Не беспокойся об этом. Серьёзно, я в порядке. Но спасибо, что справился обо мне. Это очень заботливо с твоей стороны.

Крис морщится, как будто только что пнул что-то и сломал большой палец на ноге.

— Если бы я знал, что это было в эти выходные, как вчера, я бы не стал… Я имею в виду, что я бы… Черт. Это было действительно неподходящее время.

— Ты не мог этого знать. Ты не жил здесь, когда это случилось, и я никогда тебе не говорила. Так что, пожалуйста, не кори себя за это. Всё в порядке, я обещаю.

Мы неловко стоим, пока он не замечает конверт в моей руке.

Я убираю его за спину и сглатываю, сжимая пальцами ключ.

Когда Крис снова смотрит на моё лицо, приподняв бровь, я знаю, что выгляжу виноватой.

Дерьмо.

— Я просто, гм, рылась в некоторых ящиках и нашла этот, гм, ключ, который, думаю, оставили мои родители. — Пожимаю плечами, пытаясь выглядеть беспечно, но, вероятно, смотрюсь чертовски хитренькой. — Пыталась понять, от чего он может быть.

— Ты могла бы отправить им фотографию, посмотреть, узнают ли они ключ.

— Это действительно хорошая идея! Я так и сделаю. Спасибо.

— Хотя, возможно, это просто запасной ключ от дома. У тебя есть замок Kwikset и засов врезного замка. — Он кивает на дверь. — Все их ключи стандартного размера и формы. Ты уже пробовала его?

— Нет. Я буквально только что нашла его.

— Дай мне взглянуть. — Он протягивает мне руку.

Если я не хочу выглядеть смешной и виноватой в чём-то в придачу, – у меня нет выбора, кроме как дать ключ ему.

Крис берет его у меня и поднимает вверх.

— Нет. Он не от твоей входной двери.

— О. Хорошо. — Я тянусь к нему. — Тогда я просто заберу его обратно…

— Он от банковской ячейки.

Моя рука застывает в воздухе. Голос звучит высоко и напряжённо.

— Банковской ячейки?

— Ага. Ну, знаешь, в банке?

Моё сердце бешено колотится. Желание выхватить ключ из рук Криса и захлопнуть дверь у него перед носом почти становится непреодолимым. Вместо этого я заправляю волосы за ухо, пытаясь выглядеть так, будто у меня ещё не поехала крыша.

— В банке. Ага. И откуда ты это знаешь?

— У меня есть точно такой же. Того же размера и формы, с квадратным верхом. Даже цифры на голове одинаковые, — хихикает он. — Ну, не то точно такие же. Они обозначают номер ячейки.

Поскольку мне трудно сосредоточиться на том, чтобы не сойти с ума от нетерпения, когда Крис уйдёт, я издаю звук, который должен означать: «О, я полагаю, это весьма интересно».

— На самом деле, он, вероятно, из того же банка, что и мой. Wells Fargo. Хотя, может быть, другой филиал. Но такие ключи являются стандартными для любого банка.

Моё бешено колотящееся сердце замирает.

У Дэвида не было счёта в банке Wells Fargo. Он обслуживался в банке Bank of America.

Даже если бы вы могли арендовать ячейку в банке, в котором у вас не было счёта… зачем вам это?

Крис протягивает мне ключ. Я беру его у него, мои мысли несутся со скоростью миллион миль в час.

— Отлично, спасибо. Я позвоню своим родителям и сообщу им, что нашла его. Они, наверное, даже не помнят, что у них была банковская ячейка. Когда они переехали, у моего отца было немало проблем со здоровьем.

— Да, ты определённо должна сообщить им об этом прямо сейчас. Если пошлины за банковскую ячейку не оплачиваются достаточно долго, руководство банка открывает ячейки и отправляет содержимое государственному казначею или выставляет его на аукцион, — хихикает Крис. — Я имею в виду, если предположить, что это не просто куча грязных фотографий. А потом их просто разорвут на куски.

Я не спрашиваю, откуда он знает всё о правилах, регламентирующих содержание банковских ячеек. Буду выступать с тридцатиминутным монологом. Просто киваю и пытаюсь выглядеть впечатлённой и благодарной.

— Позвоню им прямо сейчас. Ещё раз спасибо, Крис. Было приятно тебя видеть.

Я собираюсь закрыть дверь, но Крис останавливает меня, выпаливая:

— Думаю, что совершил ошибку.

Боже, за что ты меня так ненавидишь? Неужели я где-то согрешила? Ты не одобряешь все вибраторы?

Я медленно выдыхаю. Крис тяжело выдыхает.

— Честно говоря, я думал, что расставание с тобой может, ну, знаешь, разжечь огонь между нами. Заставить тебя понять, что, возможно, тебе не следует принимать нас как должное. Я имею в виду, мы очень, очень хорошо ладим.

Ага, верно. Я также очень хорошо лажу со своей собакой, моим парикмахером-геем и восьмидесятилетней школьной библиотекаршей. Но ни с кем из вышеперечисленных я не заинтересована в интимных отношениях.

— Я думаю, что ты отличный парень, Крис. И это чистая правда. Ты был прав, когда сказал, что я живу в прошлом… — мягко произношу я.

Он закрывает глаза и вздыхает.

— Это было так по-идиотски с моей стороны.

— ...и я не виню тебя за то, что ты не хочешь тратить своё время на кого-то столь… настолько повреждённого вроде меня. На самом деле, я подумала, может быть, я могла бы познакомить тебя со своей подругой Мэрибет.

Крис открывает глаза и, прищурившись, смотрит на меня.

— С той, которая чем-то напоминает амишку?

Мне нужно серьёзно поговорить с этой женщиной о её гардеробе.

— Она не амишка. Она действительно великолепна. Она умная и милая, и я думаю, что вы, ребята, поладили бы. Как думаешь, тебя это может заинтересовать?

Крис как-то странно смотрит на меня. Я не могу определить это, пока он сердито не говорит:

— Нет, Нат. Меня это не интересует. Я пришёл сюда, чтобы сказать тебе, что у меня всё ещё есть чувства к тебе, и что я совершил ошибку, порвав с тобой.

Вот дерьмо.

— Мне так жаль. Хм. Я не знаю, что сказать.

— Ты можешь сказать, что позволишь мне пригласить тебя на ужин сегодня вечером.

Мы смотрим друг на друга в неловком молчании, пока я не говорю:

— Думаю, мне придётся отказаться.

— Тогда завтра вечером. Во вторник вечером. Просто скажи когда.

— Крис… — тихо говорю я.

Прежде чем успеваю закончить это предложение, он делает шаг вперёд и целует меня.

Или, во всяком случае, пытается это сделать. Мне удаётся повернуть голову в последнюю секунду, так что его губы касаются моей щеки, когда я задыхаюсь от удивления.

Я отшатываюсь, но Крис сжимает мои плечи руками и не позволяет мне отстраниться. Вместо этого он прижимает меня к своей груди и удерживает там.

— Просто дай мне ещё один шанс. Я не буду торопиться, дам тебе столько, сколько нужно времени. Знаю, что ты через многое прошла, и я хочу быть рядом с тобой… — грубо произносит мне на ухо Крис.

— Отпусти меня, пожалуйста.

— ...для всего, что тебе нужно. У нас есть связь, Нат, особая связь…

— Крис, прекрати это.

— ...и тебе нужен кто-то, кто позаботится о тебе…

— Я сказала, отпусти меня!

Я толкаю Криса в грудь, начиная паниковать, чувствуя, как на моей плоти образуются синяки там, где он так крепко сжимает меня, но замираю, когда слышу, как кто-то говорит:

— Убери от неё руки, брат, или потеряешь их.

Голос низкий, мужской и смертоносный.

Крис оглядывается через плечо и видит ощетинившегося Кейджа, стоящего в нескольких футах от него и смотрящего ровным убийственным взглядом убийцы.

Взволнованный, Крис резко отстраняется от меня.

— Кто ты такой?

Кейдж игнорирует его и смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я скрещиваю руки на талии и киваю.

— Я в порядке.

Кейдж молча оглядывает меня с ног до головы, его взгляд жёсткий и оценивающий, ищущий доказательства того, что я не пострадала. Затем его ледяной взгляд возвращается к Крису.

Он издаёт низкий рычащий звук:

— У тебя есть две секунды, чтобы сойти с крыльца, прежде чем ты не сможешь уйти самостоятельно.

Крис поднимает подбородок и выпячивает грудь.

— Я не знаю, кто ты, черт возьми, такой, но я…

— Покойник, если ты не отвалишь. Прямо. Сейчас.

Крис смотрит на меня в поисках помощи, но в данный момент он в моём чёрном списке. Когда я смотрю на него, качая головой, Крис снова смотрит на Кейджа.

Он внимательно и долго смотрит, разглядывая мощные плечи, сжатые кулаки, убийственный хмурый взгляд. Затем поступает разумно.

Крис поднимает свою шляпу с того места, где уронил её на землю, снова надевает её на голову, говорит мне:

— Я позвоню тебе позже, — и ретируется.

Я складываю конверт в три раза и кладу его вместе с ключом в задний карман.

Наблюдая, как Крис спешит к своей машине шерифа, припаркованной у обочины, я сухо произношу:

— Ты оказываешь очень интересное воздействие на людей, сосед. Даже на тех, у кого есть пушка.

Кейдж подкрадывается ближе, его челюсть так же тверда, как и глаза.

— Ему повезло, что я не оторвал ему башку. Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Я улыбаюсь Кейджу.

— И ты утверждаешь, что не рыцарь в сияющих доспехах.

— Дальше всего от этого, — произносит он низким голосом. — Но нет – это нет.

— Крис безобиден.

— Каждый мужчина опасен. Даже самый безобидный.

— Неужели ты такого низкого мнения о своём собственном поле?

Кейдж приподнимает плечо.

— Всё дело в тестостероне. Природа никогда не создавала более смертоносного наркотика.

Или более сексуального. От всех мужских феромонов, которые он излучает, у меня кружится голова. Я отвожу взволнованный взгляд.

— Поэтому я подумала о том, что ты сказал. Прошлым вечером. — Я прочищаю горло. — Ты знаешь.

Его голос становится хриплым.

— Знаю. И?

— И... — я делаю вдох, собираю всё своё мужество и встречаюсь с ним взглядом. — Я польщена. Ты, наверное, самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо встречала. Но я ни с кем не была после моего жениха, и сейчас у меня странное настроение, и я не думаю, что интрижка с горячим незнакомцем пойдёт мне на пользу. Будет весело и удивительно, но, в конечном счёте, не очень хорошо для меня.

Мы пристально смотрим друг на друга. Кейдж выглядит серьёзным и напряжённым, взгляд его тёмных глаз прикован ко мне.

Как раз в тот момент, когда я боюсь, что разражусь истерическим смехом от явного стресса, Кейдж бормочет:

— Хорошо. Я уважаю это. Спасибо тебе за то, что ты была честна со мной.

Почему я потею? Что происходит с моим сердцем? Мне, что, пора вызывать неотложку?

Вытирая вспотевшие ладони о джинсы, я говорю:

— Значит, мы будем просто соседями.

Кейдж глубоко вздыхает, проводит рукой по волосам и смотрит в сторону своего дома.

— Это ненадолго. Дом будет выставлен на продажу в ближайшие несколько недель.

Понятия не имею, почему это вдруг заставляет меня чувствовать себя такой опустошённой. В конце концов, ты не сможешь отмыть деньги, если не продашь недвижимость, через которую пытаешься их отмыть.

Я подумаю о том, почему это знание не беспокоит меня, позже.

— В любом случае, я уезжаю отсюда сегодня вечером.

— Сегодня вечером? А как насчёт твоей работы?

Кейдж встречается со мной взглядом. В его собственном я вижу тепло, тьму и слишком много секретов, чтобы их можно было сосчитать.

— Работа сделана.

— А? — Если я ещё больше сдуюсь, буду похожа на спущенную покрышку. — Тогда думаю, на этом и распрощаемся

— Думаю, да.

Я протягиваю руку.

— Было очень приятно познакомиться с тобой, Кейдж.

Он на мгновение смотрит на мою руку, его губы изгибаются в улыбке. Затем Кейдж берёт меня за руку, посмеиваясь про себя.

— Ты продолжаешь повторять это слово.

— Оно подходит.

— Да, верно. Мне тоже было интересно познакомиться с тобой, Нат. Береги себя.

— Я так и сделаю, спасибо.

Кейдж делает паузу на мгновение, затем говорит:

— Подожди.

Кейдж достаёт ручку из внутреннего кармана своей кожаной куртки, визитную карточку из другого кармана. Перевернув карточку, он что-то пишет на обороте, затем протягивает её мне.

— Мой номер. На всякий случай.

— На случай чего?

— На всякий случай. На случай, если у тебя протечёт крыша. На случай, если твоя машина сломается. На случай, если этот придурок-помощник шерифа снова попытается поцеловать тебя и ему придётся надрать задницу.

Стараясь не улыбаться, я говорю:

— Ты справишься с протекающей крышей, а?

— Я могу справиться с чем угодно.

Кейдж очень серьёзен, когда говорит это, серьёзен и немного меланхоличен, как будто его сила – это бремя, которое он несёт.

У меня возникает странное чувство, что его жизнь не была такой уж лёгкой. А также то, что он смирился с тем фактом, что этого никогда не будет.

Или, может быть, это просто мои гормоны, зашкаливающие от его близости.

Кейдж поворачивается и начинает уходить, но останавливается, когда я выпаливаю:

— Подожди!

Кейдж не оборачивается. Он просто поворачивает голову в сторону, прислушиваясь.

— Я... я…

О, к черту всё это. Я подбегаю к Кейджу, хватаю его за куртку спереди, встаю на цыпочки и целую в щеку. Мои слова вырываются с придыханием.

— Спасибо.

После паузы он хрипло спрашивает:

— За что?

— За то, что заставил меня что-то почувствовать. Прошло много времени с тех пор, как кто-то мог это сделать. Я больше не была уверена, что смогу это сделать.

Кейдж смотрит на меня сверху вниз, его тёмные глаза горят. Он обхватывает моё лицо своей большой ладонью и нежно проводит большим пальцем по моей скуле. Кейдж медленно вдыхает, его грудь поднимается. Кейдж хмурит брови, пока на лице не появляется выражение, как будто он испытывает физическую боль.

Затем Кейдж выдыхает, убирает руку с моего лица и уходит по направлению к своему дому, не говоря больше ни слова. Он захлопывает за собой входную дверь.

Пять секунд спустя я слышу равномерный стук его кулаков по боксёрской груше, доносящийся изнутри.

9 Кейдж

Общение с заключённым федеральной тюрьмы – сложный процесс.

Входящие звонки не принимаются. Телефонные звонки могут быть сделаны только изнутри и совершаются за отдельную плату. Сотовые телефоны не могут принимать платные звонки, поэтому их необходимо перенаправлять на стационарную линию.

А это значит, что кто-то должен быть там, чтобы принять звонок. Это означает, что нужно заранее назначить согласованное время.

Продолжительность разговора ограничена не более чем пятнадцатью минутами. Когда отведённое время закончится, звонок просто оборвётся без предупреждения. Заключённый не может перезвонить снова.

Сохранить конфиденциальность общения ещё сложнее.

Охранники прослушивают все телефонные звонки. Они сидят всего в нескольких футах от нас в зоне для посещений, наблюдая, словно ястребы. Они отслеживают все входящие и исходящие письма и электронную почту, последняя из которых ограничена и разрешена только при особых обстоятельствах. Затем тщательно анализируют каждое слово.

Так что в целом общение с заключённым федеральной тюрьмы – это та ещё заноза в заднице.

Если только этот заключённый не заплатил всем в тюремной системе, чтобы получить особые привилегии.

И хорошо им заплатил.

— Ты позаботился об этом?

Голос на другом конце провода мужской, хриплый и с сильным акцентом. Макс курил по две пачки в день с тех пор, как я его знаю, и это слышно и по его голосу, и видно по его лицу. Это заметно и по зубам, которые уже не так красивы.

— Да.

Одним этим словом я произнёс самую опасную ложь в своей жизни. Макс убивал людей и за гораздо меньшее.

Мне ли не знать. Я был тем, кто нажимал на спусковой крючок.

Макс хмыкает.

— Отлично. Я не люблю незаконченных дел. Она что-нибудь знает?

— Нет. Она ничего не знала. Она бы сказала мне, если бы знала.

Его смешок низкий и невесёлый.

— Вот почему я поручил именно тебе эту работу. Все говорят, когда ты задаёшь вопросы.

Это правда. Я лучший в своём деле.

Обычно такой комплимент вызывал у меня определённое чувство удовлетворения, если не откровенной гордости. Однако сегодня он вгоняет меня в депресняк.

Мне не нужно задаваться вопросом почему. Я знаю причину.

У этой причины иссиня-чёрные волосы, полные красные губы и глаза цвета моря в лютый шторм, серо-голубые и угрюмые. Эта причина милая, забавная, острая и сексуальная. И честная. И храбрая.

И чертовски крепче, чем она думает.

С первого взгляда, как я увидел Натали, эта причина ударила меня прямо под дых. Или, во всяком случае, заставила меня так себя чувствовать.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что заставил меня что-то почувствовать. Прошло много времени с тех пор, как кто-то мог это сделать. Я больше не была уверена, что смогу это сделать.

Эти десять секунд разговора повлияли на меня больше, чем что-либо другое за последние годы. Десятилетия. Они выжжены у меня в мозгу. В моих ушах. В моём сердце.

Я не думал, что у меня всё ещё есть сердце, но оно есть. То пустое пространство в моей груди, которое у меня было так долго, заполнено диким биением.

Из-за неё.

— Я прослежу за другими зацепками. Перезвоню тебе, как только у меня что-нибудь будет.

— Ты сделаешь это. А Кейдж?

— Да, босс?

— Я рассчитываю на тебя. Я рассчитываю на тебя.

— Знаю. Знаю.

Представляя лицо Натали, я закрываю глаза.

Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что я не выполнил работу, на которую меня послали, мы оба покойники.

10 Нат

Я не могу уснуть в ту ночь. Беспокойно ворочаюсь, преследуемая мрачными мыслями о том, что могло быть в банковской ячейке Дэвида, почему он не сказал мне, что у него она есть, и почему он пошёл на странные меры, отправив мне ключ по почте, вместо того, чтобы просто отдать его мне.

Самое странное, почему не было приложено никакой записки с объяснениями.

Типа, что, я просто должна вот так просто взять и понять? Если бы Крис не просветил меня, я не знаю, как бы я это определила.

Всё это тревожно и таинственно. У меня было предостаточно загадок, чтобы хватило на всю жизнь, большое спасибо.

Также внутри моего черепа скребутся, как голодные маленькие крысы, мысли о Кейдже.

Коллекционер долгов? Что именно это вообще значит?

Я не уверена, что хочу это знать. Часть меня хочет знать, но другая часть меня – более здравомыслящая часть – говорит мне медленно отступать.

Теперь Кейдж уехал, так что это всё равно не имеет значения.

Я слышала, как его большой внедорожник с рёвом умчался в ночь, наблюдала за его красными задними фарами из кухонного окна, пока он не свернул за угол и машина не скрылась из виду. Именно тогда я поняла, что не знаю, откуда он приехал и куда направляется, и почему меня это должно волновать в первую очередь.

Я имею в виду, мне всё равно.

Я думаю.

Ведение занятий в понедельник – сущий ад. Я смотрю на часы, как хищная птица, отсчитывая каждую секунду, пока не смогу уйти и пойти в банк.

В городе есть только один филиал Wells Fargo, так что мне не придётся ездить по всему штату в поисках подходящего. Это не проблема.

Реальная проблема заключается в получении доступа к сейфу.

Мы с Дэвидом не были официально женаты, когда он исчез. У нас было разрешение на брак, но чтобы брак был зарегистрирован официально, церемонию должно провести уполномоченное на то лицо.

Будучи его невестой, а не женой, мне не позволят получить доступ к ячейке, если моего имени не будет указано в бумагах. Что совершенно естественно, учитывая, что мне пришлось бы быть там с ним и предоставить удостоверение личности на этапе подписания договора аренды банковской ячейки.

По крайней мере, так написано в Google.

Также ситуацию осложняет отсутствие свидетельства о смерти.

Хотя Дэвид считается мёртвым по законам штата, потому что он пропал без вести и не найден в течение пяти лет, свидетельства о смерти нет. Я также не могу обратиться в суд с ходатайством о его получении. Это может сделать только супруг, родитель или ребёнок, а я никто из вышеперечисленных.

Если бы у меня было свидетельство о смерти, я могла бы убедить сочувствующего банковского работника разрешить мне доступ, особенно если бы я также предъявила наше свидетельство о браке.

Тем более, если человек жил в городе пять лет назад. В течение нескольких месяцев никто не говорил ни о чём другом.

Я бы наверняка получила бонусные баллы за грустную мину на морде лица.

Кроме того, у Дэвида не было завещания, так что я тоже не являюсь душеприказчиком его имущества... Не то чтобы там было какое-то имущество, о котором можно было бы говорить. Когда он пропал, на его расчётном счёте было меньше двух тысяч долларов. У Дэвида не было никакой собственности. Скромные инвестиции, которые мы делали, были сделаны на брокерском счёте исключительно на моё имя. План состоял в том, чтобы добавить его в качестве получателя на все мои счета, как только мы вернёмся из нашего медового месяца, но этого так и не произошло по очевидным причинам.

Так что я не его жена, я не его семья, и я не его душеприказчик. Я в значительной степени не что иное, как дерьмо, которому не повезло.

Но попытаться стоит.

В десять минут пятого я паркуюсь на стоянке банка, глушу двигатель и смотрю на двойные стеклянные двери входа, подбадривая себя. Я не обслуживаюсь в Wells Fargo, поэтому у меня нет связи ни с кем, ни с дружелюбным менеджером по работе с клиентами, ни со знакомым кассиром, с которым я могла бы попытать счастья. Я иду совершенно вслепую.

Колеблюсь у дверей, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, узнаю ли я кого-нибудь из кассиров. Их трое, но это не те, с кем я мало-мальски знакома. Кассир, к которому я решаю подойти, – молодая рыжеволосая девушка с дружелюбной улыбкой.

Я знаю, что попаду в ад за то, что надеялась, что у неё может быть трагическое романтическое прошлое и она сжалится надо мной, когда мне придётся поведать ей свою печальную историю.

— Добрый день! Чем я могу вам помочь?

— Мне нужен доступ к ячейке, пожалуйста.

— Конечно. Позвольте мне проверить карточку с подписью. На чьё имя счёт?

Приятно улыбаясь, я говорю:

— Дэвид Смит.

— Подождите минутку, пожалуйста. — Она весело стучит по клавиатуре компьютера. — Вот оно. Дэвид Смит и Натали Петерсон. — Она смотрит на меня. — Это вы, я полагаю?

Моё сердце бешено колотится. Моё имя указано в счёте. Как оно может быть там. Может быть, Google ошибся.

— Да, это я.

— Мне просто нужно взглянуть на ваше удостоверение личности, пожалуйста.

Я роюсь в сумочке, достаю бумажник и протягиваю ей водительские права, надеясь, что кассир не заметит, как сильно у меня дрожат руки.

Если она и видит это, то не упоминает об этом. Её жизнерадостная улыбка будто пришпилена на цемент.

Девушка подносит моё удостоверение к экрану своего компьютера, затем кивает.

— Да, это вы, всё в порядке! Боже, как бы я хотела, чтобы у меня были такие же волосы как у вас. Они хорошо смотрятся даже на водительских правах. На моей фотографии с водительскими правами я выгляжу как труп.

В банке есть копия моих водительских прав.

Дэвид достал мои права из бумажника и открыл банковскую ячейку, не сказав мне ни слова.

Что, черт возьми, происходит на самом деле?

Когда она возвращает мне удостоверение личности, я небрежно спрашиваю:

— Моя кузина тоже хочет арендовать ячейку. Что ей нужно, чтобы открыть её?

— Ей просто нужно принести две формы удостоверения личности, подписать договор аренды и внести залог за ключ и арендную плату за первый год. Ячейки поменьше стоят от пятидесяти пяти долларов в год.

— Она также хочет, чтобы её мама участвовала в аренде ячейки. Ей нужно прийти лично, или моя кузина может просто вписать имя своей мамы в договор аренды?

Кассирша качает головой.

— Все, кто хочет арендовать ячейку, должны присутствовать во время оформления договора, поставить свою подпись и представить две утверждённых формы удостоверения личности.

Значит, Google все-таки был прав. Интрига закручивается.

— Отлично, я дам ей знать.

Сияя, она говорит:

— Вот моя визитка. Просто скажите ей, чтобы она спросила меня, когда придёт, и я прослежу, чтобы обо всех формальностях позаботились. Подойдите сюда, и я впущу вас в хранилище.

Я засовываю визитку в сумочку и следую за кассиршей на противоположную сторону стойки, пока она направляется в сторону вестибюля. Девушка нажимает кнопку на своей стороне стойки. Дверь открывается с мягким механическим щелчком.

Благодарная за то, что этим утром я нанесла антиперспирант усиленной защиты, я следую за ней по небольшому коридору, вдоль которого расположены кабинеты сотрудников, затем мы сворачиваем в другой коридор.

— Вот мы и на месте.

Она открывает дверь. Мы входим в отделанную деревянными панелями прихожую. Из держателя с зажимом, прикреплённого к петле на поясе, она достаёт связку ключей, затем отпирает другую дверь, и мы оказываемся внутри хранилища.

Это длинная прямоугольная комната, с трёх сторон, от пола до потолка, уставленная металлическими ящиками различных размеров. У голой стены на другой стороне комнаты стоят пустой деревянный стол и офисное кресло на колёсиках.

В комнате ледяной холод, но не от этого мои зубы в буквальном смысле стучат.

— Номер ячейки, пожалуйста?

Я роюсь в сумочке, нахожу ключ и считываю цифры сверху. Кассир идёт в противоположную сторону зала. Она останавливается перед одной из ячеек, вставляет другой ключ из своего набора и достаёт изнутри длинную деревянную коробку.

— Занимайтесь с ней столько, сколько нужно, — говорит она, ставя деревянную коробку на стол. — Когда закончите, просто нажмите на эту кнопку, и я вернусь, чтобы запереть хранилище.

Кассирша кивает на маленькую красную кнопку, установленную на металлической пластине рядом с главной дверью. Затем девушка уходит, забирая с собой остатки моего самообладания.

Я падаю на стул, роняю сумочку на пол и смотрю на закрытую деревянную коробку на столе передо мной. Я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

Наличные? Золото? Бриллианты? Что люди хранят в этих секретных ящиках?

Что здесь хранил Дэвид?

— Есть только один способ узнать, — шепчу я.

Я вставляю свой серебряный ключ в замок.

Мне требуется три попытки, чтобы открыть крышку, потому что мои руки так сильно дрожат. Когда мне, наконец, это удаётся, всё дыхание, которое я задерживала до этого момента, вырывается одним огромным, громким порывом.

Внутри коробки всё было просто. Облицована металлом. Невзрачная, как и сам ключ. Я не знаю точно, чего я ожидала, но то, что я нахожу, – это явно не то.

В ней нет ничего, кроме конверта.

Один-единственный белый деловой конверт, идентичный тому, в котором был ключ.

Если я найду там ещё один ключ, я потеряю самообладание.

Однако, когда я беру конверт, то могу сказать, что внутри нет никакого ключа. Он весит иначе. Лёгкий, как воздух. Я провожу ногтем под клапаном и выуживаю из конверта один-единственный лист бумаги.

Это письмо, сложенное втрое.

Задыхаясь от волнения, дрожа всем телом, я разворачиваю его и начинаю читать.

«Нат

Я люблю тебя. Прежде всего и всегда помни об этом. Ты – единственное, что когда-либо делало мою жизнь достойной жизни, и я каждый день благодарю Бога за тебя и твою драгоценную улыбку.

Завтра мы поженимся. Что бы ни случилось потом, это будет лучший день в моей жизни. То, что ты моя жена, – это привилегия, которой я не заслуживаю, но за которую я так благодарен.

Я знаю, что годы принесут много приключений, и мне не терпится поделиться ими всеми с тобой. Ты вдохновляешь меня во многих смыслах. Твоя красота, сердце, доброта и талант всегда поражали меня. Надеюсь, ты знаешь, как сильно я тебя поддерживаю.

Как сильно я поддерживаю твою страсть к искусству.

Ты как-то сказала мне, что всегда находишь себя в искусстве. Ты сказала, что когда чувствуешь себя потерянной, то находишь себя в рисовании.

Моя прекрасная Натали, я надеюсь, что ты тоже найдёшь меня там.

Никогда не прекращай рисовать или смотреть на мир своим уникальным взглядом художника. Я надеюсь, что наши дети пойдут в свою замечательную мать. Я надеюсь, что наше будущее будет таким же совершенным, какой была наша совместная жизнь до сих пор.

Больше всего я надеюсь, что ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Ни один мужчина никогда не любил женщину больше.

От всего сердца до скончания века.

Дэвид».

Мой взгляд затуманился, я уставилась на дрожащий листок бумаги в моей руке.

Затем я разразилась рыданиями и рухнула лицом вниз на стол.

Прошло немало времени, прежде чем я снова смогла прийти в себя.

~

По дороге из банка я интересуюсь у милой кассирши, которая помогла мне, может ли у меня быть текущий баланс на наших чековых и сберегательных счетах. Озадаченная, она ответила, что на наши имена в их банке нет никаких счетов.

Значит, Дэвид хранил только один секрет. Один странный, ненужный секрет. Сейф в банке, которым он не распоряжался, с адресованным мне письмом, которое он мог бы просто вручить мне и избавить нас от всех проблем.

Когда я прихожу домой и звоню Слоан, она в таком же замешательстве, как и я.

— Я ничего не понимаю. Зачем посылать тебе ключ по почте?

Я лежу на спине на диване. Моджо лежит поверх меня, как одеяло, его морда на моих голенях, он виляет хвостом перед моим лицом. Я так эмоционально истощена, что чувствую себя, словно могла бы лечь в постель и проспать десять лет.

— Кто знает? — тупо говорю я, потирая кулаком глаз. — Что ещё более важно, как, по-твоему, как он убедил банковского служащего открыть договор аренды ячейки без моего присутствия? Это кажется неясным.

Голос Слоан становится сухим.

— Этот человек мог убедить кого угодно в чём угодно. Всё, что людям нужно было сделать, это посмотреть ему в глаза, и они бы растаяли.

Это правда. Он был интровертом, но в нём было что-то особенное. Способ очаровать тебя без твоего ведома. Способ заставить тебя почувствовать себя особенной, замеченной, как будто он знает все твои секреты, но никогда не расскажет о них ни одной живой душе.

— Ты собираешься показать письмо полиции?

— Пуф-ф. Это ещё зачем? Эти следователи точно не были командой «А». И я всё ещё думаю о том, что одна страшная женщина-полицейский думала, что я имею какое-то отношение к его исчезновению. Помнишь, как она всегда искоса поглядывала на меня и всё время спрашивала, уверена ли я, что нет ничего такого, о чём я им не рассказывала?

— Ага. Она точно думала, что ты похоронила его труп у себя на заднем дворе.

Подавленная от этой мысли, я вздыхаю.

— В любом случае, в письме нет ничего, что могло бы им помочь. Мой настоящий вопрос... почему?

— Зачем иметь сейф, в котором нет ничего, кроме письма?

— Ага. — Слоан на мгновение задумывается. — Ну, я имею в виду, что после того, как вы бы с Дэвидом поженились, у вас, вероятно, были бы всевозможные важные документы, которые могли бы там оказаться. Свидетельство о браке, свидетельства о рождении, паспорта, что угодно.

— Я думаю, да. Я не получила бы свой маленький сейфик после этого.

То есть, после того, как он исчез. После того, как моя жизнь закончилась. После того, как моё сердце перестало биться навсегда.

Воспоминание о том, как Кейдж пристально смотрел на меня через стол «У Майкла», напоминает мне, что, в конце концов, это было не к добру. Я так не думала, но, возможно, в старом вибраторе ещё теплится жизнь.

Кейдж. Кто ты?

— Да, это всё, — говорит Слоан. — Это должно было стать сюрпризом.

— Дэвид ненавидел сюрпризы. Ему даже не понравилось бы, если бы он зашёл за угол дома и обнаружил меня стоящей там. Он бы наполовину выпрыгнул из своей кожи.

— Но этот сюрприз был не для него. Он был для тебя. И если бы кто-то мог подумать, что сейф станет приятным сюрпризом для его новой невесты, это был бы Дэвид. У него была душа счетовода.

Это замечание заставляет меня улыбнуться.

— Он действительно сделал это.

— Ты помнишь тот раз, когда Дэвид подарил тебе бумажник на день рождения?

— С купоном на двадцатипроцентную скидку на массаж ног внутри? Как я могла об этом позабыть?

Мы смеёмся, потом замолкаем. Через мгновение я тихо говорю:

— Слоан?

— Да, детка?

— Ты думаешь, я сломлена?

Её ответ твёрд.

— Нет. Я думаю, что ты крутая сука, которая прошла через такое дерьмо, через которое никто никогда не должен проходить. Но сейчас это уже позади. С тобой всё будет в порядке.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Будем надеяться, что она права.

— Отлично. Если это говоришь ты, то нет причин сомневаться.

— Я уже много лет твержу тебе, что ты должна меня слушать, остолопина. Я намного умнее тебя.

Это замечание заставляет меня усмехнуться.

— Ты даже ни на йоту не умнее меня.

— Умнее.

— Не-а.

Звуча самодовольно, Слоан отвечает:

— Да, да, да, и у меня есть доказательства.

— Мне не терпится это услышать, — бормочу я.

— Ваша честь, я представляю суду следующее неопровержимое доказательство: влагалище обвиняемой.

Я усмехаюсь.

— Как мило. У вас имеются наглядные пособия для подтверждения этого вещественного доказательства?

Она игнорирует моё замечание.

— Которое обвиняемая безостановочно долбила с помощью личных устройств для удовольствия, настроенных на высокие вибрации, с тех пор, как она встретила некоего Кейджа... или как бы его там ни звали. Скажи мне, что я ошибаюсь.

Я сердито говорю:

— Что у тебя за навязчивая идея относительно состояния моей вагины?

Теперь голос Слоан звучит ещё более самодовольно.

— Так я и думала.

— К вашему сведению, Адвокат, я не пользовалась никакими устройствами на батарейках с тех пор, как повстречала этого человека.

— Хм. Только свои пальцы, да?

— Убирайся, злая ведьма.

— Извини, но ты застряла со мной.

— Почему каждый телефонный разговор с тобой заканчивается тем, что я хочу найти здание повыше, с которого можно сигануть вниз?

Слоан смеется.

— Это любовь, детка. Если это не больно, значит, оно ненастоящее.

~

Забавно, как небрежное замечание может оказаться в будущем, как какое-то ужасное пророчество, такой совершенно точной правдой.

11 Нат

Проходит месяц. Затем ещё один. Проходит День благодарения. Преподавание занимает меня днём, а Слоан, Моджо и моё искусство занимают всё моё время по вечерам.

Я снова начала рисовать. Не те тщательно выверенные пейзажи, которые делала раньше. Я переключилась на абстракции. Смелые, яростные штрихи цвета на холсте, эмоциональные и безудержные. Пейзажи – это всё о том, как я вижу, но эти... это всё о том, как я чувствую.

Я никому их не покажу. Они больше похожи на духовную рвоту, чем на искусство. Предполагаю, что это этап, который пройдёт, но сейчас я полностью в нём.

Это намного дешевле, чем терапия. Да и работает лучше.

Письмо Дэвида на какое-то время выбило меня из колеи, но к тому времени, как наступит декабрь, я окажусь в таком месте, где буду благодарна за эту последнюю весточку от него. Это последнее послание из загробного мира.

Я наконец-то смирилась с тем, что Дэвид никогда не вернётся.

Слоан была права: с ним произошёл несчастный случай. В то утро он отправился в поход и оступился. Тропы были неровными. Местность крутая. Каньоны Сьерры были изрезаны древними ледниками, прорезавшими гранит, и некоторые из них уходят глубоко вниз на четыре тысячи футов с самых вершин.

Каким бы опытным ни был Дэвид в дикой местности, это не могло спасти его от одного узкого участка каменистой тропы, которая осыпалась под его весом и открыла ему путь в бездну забвения.

Другого правдоподобного объяснения этому нет.

Мне потребовалось пять лет, чтобы принять это, но теперь, когда это сделала, я чувствую себя... ну, не совсем спокойно. Не уверена, что когда-нибудь смогу побывать там. Возможно, приму это. И буду благодарна.

Благодарна за всё, что у нас было, даже если этому не суждено было длиться всю жизнь.

Во всяком случае, всю мою жизнь.

И если временами я уверена, что чувствую, как кто-то наблюдает за мной, то списываю это на то, что ангел-хранитель присматривает за мной сверху.

Единственный альтернативный вариант заключается в том, что я страдаю паранойей, а я и вправду не готова иметь с этим дело.

Когда за две недели до Рождества в мою дверь звонят, уже шесть часов вечера. На улице темно, снег идёт, не переставая, а я никого не жду, поэтому удивлена.

А ещё я как раз собираюсь вынуть печенье из духовки. Ещё минута, – и они будут готовы, две, – и они сгорят до хрустящей корочки. Плиту не меняли с тех пор, как дом был построен в шестидесятых, и я почти уверена, что в неё вселился дьявол.

Я спешу к двери, снимая с крючка прихватки для духовки. Когда открываю дверь, отвлекаюсь. Я опускаю глаза вниз, поэтому первое, что я вижу, – пара больших чёрных ботинок, припорошенных снегом.

Я поднимаю взгляд от ботинок, чтобы увидеть ещё больше чёрного: джинсы, рубашку, шерстяное пальто с поднятым воротником. Глаза, смотрящие на меня, на тон светлее, чем чёрные, но они могли бы быть и чёрными, потому что в них горит тьма.

Кейдж.

Моё сердце ухнуло вниз и застряло где-то в районе коленных чашечек.

— Ты, — громко произношу я.

— Да. Я.

Его голос – тот же низкий, приятный гул, бархатное поглаживание по моей коже. Этому парню следует найти вторую работу в качестве диджея на порнорадиостанции, если такая есть.

Когда я просто стою и смотрю на него как сумасшедшая, Кейдж говорит:

— Ты уронила свои прихватки.

Это правда. Мои весёлые красные рождественские прихватки с оленями и Сантой валяются на пороге между нами, брошенные по причине моего шока при виде Кейджа.

По крайней мере, я не проглотила язык.

Прежде чем успеваю оправиться от удивления, Кейдж наклоняется, подхватывает прихватки одной из своих больших лапищ и выпрямляется. Но он не возвращает их мне. Кейдж стоит и держит их так, словно это ценная вещь, и он отдаст их только взамен на цену подороже.

— Ты вернулся. То есть, ты здесь. Что ты здесь делаешь?

Не совсем по-соседски, но я думала, что больше никогда не увижу Кейджа. Я думала, что мне никогда не придётся иметь дело с истерически визжащими гормонами, которые он всегда разжигает одним своим присутствием.

Неотрывно глядя на меня, Кейдж говорит:

— У меня были дела в Вегасе. Решил заскочить и поздороваться. Я только что приехал.

— Заскочить? Вегас находится в восьми часах езды отсюда.

— Я прилетел.

— О. Думала, что только что слышала в новостях, как они отменили все рейсы в международный аэропорт Рено-Тахо из-за плохой погоды?

— Верно. Но только не мой.

Кейдж смотрит на меня с такой силой, что у меня подскакивает сердцебиение.

— Почему же?

— Я сам пилотировал самолёт. И проигнорировал сообщение диспетчера изменить маршрут.

Я моргнула, глядя на него.

— Ты пилот?

— Да.

— Ты же говорил, что сборщик долгов.

— Так и есть.

— Это сбивает с толку, знаешь ли.

— Я всесторонне развит. Это не имеет значения. Главное, что я держался подальше, сколько мог. Немного грёбаного снега не помешает мне добраться сюда.

От этих слов меня прошивает электрический разряд.

Хочу притвориться, что не понимаю, что Кейдж имеет в виду, но я понимаю.

Этот красивый, странный, магнетический человек только что сообщил мне, что он думал обо мне столько же, сколько я о нём, что он пытался бороться с желанием вернуться сюда, куда бы он ни поехал, и что он считает возвращение плохой идеей по какой-то непонятной причине, но, тем не менее, смирился с этим.

Мы смотрим друг на друга, пока я не прихожу в себя и не приглашаю Кейджа войти в дом.

Я закрываю за ним дверь. В комнате становится тесно, потому что он такой большой. Интересно, Кейджу приходится заказывать всю мебель на заказ? И одежду. И презервативы.

Лучше не думать об этом сейчас.

Мы стоим лицом друг к другу в моём маленьком коридорчике, который стал ещё меньше из-за его громоздкости, и просто смотрим друг на друга.

— Что-то пахнет горелым, ― наконец, произносит Кейдж

— Похоже, это от меня. Ты не выставлял свой дом на продажу.

— Нет.

— Ты говорил, что выставишь его на продажу в течение нескольких недель после своего отъезда.

— Да.

— Что случилось?

Кейдж понижает голос:

— Ты случилась.

Уверена, что то, как я сглотнула, было явственно слышно. Умоляю свои руки перестать дрожать, но они игнорируют меня.

— Ты не звонила, — произносит Кейдж

— У меня крыша в порядке.

Тень улыбки приподнимает уголки губ Кейджа. Она исчезает, когда он говорит:

— Что случилось с помощником шерифа Мистером Ничтожество?

— Мы не разговаривали с того дня, когда ты чуть не оторвал ему башку. — Я делаю паузу. — Я уже говорила, как благодарна тебе за это?

— Не стоит благодарности. Это мужская работа – защищать… — Кейдж резко обрывает разговор и бормочет: — Черт. — Затем отводит взгляд и говорит хрипловато: — Мне пора.

Кейджу неловко. Никогда не видела, чтобы ему было некомфортно.

Это странно привлекательно.

Я мягко говорю:

— Ты не можешь просто появиться ни с того ни с сего и уйти через десять секунд. Останься хотя бы на печенье.

Взгляд Кейджа возвращается к моему, и теперь он горячий.

— Я не хочу тебя задерживать.

Кейдж говорит это так, будто именно это он и хочет сделать: удержать меня.

Если моё лицо станет ещё краснее, Кейдж подумает, что у меня лопнул сосуд.

Затем он идёт на попятную.

— Ты печёшь печенье?

— Да. Ну, оно, наверное, уже превратилось в хоккейные шайбы, потому что моя духовка – кусок хлама, но у меня готова ещё одна партия на всякий случай.

— Ты печёшь?

Укол раздражения заставляет меня нахмуриться.

— Почему это так тебя удивляет? Неужели я выгляжу так, будто не в состоянии совладать с кухонными приборами?

— Никогда не встречал красивых женщин, которые пекут.

Меня это замечание раздражает ещё больше. Потому что, во-первых, я не люблю комплименты за спиной, во-вторых, умение печь не имеет абсолютно никакого отношения к внешности женщины, а в-третьих, он говорит так, будто красивые женщины штабелями укладываются перед Кейджем, куда бы ни наступила его нога.

Возможно, так оно и есть, но всё же. Мне не нравится эта идея.

Я резко говорю:

— А я никогда не встречала сборщика долгов ростом в восемь футов, который отмывает деньги через недвижимость и летает на самолёте в закрытый аэропорт во время снежной бури, так что мы квиты.

Теперь уже ухмыляется Кейдж. От него дух захватывает.

— Шесть футов шесть дюймов. А ты ревнивица? — произносит Кейдж.

Задумываюсь.

— Понятия не имею. У меня никогда не было мужчины, который сделал бы что-то, что заставило бы меня ревновать. А ты из тех, кто любит сводить с ума своих подружек, флиртуя с другими женщинами?

В его паузе я ощущаю, как меня затягивает океан тьмы.

— У меня нет подружек, — хрипло говорит Кейдж.

Как мы оказались стоящими так близко? Не помню, как двигалась, но мои ноги, должно быть, обладают собственным разумом, потому что внезапно мы оказались стоящими всего в нескольких дюймах друг от друга.

Святой призрак прошлого Рождества, этот мужчина пахнет божественно. Моё сердце бешено бьётся.

— Ты женат? — спрашиваю я.

Глядя мне на губы, Кейдж отвечает:

— Тебе прекрасно известно, что нет.

Да, мы уже обсуждали это, но я хотела убедиться, что он не обзавёлся миссис Опасная Альфа с тех пор, как я видела его в последний раз несколько месяцев назад.

— Работа отвлекает?

— Что-то в этом роде.

— Хм. Значит, для тебя это только секс на одну ночь?

Его взгляд снова перемещается на меня. Кейдж не торопится, изучая мои черты лица, пока наши взгляды снова не пересекаются.

Это похоже на то, как если бы меня подключили к розетке.

Гортанным голосом Кейдж говорит:

— Никаких отношений на одну ночь. Никаких подружек. Ничего с тех пор, как я впервые увидел тебя.

Мы смотрим друг на друга в гробовой тишине, пока не начинает орать дымовая сигнализация.

Поскольку мои нервы и так натянуты до предела, я подскакиваю от этого звука. Затем бегу на кухню. Она заполнена дымом. Кашляя, я открываю дверцу духовки и отмахиваюсь от дыма, который хлещет мне в лицо.

— Отойди, — говорит Кейдж позади меня.

Он бросил своё шерстяное пальто на кухонный стул и надел прихватки для духовки. Обтягивающая чёрная футболка с короткими рукавами демонстрирует его впечатляющую коллекцию татуировок и мускулов настолько, что мне приходится отвернуться, чтобы он не поймал мой взгляд.

Отхожу в сторону и позволяю Кейджу взять лист для выпечки с дымящимся, почерневшим печеньем из демонической духовки, а затем с восхищением наблюдаю, как он спокойно закрывает дверцу духовки, нажимает кнопку вытяжки на верхней панели и ставит лист для выпечки на плиту.

— Мусорка?

— Под раковиной.

Пока дым засасывается в вытяжку, он открывает шкафчик под раковиной, достаёт мусорное ведро и берет лопаточку из подставки, стоящей на столе. Затем он соскребает всё подгоревшее печенье с листа для печенья в мусорку.

— Тебе стоит использовать алюминиевую фольгу для выстилания противня. Это облегчает уборку.

Может быть, он смотрит канал «Кухня» в перерывах между избиением своего боксёрского мешка, полётами сквозь снежные бури и нелепой сексуальностью.

— Спасибо, Гордон Рамзи. Я обязательно попробую это в следующий раз, — произношу я.

Кейдж на мгновение замирает над мусоркой, затем возвращает пустой лист для печенья на плиту, снимает прихватки для духовки, бросает их на столешницу и поворачивается ко мне.

Приближаясь ко мне, он мягко говорит:

— Прерывать меня – это первое, за что ты окажешься у меня на коленях, красавица. Нахальство – второе. — Кейдж смотрит на мой рот и облизывает губы.

Вы можете упасть в обморок при этом стоя прямо на ногах?

В равной степени встревоженная и возбуждённая, я отступаю назад, пока мой зад не упирается в кухонный стол. Затем я стою там, широко раскрыв глаза. Кейдж подходит всё ближе и ближе, пока мы не оказываемся нос к носу, и я уже смотрю ему в глаза.

Кейдж молчит. Выжидает. От него исходит тепло, как от печки.

— Он же шеф-повар, отмеченный звездой Мишлен. Так что это был своего рода комплимент, — лепечу я.

Видя моё беспокойство, Кейдж произносит:

— Пожалуйста, не бойся меня. Я сказал тебе, что никогда не причиню тебе вреда. Это была правда.

Я дышу так, будто только что пробежала спринт с таймером, поэтому мне немного трудно ответить.

— Это не страх. Это нервы. Ты очень…

Не могу подобрать подходящее слово, пока не вспоминаю, как Слоан назвала его в ночь нашего знакомства.

— Неотёсанный.

Улыбка Кейджа появляется медленно.

— Вот это был комплимент.

— Так назвала тебя моя подруга в тот вечер в «Даунрингерс», когда ты сказал мне, что ты не рыцарь в сияющих доспехах.

— Твоя подруга... та самоуверенная брюнетка?

— Ага, она самая.

Кейдж наклоняет голову и изучает меня.

— Она не забыла сказать тебе, что приударила за мной, когда ты отходила в туалет?

— Да.

— И что я не был заинтересован?

— Да. И если честно, никто из нас не мог в это поверить.

— Она красивая девушка. Но в мире миллион красивых девушек. — Кейдж поднимает руку и легонько касается моей щеки. Его голос становится мягче, он говорит: — Но для меня существует только одна из вас.

Я тяжело выдыхаю и закрываю глаза.

— Ты убиваешь меня прямо здесь.

— Скажи мне уйти, и я уйду.

— Я, в самом деле, не понимаю, что происходит.

— Нет, понимаешь.

— Я говорила тебе, что не думаю, что интрижка пойдёт мне на пользу.

— Я не хочу интрижек.

Когда я открываю глаза, Кейдж смотрит на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

— Я хочу всё, что ты можешь дать, Натали, до тех пор, пока ты хочешь дать это мне, — прошептал Кейдж.

Колени, приказываю вам не подвести меня сейчас.

— Мы едва знаем друг друга, — в отчаянии выпаливаю я.

— Мы знаем друг друга достаточно. И мы будем знать лучше, чем больше времени мы проведём вместе.

Когда я не отвечаю, Кейдж говорит:

— Но тебе придётся сделать первый шаг.

Моргаю так медленно, что со стороны это выглядит комично.

— Подожди. Что?

— Ты меня прекрасно слышала.

— Не считаешь, что всё, что ты сказал мне с тех пор, как я открыла дверь, – это первый шаг?

Забавная улыбка искривила его губы.

— Справедливо. Тогда тебе придётся сделать второй шаг. Не буду давить на тебя. Всё будет происходить по твоему расписанию, не моему.

— Всё что?

— Мы.

Кейдж произносит это так, словно это абсолютно. Неизбежность. Как будто он побывал в будущем, хорошо осмотрелся и теперь вернулся сюда, ожидая, пока я приму участие в программе.

Если мне что-то и не нравится, так это то, что меня принимают как должное.

Смотря прямо в глаза Кейджа, я говорю:

— Заранее извини, если это оскорбит тебя, Ромео, но если бы твоё высокомерие было ядерной энергией, оно могло бы напитать собой всю Вселенную.

Через мгновение Кейдж откидывает голову назад и смеётся.

Меня это так поражает, что я падаю прямо на кухонный стол.

А он всё смеётся и смеётся, его широкая грудь трясётся, руками Кейдж обхватывает живот, пока, наконец, не вздыхает и не смотрит на меня, качая головой.

— Ты очаровательна, когда злишься.

— Не заставляй меня бить тебя в голень. У меня вспыльчивый характер, да будет тебе известно.

Наклонившись, чтобы опереться руками на стол по обе стороны от моего тела, Кейдж пристально смотрит мне в глаза.

— Отлично. Хочу, чтобы ты говорила всё, что думаешь, когда ты со мной. Говорила мне, когда мне дозволено будет переступить черту. Надери мне зад, если посчитаешь это необходимым. Потому что одно я могу тебе гарантировать: я не простой человек. Я определённо выведу тебя из себя.

Мило улыбаюсь ему.

— Серьёзно? Шокирующе.

— Умница.

— На сто процентов. Думаю, это то, что ты должен знать обо мне. Кроме того, раз уж мы так откровенны и всё такое, я не уверена, как я отношусь к идее «перегнуть тебя поперёк колен». Мне не нравится сама идея быть отшлёпанной.

— А если бы я мог гарантировать, что тебе это понравится?

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза.

— Это так похоже на то, что сказал бы мужчина.

Кейдж лишь улыбается. Это выглядит опасно.

— Пока оставим это на потом. Есть ещё какие-нибудь придирки, о которых я должен знать?

Его взгляд полон животного желания, что я едва могу сосредоточиться.

— Составлю тебе список.

— Уверен, так и будет, — хихикает Кейдж.

Мы смотрим друг на друга, пока он не наклоняется ближе и не приближает свой рот к моему уху.

— У тебя всё ещё есть мой номер? — шепчет Кейдж.

— Д-да.

— Отлично. Воспользуйся телефоном.

Кейдж втягивает в себя мой запах в районе моей шеи, издаёт низкий горловой звук удовольствия, затем выпрямляется и берёт своё пальто со спинки стула, где он его оставил.

Затем Кейдж уходит так же внезапно, как и появился, закрыв за собой мою входную дверь.

Когда через несколько минут Моджо, зевая, заходит на кухню, я всё ещё сижу там, где меня оставил Кейдж, чувствуя биение своего сердца каждой частичкой тела, ощущая лёгкое прикосновение его губ к моей шее каждым дюймом своей плоти.

12 Нат

На следующий день я звоню Слоан во время обеденного перерыва на работе и пересказываю ей всю историю. Она молчит, когда я заканчиваю, пока, наконец, на линии не раздаётся тихий свист.

— Ух ты. Этот парень действительно что-то с чем-то.

— Как ты думаешь, что мне следует делать?

— У меня есть для тебя два слова. Первое слово начинается с «Трахни», а второе начинается с «Его».

— Такой тонкий намёк, — сухо произношу я.

— Тогда ладно. Что ты хочешь сделать?

Взволнованная, я разворачиваюсь и шагаю в другую сторону в учительской. Сэндвич с индейкой, который я принесла на обед, лежит нетронутым на столе рядом со мной. Я даже не знаю, зачем сделала его сегодня утром. Наверное, я думала, что к этому времени мой желудок успокоится.

Но это не так. У Кейджа есть какой-то неведомый способ нарушать нормальное функционирование моего организма. Я уверена, что если бы я когда-нибудь увидела его голым, то упала бы замертво от сердечного приступа ровно через две секунды.

— Он просто... очень. Ты понимаешь, что я имею в виду? — Слоан издаёт сочувственный вздох. — И он очень загадочный. И великолепный. Он, наверное, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

— Короче, он не из твоей лиги, если ты мне это пытаешься сказать. В этом городе ты могла бы заполучить любого мужчину, которого захочешь. Даже тех, кто женат.

— Не совсем понимаю, почему ты в конце упомянула об измене, но спасибо за комплимент.

— Я имею в виду, что ты из тех девушек, которые обычно заставляют здравомыслящих мужчин сходить с ума. Ты можешь превратить папу римского в сексоголика.

— Ты явно упустила своё истинное предназначение в криминальном чтиве.

— Я говорю серьёзно. Это всё из-за девственницы с телом, созданным для греха. Мужчины сходят с ума от этого дерьма. Ты – одна из их десяти стандартных фантазий.

— Мне неприятно разрушать твой пузырь, но я перестала быть девственницей с тех пор, как Опра ушла из телевизионного эфира.

— Достаточно близко. Сколько членов ты видела воочию?

— Тебе отлично известен ответ на этот вопрос. И почему это звучит так, будто у тебя на самом деле есть список из десяти стандартных мужских фантазий?

— Потому что он у меня есть. Ты хочешь их услышать?

— Нет, — решительно заявляю я.

Игнорируя мой категоричный ответ, Слоан начинает отмечать галочками список.

— Секс втроем, конечно, номер раз. Мужчинам просто нравится эта фантазия. Если забыть о том, что большинство из них будут разочарованы двумя женщинами, а не одной, это их любимое занятие. В самый раз для дрочеров. Затем у нас по списку секс в людном месте, вуайеризм, девственницы...

— В любое время, когда ты захочешь вернуться к моей проблемной личной жизни, я буду ждать тебя здесь.

— ... ролевые игры, глубокий минет, связывание...

— У нас уже десять набралось? У меня сразу после обеда встреча, которую я не могу пропустить.

— ... порка, доминирование и анальный секс.

Когда я некоторое время ничего не говорю, Слоан спрашивает:

— Ты всё ещё там?

— Да. Просто эти последние три...

— Что? — спрашивает Слоан. Я почти вижу, как она сгорбилась, сжимая телефон в ожидании.

— У меня такое чувство, что эти три – любимые варианты Кейджа.

Следует её низкий и взволнованный вздох.

— Боже мой. Я знала, что он идеален.

— Анальный секс? Нет, спасибо. Эта дырочка только для выхода.

— Детка, слово на букву «А» потрясающее.

Сильно сомневаюсь.

 — Как ты вообще понимаешь, что испытываешь оргазм сквозь всю эту раздирающую плоть боль?

Она усмехается.

— Ты не позволяешь ему просто засунуть его в себя, дурочка! Ты должна смазать этот маленький бутончик и подготовить его!

Один из моих коллег-мужчин проходит мимо, улыбаясь и кивая мне. Я улыбаюсь в ответ, скрещивая пальцы, чтобы громкий голос Слоан не пронёсся слишком далеко. У меня и так хватает проблем.

Понизив голос, я говорю:

— Двигаемся дальше. Порка? Как будто я непослушный пятилетний ребёнок? Мне это кажется глупым.

— Тебе так не покажется, когда ты будешь лежать лицом вниз на его коленях с покрасневшим задом и мокрой киской.

Я начинаю смеяться и не могу остановиться.

— Смейся сейчас, подружка, потому что я могу гарантировать, что ты не будешь смеяться, когда он будет вытворять с тобой не самые хорошие вещи, пока он привязывает тебя к своей кровати.

Я застонала, положив руку на лоб.

— Это чересчур для меня. Моё представление об извращении – это оставить свет включённым во время миссионерской позы.

— Тьфу. Знаю. Это трагично.

— Мне нужно идти. Моя встреча начнётся через несколько минут.

— Счастливый час сегодня вечером? Я буду в «Ла Кантина» со Ставросом и его приятелями в пять. Ты должна привести Кейджа. Увидеть, как этот бульмастиф ладит с другими собаками.

Собираюсь отказаться, но на самом деле это хорошая идея.

Я никогда не видела, чтобы Кейдж общался с кем-то, кроме Криса, да и то не при идеальных обстоятельствах. Вероятно, я смогу многое узнать о Кейдже, увидев его в окружении других людей. Как он себя ведёт, что говорит…

Чего он не говорит.

— Отлично. Я спрошу его. Я напишу тебе, если мы приедем.

— Круто. Не могу дождаться встречи с тобой, детка. И твоим соблазнительным мужчиной. Не ненавидь меня, если я надену что-нибудь развратное.

— Я была бы разочарована в крайней степени, если бы ты этого не сделала.

Как только мы разъединяемся, я набираю номер Кейджа.

Не то чтобы я призналась бы Кейджу в этом, но я знаю его наизусть.

Я провела постыдное количество времени, глядя на визитную карточку, которую он дал мне с нацарапанным на обратной стороне номером телефона. На оборотной стороне – контактная информация мастера по пошиву костюмов на заказ на Манхэттене.

Кейдж был бы великолепен в костюме. Я надеюсь, что никогда не увижу его в одном из них, потому что, какая бы сила воли ни была у меня рядом с этим человеком, она мгновенно рассыплется.

Красивый мужчина в идеально сидящем костюме – мой криптонит.

Всего через один гудок на том конце линии поднимают трубку. Никто ничего не говорит, поэтому я нерешительно говорю:

— Алло? Кейдж? Это Натали.

— Ты позвонила, — произносит он.

При этом у Кейджа хриплый голос. Он одновременно довольный и удивлённый.

А я-то думала, что мой выбор предрешён.

— Да. Так и есть. Привет.

Я должна сейчас засунуть в рот свой сэндвич с индейкой, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. Чувствую, как это происходит. Кейдж заставляет мой мозг превратиться в кашу, словно это какое-то пережаренное ризотто.

— И тебе привет. Я как раз думал о тебе.

Сердце, успокойся. Возьми себя в руки. Господи, ты жалкая.

— А? — говорю я, стараясь говорить небрежным тоном.

— Да. Мой член твёрд как камень.

А-а-а вот и жар приливает к моим щекам. Замечательно. Я пойду на встречу с таким видом, будто меня только что перекинули через стол и оттрахали до потери пульса.

— Могу я попросить тебя об одолжении?

— Всё что угодно.

— Не мог бы ты сбавить обороты на несколько тысяч делений?

— Что?

— Твою взрывную грубую и наглую самоуверенность. Это выбивает меня из колеи. Честно говоря, я не знаю, как правильно реагировать на использование слова «член», произнесённого в течение пяти секунд после начала разговора. Особенно, когда оно сопровождается выражением «твёрдый как камень». Должно быть, я пропустила этот день на уроке этикета.

Наступает пауза, затем он смеётся. Звук глубокий, насыщенный и в целом замечательный.

— Ты забавная.

— Это означает «да»?

— Это значит «да». Прошу прощения. Ты просто заставляешь меня...

— Я знаю это чувство.

— Ты не знаешь, что я собирался сказать.

— На взводе? Расстроен? Выведен из равновесия? Смущён?

Ещё одна пауза.

— Ты знала, что я собирался сказать.

— Я спец по разгадыванию смыслов.

— Читаешь мысли?

— Определяю эмоции. Всё из-за той терапии, которую я проходила.

Я останавливаюсь и закрываю глаза, качая головой от собственного идиотизма. У меня никогда не было такой проблемы ни с одним из мужчин, которых я знала, но рядом с Кейджем, когда я раскрываю рот, мне нельзя доверять. Глупые штуки летят во все стороны.

— Тебе это помогло?

Кейдж кажется заинтересованным, поэтому я отвечаю честно.

— Не совсем. Я всё ещё чувствовала себя дерьмово, просто теперь лучше подбирала прилагательные, чтобы описать это состояние.

Я слышу какой-то шорох на другом конце линии, как будто он двигается. Затем Кейдж выдыхает.

— Мне жаль, что тебе пришлось так тяжело.

— О, боже. Пожалуйста, не жалей меня. Терпеть не могу жалость больше всего на свете.

— Это не жалость. Это сочувствие.

― Не уверена, что они так уж отличаются.

— Отличаются. Одно из них – снисхождение. Другое – понимание того, что кто-то переживает, потому что ты был там. И ты бы не пожелал таких страданий никому другому. И ты хотел бы облегчить это.

Кейдж понижает голос.

— Мне бы хотелось облегчить твои страдания.

Эмоции бурлят в моей груди, поднимаясь вверх и формируя комок в горле. Сглотнув несколько раз, я тихо говорю:

— В таком случае, спасибо.

Через мгновение, когда я больше ничего не говорю, Кейдж бормочет:

— Если ты не против, я бы хотел поцеловать тебя, когда увижу в следующий раз.

— Я думала, что я должна была сделать первый шаг.

— И ты сделала. Ты позвонила мне. Теперь мяч на моей стороне. Что скажешь?

Мне нравится, что Кейдж спрашивает разрешения. Он не похож на человека, который у кого-то спрашивает разрешения.

— Я говорю... возможно. Но я не могу этого гарантировать. Мои чувства к тебе довольно непредсказуемы. В одну минуту я могу захотеть поцеловать тебя, а в другую – столкнуть на оживлённое шоссе. Нам придётся действовать на слух.

Кейдж хихикает.

— Вполне справедливо.

— Итак... — Я делаю вдох и собираю всё своё мужество. — Звоню, чтобы узнать, свободен ли ты сегодня вечером.

В его паузе я чувствую, как он удивлён.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

Я издаю стон.

— Да ладно, серьёзно? Я в этом не сильна!

— Ну, не знаю, кажется, что ты в этом очень даже хороша. Даже профессиональна.

Я ощетиниваюсь от его озорного тона.

— Ты дразнишь меня?

— Может быть, немного.

— Ну, прекрати!

— Извини, — говорит Кейдж, и в его голосе совсем не слышится сожаления. — Дразнить – одно из моих любимых занятий.

Намёк в его голосе заставляет меня похолодеть.

— Мы же договорились, или нет, что ты сбавишь обороты?

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, — невинно произнёс Кейдж.

Да, верно.

— Вернёмся к сегодняшнему вечеру. Ты согласен?

Голос Кейджа становится задумчивым.

— Понятия не имею. Всё зависит... Куда ты меня приглашаешь?

Я откладываю телефон в район талии, откидываю голову назад и закрываю глаза. Через мгновение я снова подношу телефон к уху.

— Что случилось? Я потерял тебя?

— Всё ещё здесь. Просто мне жаль каждого мужчину, который когда-либо приглашал женщину на свидание.

— Не весело выставлять себя на всеобщее обозрение, не так ли?

— Это и правда ужасно. Я не знаю, как вы, ребята, это делаете.

— Мы настойчивые. — Кейдж понижает голос. — А в моем случае – безжалостные.

Учительская опустела. Обед закончился, и через две минуты я должна была быть на собрании преподавательского состава.

Но мне в этот момент было почти всё равно.

— Я заметила это в тебе. Сразу после того, как я заметила, что у тебя есть склонность к таким поворотам, от которых девушке может стать так больно, как от удара хлыстом.

— Да, но ты заметила мои бицепсы? Мне говорили, что они впечатляют.

Игривость в его голосе заставляет меня наклонить голову.

— Ты флиртуешь со мной?

— Ты говоришь так же удивлённо, как я, когда узнал, что ты печёшь печенье.

— Просто твоё настроение меняется так же быстро, как я меняю туфли. Я никогда не встречала кого-то, кто мог бы так быстро превратиться из знойного типа в разом поглупевшего.

— Поглупевшего? — В голосе Кейджа звучит отвращение. — Я никогда в жизни не был глупым.

— Слишком мужественный для этого, да?

— Слишком мужественный. Как ты смела заметить.

Я вынуждена засмеяться, потому как он снова флиртует со мной. Беззаботный Кейдж – это не то, чего я ожидала.

— Ты сегодня в хорошем настроении.

— Ты позвонила. Ты пригласила меня на свидание. Ты, очевидно, беспомощна против моих чар...

— Давай не будем увлекаться.

— ...что означает, что мой план работает идеально.

— Что за план?

Кейдж делает ещё один поворот, превращаясь из игривого в обжигающе сексуального так быстро, словно по щелчку пальцев.

— Сделать тебя своей, — рычит он.

Я решаю, что сейчас самое подходящее время присесть. Я опускаюсь на стул за столом и облизываю губы. Мой пульс – это рёв, подобный грохоту океанских волн в ушах.

— Ты ничего такого не говоришь.

— Просто зондирую почву. Ты уже знаешь, что я очень прямолинеен.

— Чего я не знала, так это то, что твоя прямолинейность наступает без предупреждения. Никогда не могу к этому подготовиться. Мы будем двигаться с нормальной скоростью, разговаривая, как два почти незнакомых человека...

— Мы это уже обсуждали. Мы не чужие друг другу.

— ... а потом из ниоткуда – бац! Появляется Кристиан Грей и начинает щелкать своим кожаным хлыстом для верховой езды и выкрикивать команды.

Мгновенная пауза, затем Кейдж говорит:

— Без понятия, кто такой этот Кристиан Грей, но, похоже, он бы мне понравился.

Это именно то, чего я боюсь.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, прежде чем мы отправимся на наше свидание.

— Звучит зловеще.

— Просто ты очень настойчив, Кейдж. Ты очень... провокационный. Настойчивый. — По моим щекам разливается жар. — Сексуальный.

Кейдж ждёт большего. Когда я не продолжаю, он нетерпеливо спрашивает:

— И?

— А я нет.

После паузы Кейдж говорит тихим голосом:

— Не могу сказать наверняка, говоришь ли ты, что тебе это не нравится, или тебе это нравится.

— На самом деле это немного сложно.

Я колеблюсь, не зная, как много рассказать, но решаю, что уже слишком поздно отступать. Если бы я не хотела говорить об этом, мне не следовало бы поднимать эту тему.

— Если быть до конца честной, мне это действительно нравится. То, что ты говоришь, шокирует меня, но также...

Его голос понижается ещё на октаву.

— Что?

Мой пульс учащённо бьётся, я шепчу:

— Это заводит меня.

Тишина потрескивает. Я слышу, как дышит Кейдж. Его дыхание отличается от того, каким оно было раньше. Грубее.

— Мне нужно, чтобы ты знала, что я никогда не причиню тебе вреда. Мне нужно, чтобы ты доверяла мне. Доверяла мне без всяких оговорок. Пока ты мне доверяешь, всё в твоих руках. Ты принимаешь решения. Ты устанавливаешь правила. Даю тебе слово, я не сделаю ничего такого, о чём ты меня специально не попросишь.

Я отбрасываю мысль о том, чтобы специально просить Кейджа о чём-либо.

— Видишь, в том-то и дело. Я не, эм...

Будь уже взрослой девочкой, Натали. Просто скажи ему правду.

Стараясь говорить как можно ровнее, я говорю:

— Не уверена, что смогу быть такой же прямолинейной, как ты. По правде говоря, я довольно консервативна. — Я откашлялась, чтобы избавиться от комка в горле. — В постели.

Хриплым голосом Кейдж произносит:

— Ты думаешь, я этого не знаю?

Мой желудок сжимается.

— Это так очевидно?

— Что очевидно, так это то, что ты такая чертовски милая, я просто хочу отведать каждый дюйм твоего тела. Если ты боишься, что разочаруешь меня, не стоит. Ты идеальна. Ты – мой ночной горячий, мокрый сон. Если тебе не нравится то, что я говорю или делаю, скажи мне. Я хочу, чтобы ты говорила мне только правду, потому что не хочу неосознанно сделать что-то, что всё испортит. Это означает, что тебе придётся общаться со мной, хорошо это или плохо. ― Кейдж хихикает. — В чём, до сих пор, ты была очень хороша.

Я совсем запыхалась, и единственное, что делаю, это сажусь.

Мне явно стоит обратиться к врачу, чтобы проверить свою сердечно-сосудистую систему.

Кейдж должен знать, что в данный момент я не в состоянии дать вразумительный ответ, потому что он проявляет милосердие, становясь деловым.

— Хорошо, мисс Петерсон. Я принимаю ваше предложение о свидании. Во сколько вы заедете за мной?

— Я? Заеду за тобой? Подожди...

— Ты права, машину должен вести я. Людям, которые так сильно сжигают печенье, нельзя доверять водить машину.

Я смеюсь.

— О, так ты хочешь, чтобы я с тобой общалась? Вот где я говорю тебе не проявлять свои шовинистические замашки.

— Ты не шутила, что пропустила тот день, когда у тебя был урок этикета.

— Я также пропустила и тот, на котором нас учили не быть маленькими остроумными придурками.

И снова Кейдж выжимает сто восемьдесят, переходя от светлого к тёмному, перетекая на другую тему, словно ртуть.

— Не волнуйся, — говорит Кейдж твёрдым, властным голосом. — Я исправлю это плохое поведение. Я буду исправлять его снова и снова, положив ладонь на твою голую задницу, пока ты не будешь извиваться у меня на коленях и умолять позволить тебе кончить.

Затем Кейдж говорит, что заедет за мной в шесть, и вешает трубку.

13 Нат

К тому времени, как Кейдж стучит в мою дверь в шесть, я спокойна и собрана.

Ха!

На самом деле я нервничаю, но твёрдо решила этого не показывать.

Когда я открываю дверь, он стоит на моём крыльце в своём фирменном наряде а-ля аристократ вне закона, состоящем из джинсов, чего-то кожаного и роскошного пальто. Пальто, которое он носит, наверное, стоит дороже моей машины.

Непослушные волосы укрощены. На его лице застыло суровое выражение. В одной из своих больших лапищ он держит букет изящных белых цветов, обёрнутый белой атласной лентой.

Это неожиданно милый жест. Галантный. Мне трудно представить Кейджа у флориста, составляющего букетную композицию, но букет явно не из тех, что продаются в продуктовых магазинах. Он больше похож на его гардероб: простой, но дорогой.

Это человек, который тщательно подходит к выбору вещей.

— Привет, — говорю я, чувствуя себя скованно. — Ты отлично выглядишь.

— Не так хорошо, как ты.

Кейдж протягивает цветы.

Я беру их у него и приглашаю его войти.

— Только поставлю их в воду, возьму пальто, и мы можем идти.

Кейдж закрывает дверь, а я направляюсь на кухню на поиски вазы. Нахожу её в шкафу над холодильником. Наполняю водой, снимаю полиэтиленовую плёнку и ленту с букета и подрезаю стебли цветов.

Затем стараюсь не дёргаться, расставляя цветы в вазе, а Кейдж стоит в двух шагах и смотрит на меня так, словно он кактус в засушливой пустыне, а я для него – первый весенний дождь.

Я настолько ошеломлена интенсивностью его взгляда, что у меня челюсть отвисает.

— Ты бросил трубку, прежде чем я успела сказать тебе, что Слоан присоединится к нам со своим парнем. Вообще-то, я не уверена, что технически он её парень. Просто я так его называю, потому что нет благопристойного определения для «аромата месяца». Она перебирает мужчин, как перчатки. Не то чтобы я её осуждала. Вовсе нет. Просто говорю, что он будет там. Тот парень. О, и несколько его друзей, видимо, тоже. Надеюсь, это нормально. Знаю, что это должно было быть наше свидание, но фактически, это двойное свидание. То есть, это всё ещё наше свидание, просто на нём будет чуть больше людей...

Кейдж протягивает руку и нежно берет меня за запястье.

— Успокойся, — пробормотал он. — Вдохни.

Я закрываю глаза и делаю, как велит Кейдж.

— Прости. Как правило, я более расслабленная.

— Знаю. Я тоже.

Когда я открываю глаза и смотрю на Кейджа, то замечаю, как он смотрит на меня с таким желанием в глазах, что на долю секунды я перестаю дышать.

Кейдж берёт кухонные ножницы из моей руки, кладёт их на стойку и притягивает меня к себе, не ослабляя нежной хватки на моём запястье. Уговаривает, а не требует.

Просьба, не приказ.

Кейдж обвивает мои руки вокруг своих плеч, затем обхватывает меня за талию, притягивая меня вплотную к себе, и смотрит на меня сверху вниз, говоря низким голосом:

— Я не переставал думать о тебе с того дня, как мы встретились. Я не из тех, кто зацикливается на чём-то, но я зациклился на тебе. До такой степени, что моё внимание рассеивалось. До такой степени, что это мешало моей работе. Я не могу выбросить тебя из головы, и я пытался. Честно-честно. Но всё без толку. Поэтому я оставил попытки. Я не собираюсь играть с тобой в игры. Не буду пытаться держать тебя в неведении. Я сказал тебе, что чувствую и чего хочу. Буду делать это до тех пор, пока ты не почувствуешь себя в безопасности, чтобы сделать следующий шаг, или пока тебе не надоест это, и ты не скажешь мне, чтобы я отвалил. Не нужно нервничать рядом со мной. Я самый непредсказуемый человек, которого ты когда-либо встречала. То, что я хочу от тебя, не изменится, если ты скажешь что-то не то. Моё желание в отношении тебя останется неизменным, даже если ты наберёшь вес, подстрижёшь волосы или решишь стать вегетарианкой. Оно не изменится, даже если ты скажешь, что больше никогда не желаешь меня видеть, и мы разойдёмся в разные стороны. Я выполню твою просьбу, но это не заставит меня перестать хотеть тебя. Но ты должна знать... — Кейдж колеблется. — Ты должна знать, что я не очень хороший человек.

Я заключена в его объятия. Моё сердце бьётся, как молот о наковальню. Мне кажется, что пол ушёл у меня из-под ног, или что я падаю в свободном падении сквозь пространство, и всё это из-за слов Кейджа, его запаха и тёплого, сильного тела, прижатого ко мне.

Если и когда он поцелует меня, я воспламенюсь.

— Плохой парень никогда не предупредит женщину, которую он хочет, о том, что он плохой.

Разочарованный моим замечанием, Кейдж качает головой.

— Это не гипербола. Это правда.

— Я тебе не верю.

— А стоило бы.

— А если я скажу, что мне всё равно?

— Тогда я бы сказал, что ты ведёшь себя глупо.

Мы смотрим друг на друга, стоя нос к носу. У обоих дыхание сбивчивое. Достаточно слегка наклонить шею, чтобы его губы оказались на моих.

Внезапно я хочу этого так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты обещал, что никогда не причинишь мне вреда. Ты говорил мне правду?

Кейдж отвечает незамедлительно.

— Да.

— Значит, то, что ты плохой... это касается только других людей?

Кейдж мгновение молча борется с собой, его брови сведены вместе, он выглядит таким красивым, что это причиняет боль.

— Это связано с моей работой. Моим образом жизни. Моей жизнью.

— Иными словами ты преступник.

И снова он отвечает мгновенно.

— Да.

Если моё сердце будет биться ещё быстрее, я упаду замертво.

— Насколько преступник?

— Самый большой. Самый плохой. Наихудший из всех.

— Какая-то бессмыслица. Какой преступник будет ходить и рекламировать, что он злодей?

Его голос становится жёстким.

— Такой, которому нужно, чтобы женщина, которую он хочет, понимала, во что она ввязывается.

Я еле сдерживаю смешок, смущённая и расстроенная.

— Так теперь ты пытаешься меня отпугнуть?

— Пытаюсь просветить тебя.

— Могу я узнать, почему?

Его голос становится грубым.

— Потому что как только ты окажешься в моей постели, ты принадлежишь мне. И всё. Как только ты станешь моей, я никуда тебя уже не отпущу. Даже если ты попросишь меня об этом.

Мы пристально смотрим друг на друга. Через мгновение я говорю:

— Ого. У нас с тобой даже ещё первого свидания не было.

Кейдж рычит:

— Я такой, какой есть. То единственное плохое, что я не делаю, – я не лгу. Я никогда не буду тебе врать, даже если знаю, что тебе это чертовски не понравится.

Кейдж взволнован, я это ясно вижу. Он взволнован и раздражён, он вот-вот взорвётся.

Но это не пугает меня. Наоборот, интригует до чертиков. Как и всё, что он сказал.

Вся та хренова туча бабла, которую я выложила за курс терапии... какая пустая трата денег.

— Ладно. Допустим, я принимаю то, что ты мне говоришь. Допустим, мы будем двигаться дальше, исходя из того, что я знаю, что ты в списке непослушных у Санты, — произношу я.

Кейдж вздыхает, закрывая глаза.

— Всё гораздо хуже, черт возьми.

— Прошу, прекрати ругаться на меня. Вообще-то я пытаюсь кое-что сказать.

Кейдж открывает глаза и смотрит на меня, взгляд его при этом пылает. В его стиснутой челюсти, словно сумасшедший, дёргается мускул.

Очарованная этой непокорной мышцей, я провожу по ней кончиком пальца.

Кейдж замирает от моего прикосновения, настолько, что кажется, будто он перестал дышать.

Я тихо признаюсь:

— Всю свою жизнь я была пай-девочкой. Я принимала только правильные решения. Не делала глупостей или каких-либо дикостей. Даже будучи ребёнком, я чётко следовала всем правилам. Но всё это не защитило меня от худшего из того, что могла предложить мне жизнь. То, что я была хорошей, не уберегло меня от боли, депрессии и желания поскорее покончить с собой, чтобы избавиться от боли.

— То, что ты достаточно честна, чтобы рассказать мне о том, что ты только что и сделала... Полагаю, это должно заставить меня бояться, но вместо этого я чувствую себя в большей безопасности. Это заставляет меня доверять тебе. Потому что правда всегда намного сложнее, чем красивая обёртка. Я предпочту уродливую правду, чем красивую ложь.

— Поэтому давай просто пойдём на наше свидание, как два нормальных человека. Давай просто насладимся обществом друг друга. После этого мы будем проживать по одному дню за раз. По часу за раз, если понадобится. Нет необходимости решать всё сегодня вечером. Хорошо?

Кейдж смотрит на меня в напряжённом молчании в течение долгого момента. Я могу проследить по взгляду, как в его мозгу крутятся шестерёнки. Затем он неохотно кивает, как будто согласие продолжать встречаться со мной противоречит его здравому смыслу.

И от этого я чувствую себя с ним в большей безопасности.

Никто, будучи плохим, не будет ставить благополучие другого человека выше своего собственного.

Нарциссы и психопаты так не поступают.

Чувствуя себя смелой, я снова обхватываю его плечи руками и прижимаюсь к нему, словно кошка.

— Итак... тот поцелуй, о котором ты упоминал ранее в телефонном разговоре.

Его взгляд воспламеняется. Кейдж скрежещет зубами и ничего не говорит.

Я улыбаюсь ему, точно зная, как повлияли на него мои слова, чувствуя пьянящий прилив сил от мысли, что что-то настолько незначительное может выбить у такого, как он, почву из-под ног.

— Если я правильно помню, ты сказал, что я должна прямо попросить тебя о том, чего хочу.

Кейдж прикрывает глаза. Он выдыхает, делая это очень медленно. В его груди грохочет звук, напоминающий рёв дикого медведя.

— Это то, о чём ты просишь? — грохочущим голосом произносит Кейдж.

Я делаю вид, что задумалась на мгновение, поджав губы.

— Я не знаю. Разве?

Его глаза становятся чёрными. Убийственно чёрными. Чёрными, как у сумасшедшего.

Единственное, как я могу на это отреагировать, – улыбнуться чуть шире.

Убийственно нежно Кейдж говорит:

— Осторожно, красавица.

Мне нравится, когда он так меня называет. Это заставляет все мои пустоты наполниться трещащим белым светом и начать петь.

Глядя в его горящие глаза, я шепчу:

— Нет. Думаю, что с меня хватит осторожности. Поэтому я бы хотела, чтобы ты поцеловал меня...

Кейдж прижимается своими губами к моим.

Его поцелуй дикий, требовательный, почти пугающий своей интенсивностью. Как будто он хочет заползти в мою душу прямо через рот. Кейдж запускает руку в мои волосы и держит мою голову, впиваясь в мой рот глубоким поцелуем, издавая негромкие стоны удовольствия, его большое твёрдое тело прижимается к моему.

Мой пульс учащается, а кожа горит, я запускаю руки в его волосы и позволяю ему взять то, что он так жадно требует.

Поцелуй длится бесконечно, пока я не убеждаюсь, что не смогу устоять на ногах.

Затем Кейдж резко отстраняется и стоит, обнимая меня, с закрытыми глазами и вздымающейся грудью, не ослабляя крепкую хватку, которой удерживает мои волосы, ни на дюйм.

Его выдох превращается в стон.

Я тоже хочу застонать, но в данный момент я не способна связно мыслить.

Меня никогда, никогда в жизни так не целовали.

Я даже не представляла, чего мне не хватало.

Кейдж скользит рукой по моей талии к бедру, которое затем сжимает. Потом он скользит рукой от бедра к моей заднице и берет её в охапку, сжимая. Кейдж притягивает меня ещё ближе, так что наши тела находятся максимально близко, что я чувствую каждый дюйм его возбуждения.

Тяжело дыша, Кейдж прижимается ртом к моему уху.

— На хрен поход в ресторан. Я просто жажду отведать тебя сегодня.

Возможно, потому что у меня голова идёт кругом, я начинаю нервно смеяться.

— О, нет, Ромео. Ты не сможешь пропустить часть ухаживаний. Тебе придётся оплатить мне ужин или два в дорогом ресторане, прежде чем ты доберёшься до второй фазы. Если ты ещё не заметил, я старомодна.

Кейдж кусает кожу на моей шее.

Не сильно, но от этого я задыхаюсь. Затем он перекрывает укус мягким поцелуем, всасывая кожу на моей шее и издавая при этом звук, очень похожий на мурлыканье.

Губы Кейджа словно бархат. Его язык изысканно тёплый и мягкий. От прикосновения его грубой бороды к моей коже у меня по коже бегут мурашки. Я дрожу, чувствуя себя одновременно горячей, ледяной и очень живой.

Кейдж снова находит мой рот, накрывая своими губами мои. На этот раз поцелуй нежнее, но от этого не менее страстный.

В том, как он целует, прослеживается удивительная глубина эмоций. В том, как Кейдж прижимает меня к своему телу, словно не хочет отпускать.

Думаю, Кейдж сказал правду о том, что не был с другой женщиной с тех пор, как встретил меня.

Он так изголодался по мне, что вот-вот разорвётся на две части.

Кейдж первым снова разрывает поцелуй. После чего он зарывается лицом в мои волосы и делает глубокий вдох, а затем выдыхает со вздохом.

Я шепчу:

— Для парня, который утверждает, что он такой плохой страшный преступник, ты большущая неженка.

— Только для тебя.

Его голос густой, а руки дрожат, и, черт возьми, я никогда в жизни не чувствовала такого напряжения. Кейдж заставляет меня чувствовать себя так, будто я – особый сорт наркотика. Как будто в моих венах вместо крови течёт огонь.

Как будто всё возможно.

— Кейдж?

— Что, детка?

Детка. Я убита наповал.

— Какая у тебя фамилия?

— Портер.

— Спасибо. Посмотри-ка на нас, мы уже делаем успехи. Очень скоро я буду знать все твои самые сокровенные секретики.

Кейдж поднимает голову и смотрит на меня. На моих губах расцветает широкая и счастливая улыбка.

Выглядя очень серьёзным, он смахивает мои волосы со щеки и хрипло произносит:

— Мне придётся заставить тебя влюбиться в меня, прежде чем я расскажу тебе все свои самые потаённые секреты.

Заставить тебя влюбиться в меня. Кейдж продолжает повышать градус в этом разговоре. Думала, что десять секунд назад была мертва, но теперь я и впрямь похоронена на глубине шести футов¹ под землёй.

— О, серьёзно? С чего бы это?

— Чтобы ты не смогла бросить меня... как бы сильно тебе бы этого не хотелось.

Когда я пристально смотрю в его глаза, моя улыбка меркнет. Через меня проходит горячее, колючее чувство, похожее на разряд электрического тока. Кажется, что земля уходит из-под ног.

Я шепчу:

— Так что, либо не раскрывай мне свои секреты, либо не заставляй меня влюбиться в тебя. Потому что если я влюблюсь, то даже смерть не сможет заставить меня разлюбить.

Кейдж долго и пристально смотрит на меня, его желваки ходят ходуном. Когда он, наконец, говорит, его тон отрывистый.

— Две вещи.

— Какие?

— Первая: Я заставлю тебя влюбиться в меня. И это не обсуждается.

Я издаю небольшой, изумлённый смешок.

От наглости этого человека. От имени феминисток всего мира я хочу сказать ему, чтобы он засунул свои высокомерные предположения себе в задницу.

Но также... вау. Просто вау.

Потому что я знаю, что это чистая правда. Он собирается заставить меня влюбиться в него.

И я не думаю, что могу что-то сделать, чтобы помешать этому.

— Наряду с тем, что я не буду тебе лгать, это значит, что я не буду особо распространяться о себе. Считай это честным предупреждением, — произносит Кейдж.

Я закрываю глаза и выдыхаю.

— Боже, ты сильно давишь.

— Второе.

Когда Кейдж замолчал, я открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрит на меня в ответ жёстким, ожесточённым взглядом, как будто мысль о чём-то очень его злит.

Думаю, что это я, пока он не говорит:

— Он тебя не заслужил.

Удивлённая этим, я смеюсь.

— Мы не были вместе. Имею в виду, мы встречались всего восемь недель...

— Я не о том ушлёпке помощнике шерифа.

Он говорит не о Крисе? Тогда о ком же...

Когда я понимаю, кого он имеет в виду, моё сердце учащённо бьётся.

Видя выражение моего лица, Кейдж кивает.

— Да. Твой пропавший жених. Он не заслужил той преданности, которую ты проявила по отношению к нему.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду такую женщину, как ты, пять лет своей жизни потратившую на ожидание? — Он покачал головой, как если бы испытывал отвращение. — Ни один мужик не заслуживает этого.

— Поверь мне, если бы я могла отключить это, я бы это сделала. Наверное, я просто верная девушка.

— Так это ещё не конец? Ты всё ещё любишь его?

Кейдж смотрит на меня так пристально, что мне кажется, будто он видит все потаённые уголки моей души.

Я шепчу:

— Все кончено. Знаешь, откуда я знаю?

— Откуда?

— Потому что, если бы это было не так, я бы не чувствовала ничего из того, что чувствую к тебе.

Кейдж смотрит на моё лицо. Он напряжён и молчалив, не двигается, пока, наконец, не выдыхает, а затем прижимается грубым поцелуем к моим губам.

— Хорошо, — говорит Кейдж хрипло. — Потому как я, блядь, не привык делиться. А теперь пойдём поужинаем, пока я не вырвал тебя из этого платья.

Он берёт меня за руку, я беру своё пальто с кухонного стула, и мы едем в ресторан.

На входе мы сдаём пальто. Хостесс говорит нам, что другие члены нашей компании уже прибыли, и ведёт нас к нашему столику.

Как только мы входим в главный обеденный зал и Кейдж замечает троих мужчин, сидящих со Слоан, я понимаю, что вечер обещает быть интересным.

Я и раньше видела, как его глаза становятся черными, но это нечто совсем другое.

14 Нат

Как и подобает Слоан, выглядит она просто фантастически. На ней короткое облегающее белое платье, обнажающее целые километры декольте, и пара красных туфель на шпильках в стиле леди-вамп, которые позволяют полюбоваться её ногами.

Все мужчины рядом с ней одеты в одинаковые чёрные костюмы с белыми рубашками и чёрными галстуками.

Все они молоды и хорошо сложены. У всех них тёмные, зачёсанные назад волосы. Не могу точно сказать, чьи золотые часы массивнее.

Если бы не одинаковые татуировки на костяшках пальцев и тыльной стороне рук, я бы подумала, что они биржевые маклеры.

Или гробовщики.

— Ты в порядке? — спрашиваю я Кейджа, напряжённо стоящего рядом со мной у входа в ресторан.

Он так пристально смотрит на троих мужчин, что я удивляюсь, как они не взрываются под силой его взгляда.

— Ты их знаешь? — спрашивает Кейдж.

— Нет. Я никогда не встречала никого из них раньше. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что от них одни неприятности.

Но, по-видимому, для Кейджа это не слишком большая проблема, потому что он уже тянет меня по направлению к их столику.

Когда Слоан замечает меня, она улыбается и машет рукой. Мужчины, окружающие её, смотрят на нас.

Затем происходит нечто странное.

При виде Кейджа каждый из них замирает на месте. Их взгляд становится пристальным. Несмотря на то, что ни у кого из них не дёрнулся даже мускул, они вытягиваются как по стойке смирно, будто уже сейчас готовы к бою.

— Эм... Кейдж?

— Что бы ни произошло, позволь мне с этим разобраться. С тобой всё будет в порядке.

— Почему у меня возникает такое чувство, будто мы входим в логово льва?

Кейдж издаёт мрачный, напрочь лишённый юмора смешок.

— Мы нет. А вот они – да.

Почему-то это меня не успокаивает.

Ещё до того, как мы подходим к столу, все трое парней уже повскакивали со своих мест. Почувствовав внезапную перемену в воздухе, Слоан переводит взгляд с них на нас и обратно, удивлённо приподняв брови.

— Привет, детка, — говорит она мне нейтральным тоном. Даже если бы она нервничала, а это не так, Слоан никогда не теряет самообладания, никто из присутствующих не узнал бы об этом. — Ты выглядишь потрясающе. Кейдж, рада снова тебя видеть.

Слоан улыбается ему. Кейдж бросает ей беглый кивок.

Она поворачивается к парню справа от неё. Он кажется лидером из трёх, хотя я не понимаю, откуда это знаю. Просто в нём чувствуется некая сила. Как будто он привык командовать.

— Нат и Кейдж, познакомьтесь со Ставросом. Ставрос, это Нат и Кейдж, — произносит Слоан.

— Привет, Ставрос. Приятно познакомиться, — произношу я.

Он не отвечает. Он и Кейдж слишком заняты странной игрой в гляделки. Поэтому Слоан поворачивается к парням с другой стороны от неё.

— А это Алекс и Ник.

Тот, что пониже, поправляет её:

— Алексей.

Другой также делает уточнение:

— Коротко от Николай.

Они оба смотрят на Кейджа, когда произносят это.

Слоан бросает на меня озадаченный взгляд, как бы говоря: «Для меня это новость».

Наконец, Ставрос отрывает взгляд от Кейджа. Краем глаза я вижу ухмылку Кейджа.

Я знаю, о чём он думает: он заставил Ставроса моргнуть первым.

У меня такое чувство, что этот вечер обещает быть долгим.

Крайне официально и серьёзно Ставрос говорит мне:

— Натали. Мне очень приятно познакомиться с тобой. Слоан так много рассказывала мне о тебе. Мне кажется, что я заочно уже очень хорошо тебя знаю.

В его голосе звучит слабый намёк на недосказанность, когда он произносит последнюю фразу. На губах спутника Слоан при этом играет лёгкая, провокационная улыбка. Он оглядывает меня с ног до головы, не торопясь, наслаждаясь этим.

Слева от меня раздаётся звук, похожий на треск. Его издаёт ощетинившийся Кейдж.

Я сжимаю его руку и вежливо говорю:

— Спасибо, Ставрос. Слоан тоже рассказывала мне о тебе.

Я поворачиваюсь к двум другим парням.

— Я также рада познакомиться с вами двумя.

Они в унисон наклоняют ко мне подбородки, но не сводят глаз с Кейджа.

Ради всего святого. В мгновение ока я теряю терпение от этой странности.

Я обращаю свой вопрос к Ставросу.

— Какие-то проблемы? Потому что я с радостью сяду за другой столик, если таковые имеются.

Слоан протестует, в то время как во взгляде Ставроса вспыхивает удивление. Он быстро подавляет его, затем мягко произносит:

— Конечно, нет. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

После чего садится. Двое других следуют его примеру. Затем Кейдж выдвигает мой стул, наклоняется надо мной, когда я сижу, и бормочет:

— И ты говоришь мне, что я прямолинеен.

Я бормочу в ответ:

— Жизнь слишком коротка, чтобы выслушивать претензии.

Кейдж пытается подавить улыбку, но я не упускаю её из виду.

В тот момент, когда все рассаживаются по своим местам, снова начинают происходить странности. Мне ещё даже не предложили меню, а Ставрос уже интересуется у Кейджа:

— У тебя здесь семья?

Какой странный вопрос. И почему, собственно, он начал именно с этого? И почему это звучит так, будто он действительно спрашивает о чём-то другом?

Ситуация становится ещё более странной, когда Кейдж отвечает на поставленный вопрос.

— Здесь. В Бостоне. В Чикаго. В Нью-Йорке.

— Нью-Йорке? — спрашивает Ставрос, его голос становится чуть резче. — Где именно?

— Во всех пяти районах. Но в первую очередь в Манхэттене. — При этом мягкая улыбка трогает его губы. — Вот откуда я.

Вырос? Разве он не имеет в виду, что он там вырос?

Алексей и Николай переглядываются.

Мы со Слоан обмениваемся взглядами через стол.

Кейдж и Ставрос больше ни на кого не смотрели.

Голос Кейджа лишён каких-либо эмоций, когда Ставрос произносит:

— Я тоже родом с Манхэттена. Возможно, я знаком с твоей семьёй. Как твоя фамилия?

Будучи сытой по горло всем, что, черт возьми, непонятного здесь происходит, решаю ответить за него.

— Портер. Верно, Кейдж?

Немного помолчав, Кейдж тихо произносит:

— Портер – это англизированный вариант. Когда мои родители перебрались в эту страну из России, их фамилия была Портнов.

Внезапное оцепенение, напавшее на Ставроса, Алексея и Николая, подобно арктическому холоду.

Ставрос шепчет с побелевшим лицом:

— Казимир?

Кейдж не отвечает. Лишь улыбается.

Через мгновение с белым, словно мел, лицом, Ставрос произносит по-русски придушенным голосом:

— Я извиняюсь. Я не хотел вас оскорбить.

Кейдж отвечает царственным кивком головы.

— Извинения приняты. Давайте, наконец, поедим.

Я слишком занята складыванием двух с двумя, чтобы просто есть.

У меня всегда было не очень хорошо с математикой, но это уравнение слишком очевидно, чтобы упустить его из виду, даже для меня.

Когда Кейдж признался мне, что он преступник, он уж точно не имел в виду обычного преступника. Среднестатистический преступник не покупает дома за наличные, не управляет собственным самолётом и не пугает до смерти трёх чуваков, которые выглядят так, будто пугают до смерти всех остальных.

Среднестатистический преступник не понимает по-русски.

Преступность, с которой связан Кейдж, является организованной.

И, судя по всему, он руководит организацией.

Я облизываю губы, сердце бешено колотится. Заметив моё внезапное беспокойство, Кейдж протягивает мне стакан с водой и командует:

— Выпей.

Я залпом выпиваю содержимое стакана, жалея, что это не водка.

Тем временем Слоан наблюдает за разворачивающимися событиями так, словно сидит в первом ряду на бродвейском спектакле, билеты на который она успела урвать за несколько месяцев до премьеры.

Нет ничего, что девушка любит больше, чем драму.

Кроме, разве что, мужского члена. Плюс немного драмы.

Слоан радостно говорит:

— Ну, разве это не весело! Вы, ребята, знаете друг друга! Мир тесен, не правда ли?

Трое русских не издают ни звука.

Кейдж усмехается.

Я сижу неподвижно и стараюсь не допустить, чтобы мои мозги растеклись по всему платью.

Кейдж состоит в мафии.

Первый мужчина, к которому у меня возникли чувства за последние пять лет, – русский мафиози.

Если бы не неудача, то об удаче можно было бы вообще забыть.

Подходит официант, чтобы принять наши заказы на напитки. Кейдж велит ему принести карту вин. Затем он заказывает два бокала каймусского шардоне для меня и Слоан. Это то же самое вино, которое мы пили в «Даунриггерс» в тот вечер, когда я впервые встретила его.

У меня складывается впечатление, что он мало что упускает из виду.

Такое качество весьма полезно в его работе.

Когда официант спрашивает Ставроса, что бы он хотел выпить, он говорит ему, что он и его спутники будут пить то же, что и Кейдж.

Когда официант уходит, за столом воцаряется тишина. Я бы сказала, что повисает неловкое молчание, но русские и я – единственные, кто кажутся неуверенными. Кейдж выглядит как король на вечеринке своих придворных, а Слоан выглядит так, словно проводит лучшее время в своей жизни.

Она опирается локтем на стол и улыбается ему.

— Мне нравятся твои кольца, Кейдж. Этот череп крутой.

Он пристально смотрит на неё. Через мгновение Кейдж делает короткий выдох через ноздри. Это смех, но такой, который, кажется, говорит о том, что он понимает, что она – проблема.

— Спасибо.

— А это что? Этот, с печаткой.

Кейдж снимает перстень с пальца и протягивает ей. Слоан берет его, затем рассматривает, скривив губы.

— Memento mori, — читает она. — Что это значит?

— Помни о смерти.

Поражённая, она поднимает на него глаза. Русские по обе стороны от неё сидят совершенно неподвижно, их лица ничего не выражают, а позы напряжены.

Я тоже сижу неподвижно, но моё сердце определённо не в порядке. Оно вот-вот вырвется прямо из моей груди.

Слоан морщится.

— Помнить о смерти? Это отвратительно.

— Это латынь. В буквальном переводе это означает «Помни, что ты должен умереть». Легенда гласит, что древнеримские императоры нанимали рабов, которые шептали это им на ухо во время парадов победы, чтобы напомнить им, что земные удовольствия мимолётны. Что каким бы могущественным или великим ни был человек, смерть, в конце концов, настигнет его.

Кейдж переводит взгляд на Ставроса. Его губы приподнимаются в лёгкой улыбке.

— Смерть, в конце концов, находит нас всех.

— Предполагалось, что это изречение станет мотивировать на ведение более осознанной жизни. Оно же положило начало обширному художественному течению, которое достигло своего расцвета в шестнадцатом веке.

Все смотрят на меня.

Я сглатываю. У меня в горле пересохло, словно там застряла кость. Всё моё тело ощущается как скульптура memento mori, так как я теперь точно знаю, кто такой Кейдж.

Кто он такой.

— Черепа, разлагающаяся еда, увядающие цветы, пузыри, песочные часы, оплывающие свечи... В произведениях искусства memento mori присутствует символика быстротечности жизни.

Я перевожу взгляд на Кейджа. Мой голос слегка дрожит.

— Все те же символы, которые ты вытатуировал на своём теле.

Когда Кейдж смотрит на меня, его взгляд мягкий, как и его голос, когда он отвечает.

— Среди прочих.

Да, я видела остальные. Когда через окно своей гостиной подглядывала за тем, как он колотит боксёрскую грушу.

— Как эти звезды у тебя на плечах. Что они, кстати, означают?

— Высокий ранг.

Я шепчу:

— В мафии.

Его дыхание остаётся ровным.

— Да.

О боже. Как это может происходить в моей жизни?

Выглядя заинтересованной и нисколько не удивлённой таким странным развитием событий, Слоан перекатывает кольцо Кейджа между пальцами.

— Что мафия будет делать на озере Тахо? Кататься на снегоходах?

Кейдж говорит:

— Азартные игры. Снимать деньги в казино здесь и в Рино. Проворачивать незаконные операции, связанные с азартными играми.

С лёгкой, убийственной улыбкой он смотрит на Ставроса.

— Разве не так?

Ставрос напряжённо сидит на своём стуле, выглядя так, словно хотел бы оказаться где-нибудь не здесь.

— Исключительно онлайн.

Когда Кейдж приподнимает брови, Ставрос прочищает горло и поправляет галстук.

— Я владею компанией по разработке программного обеспечения.

— А.

Когда он больше ничего не добавляет и только продолжает бросать на Ставроса испытующий взгляд, Ставрос опускает взгляд на стол.

При этом бормоча:

— Мы будем рады выплатить Максиму любую сумму, которую он сочтёт справедливой для беспрепятственного продолжения работы.

— Включая задолженность.

Мускул на челюсти Ставроса напрягается.

— Конечно.

— Замечательно. Рада, что мы всё это уладили. Пожалуйста, извините меня на минутку, — говорю я.

Я отодвигаю стул и иду к входу в ресторан, мои щёки пылают, а пульс учащается. Не знаю точно, куда направляюсь, знаю только, что мне нужно было уйти от этого стола.

Я так и знала.

Я знала, что он опасен, с того самого момента, как увидела его.

Вопрос в том, почему я не убежала?

У стойки администратора я резко поворачиваю направо в сторону уборных. Коридор помимо двух дверей уборных заканчивается ещё одной дверью, в которую я протискиваюсь.

Я оказываюсь в комнате отдыха для сотрудников. Посреди комнаты стоит квадратный стол, окружённый стульями. У одной стены вереница металлических шкафчиков. На другой висит телевизор. Кроме меня, здесь никого нет.

Прежде чем я успеваю рухнуть в ближайшее кресло, Кейдж врывается в дверь.

— Остановись, — твёрдо говорю я, грозя Кейджу пальцем, когда он приближается. — Стой на месте. Больше ни шагу. — Он игнорирует мой приказ и подходит ближе. — Я серьёзно, Кейдж! Или мне лучше звать тебя Казимир? Я не хочу сейчас с тобой разговаривать!

— Я тоже не хочу с тобой разговаривать, — рычит он и хватает меня.

Мой возглас удивления прерывается жёстким, требовательным поцелуем.

Кейдж оттягивает мою голову назад, запустив руку в мои волосы, и высасывает из меня весь воздух, пока я не начинаю задыхаться. Кейдж завёл одну мою руку за спину, крепко держа меня за запястье, но моя вторая рука упирается ему в грудь.

Это бесполезно. Он слишком силён.

Кейдж целует меня, пока я не издаю тихий, умоляющий горловой звук. Затем он отстраняется, дыша так же тяжело, как и я.

— Ты знала, что я не был мальчиком из церковного хора, — рычит он.

— Если ты думаешь, что это снимет тебя с крючка, подумай ещё раз.

— Я говорил тебе, что я не был хорошим парнем.

— Но и не сказал, что руководишь русской мафией.

— Я и не руковожу. — Кейдж делает паузу. — Тот, кто руководит, отбывает срок. Я второй по старшинству.

— Господи!

— Никто из нас не без греха.

Я издаю едкий смешок.

— Серьёзно? Это твой аргумент в пользу того, почему я должна продолжать встречаться с тобой?

Взгляд Кейджа горит огнём. Есть в его взгляде нечто опасное. Что-то животное.

Никогда не видела ничего более прекрасного.

— Нет. Это мой аргумент в пользу того, почему ты должна продолжать встречаться со мной, — рычит Кейдж.

Он снова целует меня, так жадно, что мои колени подгибаются.

Часть меня хочет вырваться. Хочется прикусить ему язык и сказать, чтобы он убирался обратно в ту адскую дыру, из которой он явился, и оставил меня в покое навсегда.

Большая часть меня – более глупая часть, по-видимому, – хочет всего, что он может мне дать, и ей наплевать на всё остальное.

Это и вправду ужасно, что у меня так долго не было секса. Я думаю, что моя грустная и одинокая вагина теперь захватила всё моё тело.

Кейдж прижимает меня к стене. Его поцелуй горячий и требовательный. Его большие ручищи блуждают по мне, сжимая и лаская, заявляя о своих правах.

Руками обнимаю Кейджа за широченные плечи. Я целую его в ответ, так же жадно, как он целует меня, отодвигая в сторону двойственность своей натуры. Чистое удовольствие от его вкуса и ощущения Кейджа рядом со мной внезапно становится важнее всего остального.

Я же могу возненавидеть его позже. Прямо сейчас я не в своём уме.

Вот почему люди принимают плохие решения, влюбляясь.

Всему виной чувство эйфории. Это пульсирующее, обжигающее кожу, обнажающее душу ощущение того, что ты жив. По-настоящему жив. Это удовольствие, которое начинается с боли и взрывается фейерверком от чего-то такого простого, как прикосновение.

Это грубое, пронизывающее до костей чувство, что независимо от того, насколько это неправильно, это всё равно в подавляющем большинстве правильно.

Кейдж засовывает руку мне под платье, разом оказываясь у меня между ног.

Прямо мне в ухо он хрипло говорит:

— Продолжай. Скажи мне, что ты меня не хочешь. Скажи, что больше не хочешь меня видеть. Скажи мне любую ложь, какую захочешь, но твоя сладкая киска скажет мне правду. Твои грёбаные трусики уже насквозь промокли.

Мне хочется кричать от отчаяния.

И только потому, что он прав.

Когда Кейдж снова касается моих губ, я издаю стон ему прямо в рот. Он издаёт ответный рык. Кейдж глубоко целует меня, потирая рукой мои трусики, пока моё тело не берет верх, и мои бёдра не начинают двигаться в такт движениям его пальцев.

Щеки горят, тело дрожит, я шире раздвигаю бёдра и покачиваюсь по мановению его руки.

Он сексуально произносит мне на ухо:

— Ты хочешь мои губы там, не так ли, красавица? Ты хочешь, чтобы я поедал эту мокрую маленькую киску, пока ты не кончишь мне на лицо.

Я бормочу нечто, похожее на отрицание. Это лишь заставляет его смеяться.

— Нет, хочешь. — Когда Кейдж щиплет мой набухший клитор через ткань трусиков, я дёргаюсь и стону. От этого он заводится ещё больше.

— Да, ты, блядь, этого хочешь. Ты хочешь мой язык, мои пальцы и мой член одновременно. Ты хочешь меня точно так же сильно, как я хочу тебя. Ты хочешь отдать мне всю себя, и это сводит меня с ума, потому что я знаю, что ты не дашь этого никому другому, — шепчет он.

Кейдж скользит пальцами под мои трусики, поглаживая мои влажные складки, дразня бутон моего клитора большим пальцем.

— Скажи только слово, и я встану на колени и заставлю тебя кончить. Я заставлю тебя кончить своим ртом, потом я трахну тебя у этой стены и заставлю кончить на мой член, пока я буду сосать твои идеальные сиськи.

Я задыхаюсь. От восторга.

— Кто-нибудь нас увидит. Кто-нибудь войдёт...

— Я запер дверь.

Кейдж вводит свой палец глубоко в меня.

Я выгибаю спину, задыхаясь и хватаясь за его плечи.

— Кейдж...

— Да, детка. Произноси моё имя, когда я заставлю тебя кончить.

Его голос звучит хриплым рокотом у моего уха. Я вдыхаю в себя его запах. Он большой и горячий, он окружает меня со всех сторон, подавляет меня, заставляет моё зрение затуманиваться, а кровь гореть огнём.

Когда он снова целует меня, я сдаюсь.

С лёгким стоном я сгибаю колено и скольжу ногой вверх к его бедру. Это открывает меня шире. Он отвечает одобрительным ворчанием из глубины своей груди и целует меня так сильно, что у меня кружится голова.

Затем Кейдж начинает двигать большим пальцем внутрь и наружу, описывая маленькие круги по моему клитору шершавой подушечкой большого пальца.

Это не занимает много времени. Я слишком изголодалась. Слишком нуждаюсь в этом. Слишком отчаянная для него.

Когда меня накрывает оргазм, я теряю себя.

Моя голова откидывается назад. Я кричу. Содрогаюсь в его объятиях, мои плечи прижаты к стене, а таз дёргается под его рукой. Сильные, ритмичные сокращения в глубине моего естества сотрясают меня снова и снова.

Кейдж грубо шепчет:

— Черт, да, детка. Я это чувствую. Ты кончаешь так чертовски сильно. В следующий раз ты дашь мне почувствовать это каждой клеточкой моего члена.

Из моего горла вырывается всхлип.  Длинная и твёрдая, как камень, его эрекция впивается в моё бедро. Возможно, я схожу с ума от удовольствия.

Затем раздаётся выстрел, напрочь отбивающий всякую охоту.

15 Кейдж

Когда раздаётся второй выстрел, глаза Натали удивлённо распахиваются. Тёплая и податливая в моих объятиях каких-то пару секунд назад, она замирает и в ужасе смотрит на меня.

— Что это было?

— Стрельба.

— Что? О боже... Слоан!

Я вытаскиваю руку из её трусиков и борюсь с желанием пососать свои пальцы. У меня ещё будет предостаточно времени для этого позже.

— Оставайся здесь, пока я не вернусь. Никуда не выходи из этой комнаты. Поняла?

—  Но...

— Поняла?

Натали облизывает губы, кивает, при этом выглядит такой красивой и раскрасневшейся. Её взгляд всё ещё окутан поволокой после недавнего оргазма.

Ах ты ж, блядь, мой член просто болит. Ощущение того, что она вот так кончила для меня, просто опустошило меня, отчего я не могу мыслить здраво.

Я быстро и крепко целую Натали, затем пересекаю комнату и открываю дверь, поправляя напряжённый член в штанах. Из коридора доносятся крики, топот ног, звон бьющегося стекла. Во всём этом гомоне и гаме кто-то выкрикивает приказы по-русски.

Раздаётся ещё один выстрел, затем выстрелы следуют очередью, отчего становится слышно ещё больше людских криков. Я слышу ещё больше отрывистых приказов, только на этот раз уже на гэльском.

Похоже, я не единственный, кого разозлил Ставрос.

Хотя, какого хрена ирландцы здесь делают, можно только догадываться. Согласно нашему соглашению с главой их семей, они обязаны проворачивать свои игорные операции строго на Восточном побережье.

Может быть, они решили пересмотреть условия нашего с ними соглашения.

Я вытаскиваю пистолет 45-го калибра из кобуры на липучке, пристёгнутой к лодыжке, и осторожно выхожу в коридор, держа оружие наготове. Людской поток проносится мимо меня до конца коридора по направлению к выходу. При этом люди напирают друг на друга в панике.

Слоан среди них нет.

В конце коридора я высовываю голову из-за угла и осматриваю столовую.

Стулья перевёрнуты. Столы перевёрнуты. Рядом с одним из них на полу неподвижно лежат несколько тел.

Я узнаю тех двоих, что были со Ставросом. Алексей и Николай.

Судя по количеству крови, впитавшейся в ковёр вокруг их тел, и тот и другой уже отдали концы.

Рядом с ними лежат неподвижно ещё два тела, лицом вниз на полу. Оба парня в костюмах. Отсюда я не могу наверняка сказать, гражданские ли они, павшие жертвами перекрёстного огня, но у меня такое чувство, что если бы мне довелось перевернуть тела, то эти двое оказались бы ирландцами.

Я тихо чертыхаюсь. Не самое подходящее время выбрали они для перестрелки, последствия которой, без сомнения, будут подробно освещаться во всех новостях.

Меня не должно быть здесь.

Здесь, с Натали, которая в этот самый момент должна покоиться на дне озера Тахо с пулей в голове.

Если Макс как-то пронюхает о том, что я не выполнил работу, нам обоим крышка.

Замечаю Ставроса и Слоан. Они прячутся за большой подставкой с пальмами в горшках у стены на другом конце комнаты.

По крайней мере, он защищает её. Присел перед ней на корточки с пистолетом наготове, когда она съёжилась на полу позади него.

Нет... не съёживается. Она подтянула под себя ноги и наклонилась ближе к полу, но при этом оглядывается по сторонам, выражение её лица настороженное и сосредоточенное, а не испуганное.

Слоан встречается со мной взглядом, затем наклоняет голову влево и поднимает два пальца, показывая, со сколькими вооружёнными людьми мы имеем дело и где они находятся.

У неё-то уж точно есть яйца, у этой девчонки.

Неудивительно, что они с Натали дружат.

Я киваю, давая ей понять, что понимаю. Затем разворачиваюсь и иду в другую сторону по коридору.

Напротив туалетов есть выход наружу. Он ведёт во внутренний дворик, который сейчас оказывается пустынным, если не считать россыпи сухих листьев на тонком слое снега. Бегом пересекаю внутренний дворик по направлению в другую часть ресторана, вхожу через другую заднюю дверь на кухню и подношу палец к губам, приказывая помалкивать трём испуганным сотрудникам, сгрудившимся под столом из нержавеющей стали.

Одна из девушек сжимает в руках свой крестик. Все они молча смотрят на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Проходя мимо них, я направляюсь к вращающимся дверям кухни. Они такие, у которых круглые стеклянные окна на уровне глаз, чтобы официанты могли видеть, куда идти с нагруженными подносами с едой. Прислоняюсь плечом к стене и смотрю, что происходит в столовой.

Двое ирландцев присели на корточки прямо за дверями.

Они скрыты от столовой низкой стеной, которая проходит по периметру ресторана, верхняя часть которой украшена десятками искусственных папоротников. Сжимая оружие, они ведут напряжённые дискуссии о том, что делать дальше, бесконечно споря друг с другом на своём шипящем гэльском наречии.

Некоторое время я занимался изучением их языка, так что я без труда понимаю, что они солдаты. Не очень высокого ранга. Не привыкшие отдавать приказы.

Им нужен кто-то, кто сделает это за них, поэтому я следую внутреннему зову.

Я толкаю двери, направляю пистолет на ближайшего ко мне парня и резко говорю:

— Эй.

Тот резко оборачивается, злобно плюясь и размахивая пистолетом, направляя его в мою сторону.

Моя пуля оказывается у него прямо промеж глаз.

Я жду долю секунды, пока его товарищ повернётся ко мне лицом, а затем стреляю ему в грудь.

Никогда не стреляю человеку в спину. Это неспортивно.

Затем я бегу, пересекая ресторан, к Слоан и Ставросу, когда отдалённый звук воя сирен становится ближе. Когда я подхожу к ним, они уже на ногах.

— Ты в порядке?

Слоан кивает. Она где-то потеряла свои красные туфли, но, не считая этого, у неё даже причёска не растрепалась...

— Где Нат?

— В безопасности. — Я поворачиваюсь к Ставросу и командую по-русски: — Уведи её отсюда. Все немы как рыбы. Ты не видел меня здесь сегодня вечером. Понял?

Он кивает один раз.

— Я свяжусь с тобой, чтобы обсудить, что, черт возьми, здесь произошло и как ты загладишь свою вину передо мной. А теперь идите.

Ставрос тащит Слоан за руку, направляясь к выходу.

Я бегу обратно в комнату отдыха для сотрудников и нахожу Натали, которая расхаживает там, заламывая руки. Как только я вхожу в комнату, и Натали видит меня, она выпаливает:

— О, слава богу!

Она радуется, что я не умер.

Я бы подумал, что чувство, распирающее в этот момент мою грудь, было счастьем, но мне-то знать лучше. Я перестал испытывать эту особую эмоцию много лет назад.

— Поторопись. Нам нужно идти.

Я беру её за руку и вывожу из комнаты. Натали следует за мной без возражений, хватая меня за руку и подстраиваясь под мой шаг. Мы выбираемся через чёрный ход и добираемся до внедорожника как раз в тот момент, когда три полицейские машины показываются на холме, а затем быстро мчатся по дороге к ресторану.

Если нам повезёт, полицейские не увидят, как мы уходим.

Если нам повезёт ещё больше, в ресторане не будет камер видеонаблюдения внутри.

И если все звезды сойдутся в нужной точке и боги улыбнутся нам, ни один из свидетелей не сможет дать полиции точное описание кого-либо из нас.

Однако у меня плохое предчувствие по поводу того, что одна перепуганная сотрудница в этот момент на кухне сжимает своё ожерелье с крестом.

Полагаю, что мой образ уже выжжен глубоко в её душе.

16 Нат

Kейдж хранит молчание, пока ведет машину. Его руки твердо лежат на руле. Он расслаблен и спокоен.

Очевидно, что я здесь единственная, кто тихо начинает сходить с ума.

Слова вырываются у меня с придыханием:

— Что произошло? Почему началась стрельба?

— Пока не знаю. Но выясню.

— Что насчет Слоан?

— Она в порядке. Она со Ставросом, и он защитит ее ценой собственной жизни.

Кейдж издает мрачный смешок.

— Что смешного?

Он переводит на меня взгляд.

— Ставросу прекрасно известно, что если он не защитит ее, а на теле Слоан появится хотя бы царапина, то он и все, кто ему дорог, поплатятся за это.

— Что значит... что ты их убьешь.

— Ага. Изощренно неприятным образом.

Хотелось бы мне унять сердцебиение. Крайне трудно сосредоточиться, пока пытаешься предотвратить подступающий инфаркт.

Кейдж изучает мое лицо, затем снова смотрит на дорогу.

— Делай медленные, глубокие вдохи.

— Это еще зачем?

— У тебя гипервентиляция.

Он прав: так и есть. В данный момент я больше напоминаю мопса с внезапным приступом астмы. Откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и пытаюсь успокоиться.

Но ничего не получается.

— Копы...

— Если они свяжутся с тобой, не разговаривай с ними. По закону ты не обязана разговаривать с ними, чем бы они ни угрожали. У тебя есть законное право хранить молчание, даже если тебя взяли под стражу или посадили в тюрьму.

Я впадаю в панику. У меня срывается голос.

— Взяли под стражу? Упекли в тюрьму?

— Это был всего лишь пример. Они тебя не арестуют. Ты ни в чем не виновата. Просто предупреждаю, что, если они свяжутся с тобой... в чем я сильно сомневаюсь, хотя... просто не отвечай на их вопросы. Они не вправе заставить тебя против твоей воли.

Из моего рта вырывается еще больше хрипов.

Кейдж понижает голос.

— Особенно, не упоминай обо мне.

Его замечание ставит меня в тупик, после чего я выхожу из себя.

— Хочешь сказать, что думаешь, будто я сдам тебя копам с потрохами?

— Нет. Просто говорю, что, если властям станет известно, что ты как-то связана со мной, ты для них станешь весьма привлекательной особой. Они возьмут тебя под круглосуточный надзор. Понатыкают прослушку у тебя в доме. Все твои телефонные звонки будут записываться. Они будут просматривать твою почту, копаться в твоем мусоре и интересоваться историей поиска в твоем браузере. Твоя жизнь никогда не будет прежней.

Я смотрю на точеный профиль Кейджа, разинув рот, пока машина на полной скорости мчится, прорезая ткань ночи.

Кейдж тихо говорит:

— Как ты думаешь, почему меня не было все эти месяцы?

— Но ты же вернулся.

— Все потому, что я крайне эгоистичный придурок.

— Так какими ты представлял наши с тобой отношения? Что мы будем скрываться под покровом ночи? Будем притворяться, что знать друг друга не знаем, но все равно натыкаемся друг на друга как бы невзначай?

— В двух словах... да.

Вот теперь меня накрывает настоящая злость. Жар на моих щеках способен обогреть весь салон машины. Я требую от него ответа:

— Полагаешь, я заслуживаю такого отношения? Типа это какой-то недоделанный статус девушки по вызову для быстрого перепиха?

— Нет, — произносит он твердо. — И, если у тебя есть хоть капля здравого смысла, тебе стоит прямо сейчас послать меня к чертям собачьим, и никогда больше не видеться со мной.

Я в ярости смотрю на него.

— Должна.

– Ага. Обязана.

Проклятье. Невозможно спорить с тем, кто во всем соглашается с тобой.

Не сбавляя скорости, Кейдж поворачивает за угол. Машина сворачивает, шины визжат. Я ни на секунду не отвожу взгляда от его лица.

— Ладно, и что нам теперь делать?

— По-моему, все очевидно.

— Только попробуй еще раз заговорить со мной снисходительным тоном, и я огрею тебя по твоей умной башке.

Кейдж поджимает губы, подозреваю, чтобы сдержать смех.

— Тебе нужно принять решение, Натали.

— Продолжать встречаться с тобой или послать тебя на хрен?

— Вот именно. О, есть еще одна вещь, которую тебе стоит обо мне знать, прежде чем ты примешь решение. — Кейдж переводит на меня взгляд. — Все настолько плохо.

Я вскидываю руки в воздух.

— Нечто похуже, чем гангстер?

— Я не могу иметь детей.

Мне показалось, что я ничего не говорила до его заявления. Хотя я и правда потеряла дар речи. Этот бесценный маленький секретик Кейджа просто лишил меня способности ясно выражать свои мысли.

Он воспринимает мое ошеломленное молчание как приглашение продолжать.

— Мне сделали вазэктомию, когда мне был двадцать один год. Я никогда не смогу подарить жизнь маленькому человеку. Мою жизнь. Это слишком опасно. Это было бы несправедливо. Так что тебе следует принять это во внимание, когда будешь решать, хочешь ли ты продолжать встречаться со мной. Я никогда не смогу подарить тебе детей, если ты этого захочешь.

Я моргаю ненужное количество раз. Прочищаю горло. Делаю глубокие-преглубокие вдохи.

Что, черт возьми, помогает.

— Знаешь, что? Слишком много информации для моего жесткого диска, чтобы обработать ее прямо сейчас. Больше не желаю это обсуждать.

Я скрещиваю руки на груди, тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

Некоторое время мы едем молча, пока Кейдж не произносит очень тихо:

— Я дам тебе все, что ты попросишь. Все, о чем ты попросишь. Все, что ты захочешь иметь до конца своей жизни, ты получишь.

— Пожалуйста, прекрати сейчас же.

— О тебе будут заботиться вечно. Ты будешь моей королевой.

Я открываю глаза и недоверчиво смотрю на него.

— Королевой в бегах? Королевой, которая не сможет носить корону, потому что все враги короля увидят ее и захотят отрубить ее прекрасную голову?

Кейдж стискивает челюсти. Сквозь стиснутые зубы он говорит:

— Ты будешь под защитой.

— А ты уверен, что не путаешь это понятие с изоляцией?

— Я не собираюсь запирать тебя, если это то, о чем ты думаешь.

Мою грудь распирают эмоции, подступая к горлу, образуя комок, который мне приходится проглотить.

— Нет. Ты бы не стал меня запирать. Судя по тому, как это звучит, ты просто появлялся бы и исчезал из моей жизни, как и раньше, приходил бы и уходил, когда тебе заблагорассудится, снимал груз с плеч и исчезал бы в неизвестность, пока в следующий раз не решишь, что ты достаточно возбужден, и все это под видом того, чтобы уберечь меня от копов.

Кейдж начинает злиться. Я вижу это по тому, как он сжимает челюсти. В том, как изменился характер его дыхания. По тому, как он мертвой хваткой вцепился в руль.

Он хрипло произносит:

— Это не показуха. Это, мать ее, правда.

— Даже если бы я поверила тебе, Кейдж, почему я должна хотеть, чтобы это стало моей реальностью? Зачем мне все это нужно?

— Я не собираюсь пытаться убедить тебя в этом. Либо ты хочешь меня, либо нет, — огрызается Кейдж.

— Конечно, я хочу тебя! Я хочу тебя так, как никогда ничего не хотела до этого! Но тебе не кажется, что я уже достаточно натерпелась? Ты думаешь, мне стоит снова рискнуть своим сердцем, когда ты прямо сказал мне, кто ты и что ты, и в какие рамки будут загнаны наши с тобой отношения?

— Нет! — рычит он. — Я не это имел в виду! Именно это я, блядь, и говорю!

Кейдж сворачивает за другой угол. Мы едва не убиваем пешехода на пешеходном переходе.

Через несколько минут машина с визгом останавливается на моей подъездной дорожке. Прежде чем Кейдж успевает сказать еще хоть слово, я выхожу из машины и спешу к входной двери.

Когда я открываю ее, он успевает оказаться прямо за мной. Когда Кейдж захлопывает дверь, Моджо поднимает голову с того места, где лежит посреди гостиной, издает нерешительное «гав», а затем снова засыпает.

Клянусь, если бы в мой дом когда-нибудь ворвались грабители, эта собака привела бы их прямо сюда и показала бы им, где лежат мои драгоценности.

— Не уходи от меня.

Кейдж хватает меня за руку и разворачивает лицом к себе.

— Не рукоприкладствуй.

— Ты же знаешь, я бы никогда не поднял на тебя руку, будучи в состоянии гнева.

— Серьезно? Потому что твои руки сейчас на мне, а ты зол.

Кейдж прижимает меня к груди, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Выдыхая, Кейдж говорит сквозь сжатые челюсти:

— Черт тебя дери, женщина. Прекрати. Это. Нахальство.

— А что, собираешься перекинуть меня через колено, если я этого не сделаю?

Кейдж широко раскрывает глаза. Ноздри у него раздуваются. Губы вытягиваются в тонкую линию. И, черт возьми, он такой сексуальный, когда злится.

Сощурившись, Кейдж издает животный рык:

— Спровоцируй меня, и узнаешь.

Глядя ему прямо в глаза, я намеренно говорю:

— Я не позволяю тебе меня отшлепать.

Уверена, что любого другого этот животный звук, грохочущий в груди Кейджа, поверг бы в настоящий ужас. Для меня же он сродни извращенному удовольствию.

Потому что, как бы страшно он ни выглядел или какие бы звуки не издавал, я понимаю, что мне ничего не угрожает. Кейдж скорее умрет, чем причинит мне боль.

Осознав это, я смягчаюсь.

Смотрю на него из-под ресниц и произношу шепотом:

— Пока что.

Кейдж застывает на целых две секунды, затем запускает руку мне в волосы и завладевает моим ртом.

Мы стоим посреди комнаты, страстно целуясь, пока Кейдж не отрывается от моих губ, тяжело дыша.

— Скажи мне, чтобы я уходил, или я решу, что ты хочешь, чтобы я остался. А если я останусь, ты никогда от меня не избавишься.

Вцепившись в рубашку Кейджа, я смеюсь.

— Весь мир для тебя делится на черное и белое, верно? Для тебя есть все или ничего.

— Я не верю в половину пути. Половина пути для трусов.

Кейдж определенно не трус, стоит отдать ему должное.

Он снова целует меня, на этот раз крепко держа мою голову в своей хватке, одной рукой удерживая меня за шею, а другой обхватив мою челюсть. Язык Кейджа глубоко проникает мне в рот, требуя большего, заставляя меня дрожать от возбуждения.

Черт, лучше бы он хреново целовался. От его умелых действий у меня что-то клинит в мозгу.

На этот раз я вырываюсь первой.

— Как часто я буду тебя видеть?

Кейдж замирает.

Он знает, о чем я спрашиваю.

Знает, что независимо от того, насколько невозможна и нелепа вся эта ситуация, я ближе к «да», чем к «нет».

Облизнув губы, а затем обхватив мою голову руками, он хрипло произносит:

— Несколько раз в месяц. На несколько дней, если мне это удастся.

О боже. Это чертовски мало.

— И ты будешь приезжать только сюда? Я никогда не смогу отправиться вместе с тобой туда, где ты живешь?

— Никогда, — повторяет Кейдж каменным голосом. — Мы не можем так рисковать.

Риск?

Похоже, в словах Кейджа кроется нечто большее, чем просто то, что он пытается уберечь меня от того образа жизни, который он привык вести. Я имею в виду, что у мафиози должны быть семьи. У них должны быть жены и подруги. По крайней мере, в кино они у них есть.

Так почему же у Кейджа не должно быть кого-то рядом с ним?

— И при этом ты бы вел ту жизнь, о которой мне знать не положено?

– Ага. В том-то и дело. Это единственный способ обезопасить тебя.

— Но… откуда мне знать, что у тебя не будет других женщин, кроме меня?

— Потому что я даю тебе слово, что у меня их не будет. И их не будет. Никогда не будет. Если ты скажешь, что с этой минуты ты принадлежишь мне, ты будешь для меня единственной женщиной. Навсегда.

Кейдж так серьезен, так пристально смотрит на меня своим немигающим взглядом, произносит все эти слова, как будто они вообще ничего не значат. Дает все эти безумные обещания, как будто он на самом деле все это имеет в виду.

Потому что Кейдж и правда так думает.

Дэвид никогда не был таким.

Сейчас ужасное время думать о нем, но в моей голове всплывает воспоминание о том дне, когда мы с Дэвидом отправились в ювелирный магазин выбирать обручальные кольца.

Я знала, что он собирается сделать мне предложение. С ним никогда не было никаких сюрпризов. Каждое его движение было методичным, спланированным заранее, точно занесенным в электронную таблицу Excel. Он никогда не шел на ненужный риск. Дэвид никогда не принимал поспешных решений. Он никогда не позволял себе отдаться во власть эмоций, даже когда мы занимались любовью.

Это, впрочем, тоже планировалось заранее.

Даже секс не происходил спонтанно.

Внутри него как будто был некий неприкосновенный запас, до которого я не могла дотянуться, как бы ни старалась. Нечто из разряда недосягаемого, о которое я спотыкалась в неожиданные моменты, например, в то рождественское утро, когда поинтересовалась, какое у него самое любимое воспоминание из детства об этом времени года, и выражение его лица неожиданно стало пустым.

Дэвид так и не ответил на этот вопрос. Он просто сменил тему.

Я больше никогда не поднимала эту тему.

Теперь, стоя здесь, в объятиях Кейджа, и видя в его взгляде невысказанные потребность и преданность, я понимаю, что мы с Дэвидом, возможно, не были такой хорошей парой, как я думала.

Однажды я пообещала прожить жизнь с человеком, который выделил мне деньги на обручальное кольцо из своего бюджета. Это был крайне маленький бюджет, надо сказать. После чего придирался к каждому из выбранных мной вариантов, пока, наконец, просто не предположил, что было бы действительно разумнее потратить деньги на полетевший карбюратор, который требовал замены в нашей машине.

Я клялась в верности человеку, который дотошно складывал свое белье, прежде чем отправить его в корзину для грязного белья.

Мужчине, который предпочитал заниматься любовью в носках, потому что у него мерзли ноги.

Мужчине, который всегда отводил взгляд перед тем, как я его целовала.

— Кейдж?

— Да?

— Ты складываешь грязную одежду, прежде чем отправить ее в корзину для грязного белья?

Он хмурит брови.

— Конечно, нет. Кто, черт возьми, так делает?

— У тебя всегда мерзнут ноги?

— Нет. У меня подскакивает температура на пару градусов. О чем ты вообще говоришь?

Я уже знаю, что Кейдж не отводит взгляда, прежде чем поцеловать меня. Он смотрит мне прямо в глаза, как будто не хочет отводить взгляд.

Как будто Кейдж ничего не хочет пропустить.

— Я говорю о принятии глупого решения. Последний вопрос.

— Какой?

— После того, как ты оставил меня в той комнате в ресторане, я слышала еще несколько выстрелов. Это был ты?

Кейдж отвечает без колебаний.

— Ага. Там было двое парней с пушками. Они нацелились на Ставроса и Слоан. Я убил их.

О, вот и мост. Высокий, неустойчивый веревочный мост, перекинутый через ревущий поток бурной реки далеко-далеко внизу. Я очень надеюсь, что ты выдержишь мой вес, когда я выйду на тебя.

Я шепчу:

— Хорошо. Спасибо за честность. А теперь ты должен отнести меня в спальню сейчас же.

Не говоря больше ни слова, Кейдж поднимает меня на руки.

17 Нат

Я понимала, что Кейдж уже на пределе, но я не была готова к его натиску, когда он повалил меня на кровать.

Все, что Кейдж сдерживал до сих пор, вырвалось наружу.

Будто он решил взять реванш.

Стоя на коленях на матрасе, возвышаясь надо мной, Кейдж разрывает лиф моего платья. Звук рвущейся ткани почти такой же громкий, как и мое неровное дыхание. Затем он стаскивает с себя рубашку через голову, с рычанием падает на меня сверху, стягивает мой лифчик куда-то в район подбородка и вцепляется в один из моих затвердевших сосков.

Кейдж жадно всасывает сосок в рот.

Когда я вскрикиваю, он на секунду прерывает свое жадное посасывание, чтобы прорычать:

— Для нежностей будет время в следующий раз. А пока что я намерен оставить на тебе свои отметины.

Кейдж впивается зубами в нежную плоть под моим соском.

Я издаю стон, извиваясь под ним. Мне больно, но и одновременно невероятно приятно. Ударные волны удовольствия прокатываются по моему телу от жалящих укусов Кейджа.

Он делает то же самое с другой грудью, кусая ее так, словно хочет сожрать меня целиком.

Затем Кейдж подается немного назад, переворачивает меня на живот, расстегивает лифчик ловким движением пальцев и стягивает платье с моих бедер и ног. Трусики подвергаются аналогично грубому обращению.

Кейдж бросает сорванную одежду на пол. Когда я смотрю на него через плечо, Кейдж смотрит на мое обнаженное тело диким животным взглядом, его ноздри при этом раздуваются, а татуированная грудь вздымается, челюсть, как и кулаки, сильно сжата.

Меня прошибает мелкая дрожь.

Это ощущение не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовала. Отчасти ужас, отчасти желание, а отчасти чистый адреналин, вызывает мурашки на руках и ногах, заставляя мое дикое сердце сбиваться с ритма.

Вид его желания заставляет меня чувствовать себя сверхчеловеком. Как будто я способна на все. Как будто все мои атомы вибрируют с опасно высокой скоростью, угрожая расколоть меня на части.

Как будто я могу начать левитировать прямо с этой кровати и поджечь весь дом.

Глядя в темные глаза Кейджа, пылающие желанием, я понимаю, что впервые в жизни не боюсь быть собой. Впервые я не боюсь осуждения. Впервые я не забочусь о том, что мне следует сделать то, что считается безопасным, умным или тем, что я должна сделать, потому что «должна».

Впервые я почувствовала себя по-настоящему свободной.

— Тогда сделай это. Пометь меня всю. Отдайся мне целиком. И не смей сдерживаться, — прошептала я.

Проходит какая-то доля секунды, пока Кейдж в сомнении облизывает губы. Он ненадолго прикрывает глаза.

Затем он хватает меня за лодыжки, подтаскивает к краю кровати, наклоняется и впивается большим, ненасытным ртом в мою задницу.

Он впивается в нее зубами, издавая животный рык.

Это первобытный звук победы. Он словно лев, ликующий об очередной убитой им жертве.

Его зубы неожиданно сменяет рука. Раскрытая ладонь Кейджа впечатывается в то место, где только что был его рот, жгучим шлепком, который заставляет меня подпрыгнуть и вскрикнуть от шока.

Кейдж начинает говорить со мной по-русски.

Грубые, гортанные слова на русском языке вылетают сквозь стиснутые зубы.

Это звучит чертовски сексуально, что я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить.

Кейдж переворачивает меня на спину, стягивает с меня лифчик, отбрасывает его в сторону и глубоко целует меня, кусая мои губы. Кейдж тяжело дышит, его руки дрожат. Я знаю, что он балансирует на тонкой грани самоконтроля, едва сдерживаясь, потому что боится, что если он полностью отпустит себя, как я того потребовала от него, то причинит мне боль.

От того, что этот огромный, опасный мужчина может быть таким милым и нежным, у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я обхватываю Кейджа ногами за талию и отвечаю на его поцелуй чуть жестче, притягивая мужчину к себе, потянув за волосы.

Он прикусывает мочку моего уха. Мою шею. Мое плечо. Я смеюсь, задыхаясь, чувствуя, что схожу с ума.

Кейдж целует и покусывает мою кожу. Хотелось бы сказать, что он «ласкает», но прикосновения его рук жестче. Жаднее. Он захватывает большую часть территории моей плоти везде, где только может дотянуться, хватая мои груди и бедра, его губы прослеживают траекторию движения ненасытных рук.

Когда Кейдж кусает меня за внутреннюю часть бедра, я издаю стон.

Он замирает. Растерянно спрашивает:

— Не слишком?

— Боже, нет. Не останавливайся.

Кейдж разворачивается лицом к другому бедру и впивается зубами в нежную плоть и там. Выгибаю спину ему навстречу, страстно желая прикосновений его требовательных сексуальных губ в других местах.

Например, там.

И Кейдж дает мне именно то, ради чего я так отчаянно выгибаюсь, уцепившись за мой клитор и втягивая его губами. Издаю звук, который, я точно уверена, никогда не издавала раньше. Это звук полнейшего восторга.

Затем Кейдж кладет руку мне на живот, чтобы удержать меня в статичном положении, а сам продолжает пировать мной, вбирая все до капли, пока я лежу с раздвинутыми ногами, стону и извиваюсь, неистово раскачивая бедрами навстречу его лицу.

Когда Кейдж вводит в меня два пальца и проходится зубами по моему клитору, я кончаю.

Мой оргазм внезапный и бурный. Настоящий взрыв удовольствия. Широко раскрываюсь для него, содрогаясь и выкрикивая его имя.

Кейдж расстегивает ширинку джинсов, возится там, пока его рот продолжают заполнять мои соки. Он приподнимается, опираясь одной рукой на кровать. Другой он придерживает свой член. Я мельком вижу его эрекцию, выпирающую из кулака, прежде чем Кейдж проталкивается в меня почти на всю длину.

Мы издаем стон в унисон. Впиваюсь ногтями в его спину, пока огромный, твердый член Кейджа раскрывает меня для него полностью.

Его голос низкий и хриплый, когда Кейдж произносит:

— Да, детка. Ты тоже оставляешь на мне свои отметины.

Затем Кейдж трахает меня глубоко и жестко, дико всаживаясь в меня, как будто от этого зависит его жизнь.

Я обхватываю Кейджа ногами за талию, уперевшись лодыжками в его спину.

Мои груди подпрыгивают. Мои легкие болят. Моя кожа покрывается испариной. Кейдж входит в меня снова и снова, балансируя на одной руке надо мной, а другой обхватывая мою задницу и притягивая меня ближе с каждым жестким толчком бедер.

Под звуки моих собственных беспомощных криков и его грудных звуков удовольствия  я снова достигаю кульминации.

Все мое тело напрягается. Моя голова откидывается назад. Прижимаюсь к кровати, дергаюсь, насаживаясь на его член, конвульсивно сотрясаясь от толчков.

Кейдж замедляет движения бедер, опускаясь на локти, и приближается ртом к моему уху:

— Теперь ты моя, — шепчет величественно Кейдж, а его голос торжествует. — Ты кончаешь на мой член, значит, ты - моя.

Я всхлипываю, чувствуя, как последняя нить, связывавшая меня с землей, распуталась и отправила меня в бескрайнюю черную космическую дыру.

Где-то глубоко внутри я понимаю, что это именно то, чего я боялась. Этого момента, прямо здесь.

Момента, когда я, наконец, отдаюсь ему, сердцем и душой, телом и разумом, отдаюсь полностью.

Теперь для меня нет пути назад. Я не могу передумать.

Что меня удивляет, так это то, что я и не хочу этого.

Неважно, кто или что он, мне все равно.

Я согласна на все.

Я притягиваю голову Кейджа и крепко целую его, понимая, что той девушки, которой я была до этого момента, больше не существует. Когда мы поднимемся с этой кровати, - нас уже будет не двое, мы с ним станем единым целым.

Наверное, в этом мы с ним похожи: ни для кого из нас не существует половины пути.

Мы оба придерживаемся принципа «Пан, либо пропал».

— Посмотри на меня, — приказывает Кейдж.

Я открываю глаза и смотрю на него сквозь пелену блаженства. Кейдж выглядит прекрасным, каким-то потусторонним, его взгляд горит огнем, брови нахмурены от напряжения.

Кейдж наращивает темп толчков, и я понимаю, что он хочет, чтобы я наблюдала за его кульминацией. Когда Кейдж кончит в меня, он хочет, чтобы мы оба смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, чтобы мы могли видеть все, все то, что есть между нами, когда мы разделяем наши тела и дыхание.

Кейдж четко произнес, - он хочет, чтобы я знала это: теперь я принадлежу ему.

Так же, как и он принадлежит мне.

Поднимаю руку и касаюсь его лица.

— Все те годы, которые я провела в ожидании... Я больше не думаю, что ждала его. Думаю, я ждала тебя, — шепчу я.

Кейдж вздрагивает, издает стон, прижимается горячим лбом к моей шее. Затем он изливается внутрь меня серией коротких, толчкообразных движений, хватая меня за волосы и прерывисто шепча что-то по-русски.

Обхватываю руками спину Кейджа, а ногами его талию и закрываю глаза, чувствуя, что лечу.

Чувствую, что я наконец-то, наконец-то дома.

~

Мы впадаем в дремоту.

Через некоторое время Кейдж выбирается из моих объятий и раздевается. Он встает у кровати и быстро снимает с себя джинсы, трусы и ботинки, нетерпеливо ожидая возвращения ко мне. Кейдж заползает обратно в мои объятия и обнимает мою грудь, притягивая к своему большому, теплому телу. Переплетает свои сильные ноги с моими.

— Что смешного?

Я открываю глаза и смотрю на него. Даже потный и взъерошенный с растрепанными волосами, которые падают Кейджу на глаза, он так красив, что у меня перехватывает дыхание.

— Да, ты забыл снять ботинки.

Кейдж сморщил нос. Это восхитительно.

— Я торопился.

— И это говоришь мне ты?

Он кривит губы и смотрит на меня из-под опущенных ресниц.

— Моя женщина пытается сказать мне, что она осталась неудовлетворенной?

Моя женщина. При этих словах меня начинает немного потряхивать от волнения.

Эти отношения, скорее всего, обернутся полной катастрофой, но сейчас я так счастлива, что могу лопнуть.

Улыбаясь, я тянусь к Кейджу, прижимаясь грудью к его твердой груди. Мне нравится, какой он твердый.

Жесткий везде, кроме его глаз, взгляд которых до боли, до обожания такой мягкий.

— Нет. Просто делюсь наблюдениями.

Кейдж притягивает меня ближе. Мы лежим на боку. Я прижалась к нему, ощущая себя в полной безопасности и тепле, окутанная запахом Кейджа, проникающим мне в нос, наслаждаюсь звуками медленного, размеренного стука его сердца рядом с моим ухом. Я могла бы оставаться в этом месте вечно.

— Хочу тоже поделиться своим наблюдением, — шепчет мне Кейдж.

— Каким?

— Никогда не видел ничего прекраснее тебя, когда ты кончаешь.

Мое лицо внезапно заливает краска. Не могу сказать, гордость это или смущение, но мне это нравится.

— Аналогично.

Он ненадолго замолкает.

— Аналогично? Это типа должен быть мой посткоитальный комплимент?

— Посткоитальный? Смотрю, мы перешли на высокопарные слова.

— Не хочу, чтобы ты думала, что я беру только смазливой внешностью.

Кейдж дразнится. Люблю, когда он поддразнивает меня. Это случается так редко.

— О, нет, это не так. У тебя есть множество впечатляющих качеств, помимо твоей восхитительной красоты, — легкомысленно говорю я.

Еще одна пауза, на этот раз более длительная.

— Ты думаешь, что термин «восхитительная красота» не сочетается с твоим взрывным образом мачо, я права? — просто говорю я.

— То есть, наверное, это должно польстить.

Кейдж пытается выглядеть шокированным. Подавляю смешок, пытаясь изобразить серьезность.

— Разве что?

— Разве что такие слова заставляют меня чувствовать себя так, будто я какая-нибудь дебютантка из романа эпохи Регентства.

Теперь моя очередь шокироваться.

— Откуда, черт возьми, ты знаешь, что такое роман эпохи Регентства?

— У меня весьма эклектичный вкус по части литературы.

Недоумевая, я приподнимаюсь на локте и в удивлении пристально смотрю на Кейджа. Он одаривает меня ленивой улыбкой, не скрывая своего самодовольства.

Тогда я говорю прямо:

— Ты читаешь романы.

Кейдж изображает из себя саму невинность, округляя глаза.

— А что удивительного? Разве это не то, что должен делать «настоящий» мужчина?

Я шлепаю по каменной груди Кейджа.

— Ты оторвешь мне ногу.

Он в мгновение ока переходит от дразнящего к сексуальному тону, рыча:

— Лучше бы я дергал тебя за волосы, пока трахаю твою восхитительную киску снова.

Боже мой, как он выражается. Этот парень как Шекспир, но только вот он -  поэт разврата.

— Ты только что это уже сделал.

— А кажется, что вечность назад.

— Это было минут двадцать назад.

— Как я и сказал. Вечность.

Кейдж хватает меня, рыча мне в шею, заставляя визжать. Затем он наваливается на меня сверху, придавливая всем своим солидным весом. Я выдыхаю со звуком «уф».

— Ты весишь тонну!

— Тебе это нравится.

Задумываюсь на мгновение, чувствуя Кейджа на себе. Он - это огромное, тестостероновое одеяло, окружающее меня и оберегающее. Разбивает меня вдребезги, но одновременно и оберегает меня.

Кейдж прав. Мне это и вправду нравится.

Его усмешка сотрясает грудь.

— Я же говорил тебе.

— Хватит быть самодовольным, ты большой...

Кейдж завладевает моим ртом, прежде чем успеваю нахамить ему еще больше, и дарит мне глубокий поцелуй. Я погружаюсь в матрас, наслаждаясь его вкусом и теплом, которое он излучает, пока мои легкие не начинают отказывать.

Слабо шлепая по его спине, я кричу:

— Помогите. Задыхаюсь. Смерть неминуема.

— Воистину Королева драмы. — Кейдж перекатывается на спину, увлекая меня за собой.

Я застываю от удивления, потом расслабляюсь. Опустившись на него сверху, я ухмыляюсь Кейджу в лицо.

— Ах-ха! Теперь ты у меня именно там, где я хочу.

— Так вот где ты хочешь меня видеть? На спине?

Я нежно целую его в губы.

— Да. На спине и беспомощным против меня.

Кейдж медленно выдыхает, его взгляд задумчив, он проводит руками по моим волосам.

— Моя прекрасная девочка. Я был беспомощен перед тобой с первого дня нашей встречи, — шепчет Кейдж.

Мое сердце учащенно бьется. В его взгляде есть что-то отстраненное.

Что-то грустное.

— Ты так говоришь, как будто это плохо.

— Не плохо. Все просто очень сложно.

Изучив выражение его лица, я говорю:

— Я так понимаю, ты не собираешься мне ничего объяснять.

— Поверь мне, когда я что-то не говорю, тебе это точно знать не нужно.

Когда я понимаю, что Кейдж избегает моего взгляда, в глубине сознания срабатывает маленький тревожный звоночек.

Но это то, что есть. То, что мы есть. То, на что я согласилась.

Секреты.

Не ложь, но секреты - много секретов - и расстояние, и все это во имя моей безопасности.

К черту.

Если это цена за то, чтобы быть с ним, я заплачу ее. Я слишком долго проживала свои дни как зомби, чтобы отказаться от этой новой заряжающей меня энергией жизни, даже если у нее есть свои темные стороны.

А в каких сказках нет темной стороны.

18 Нат

Мы болтаем некоторое время, затем Кейдж решает, что самое время меня покормить.

Кейдж натягивает джинсы и исчезает на кухне, заботливо приказав мне не вылезать из постели. Я лежу голая, глядя в потолок с глупой улыбкой на лице, и прислушиваюсь к тому, как он роется в холодильнике и шкафах. Слышу грохот кастрюль и сковородок на плите, а через мгновение воздух наполняет аппетитный аромат жарящегося бекона.

Через некоторое время Кейдж возвращается с тарелкой в руках. Босой, с обнаженным торсом и такой потрясающе красивый.

— Завтрак на ужин, — торжественно объявляет он, взбираясь на край кровати. — Садись.

Но я не подчиняюсь. Вместо этого я говорю:

— Чересчур властно.

Кейдж вскидывает бровь.

— Садись или я отхлещу твой зад докрасна.

Растягиваю губы в широкой улыбке и смотрю на Кейджа, ухмыляясь, как какой-то чертов маньяк.

— Удваиваю ставку. Мне нравится такой расклад. Но не забывай, что своего разрешения на это я тебе не давала.

— Пока. — Кейдж жестикулирует тарелкой. — Теперь садись, как послушная девочка, чтобы я мог тебя накормить.

— Тебя, кажется, сильно волнует количество потребленных мной калорий. Колись, в чем, собственно, дело?

Теперь настает его очередь расплываться в улыбке. Она выходит неспешной и такой сексуальной.

— Тебе понадобится энергия. Ночь еще только начинается, — произнес Кейдж хрипло.

Его слова звучат резонно.

Сажусь, затем откидываюсь назад, пока не упираюсь в изголовье кровати, подушка потирает мне спину. Натягиваю простыню, чтобы прикрыть обнаженную грудь.

Кейдж же садится на край матраса и оттягивает простыню вниз, чтобы снова обнажить мою грудь. Он ставит тарелку на колени. Затем берет кусок хрустящего бекона.

— Открой рот, — командует Кейдж, поднося бекон к моим губам.

Несмотря на то, что я ощущаю себя немного не в своей тарелке, когда меня кормят, словно я дитя малое, я подчиняюсь. Однако быстро забываю об этой неловкости, поскольку бекон восхитителен. Вкус бекона настолько хорош, что я издаю блаженный стон, пережевывая его.

Этот парень умеет готовить. Подумаешь.

Кейдж наблюдает за мной как ястреб, выслеживающий свою добычу, пока я не проглатываю предложенный бекон. Затем он издает звук удовлетворения и берет вилку, лежащую на краю тарелки. Кейдж засовывает в рот большую часть яичницы.

— Ого. Как вы думаете, какого размера мой рот? Этой порции с лихвой хватит на четырех человек.

Снисходительная улыбка кривит его губы.

— Ты получишь по шлепку за каждый раз, когда посмела мне нахамить.

Мы уставились друг на друга. Смотрим, не мигая. Но он профи по части игры в гляделки, а я умираю от голода, поэтому победа за ним.

Я послушно открываю рот и позволяю Кейджу кормить  меня.

Наблюдая за движениями моих губ, он сексуально выдает:

— Какие же, черт тебя дери, красивые губы. Дождаться не могу, когда ты окажешься передо мной на коленях, а губки будут порхать вокруг моего члена.

Яичница чуть было не выскакивает у меня через нос, но мне удается сдержаться. Я глотаю, потом смеюсь.

— Как романтично! Тебе бы писать сонеты.

— Ешь.

Кейдж засовывает мне в рот еще немного яичницы. Предлагает мне еще кусочек бекона, дополняя ломтиком тоста с маслом. Смотрит, как я жую и глотаю, словно это самое захватывающее зрелище, которое ему доводилось видеть.

Когда тарелка пустеет, Кейдж ставит ее на тумбочку рядом с кроватью. Затем он снова поворачивается ко мне и интересуется будничным тоном:

— Сколько у тебя вибраторов?

Я выпучиваю глаза от удивления.

— Интересуюсь только потому, что этот ящик, кажется, забит до отказа. Вот этот розовенький, наверное, мой самый любимый. — Он показывает на тумбочку, куда только что поставил тарелку.

Ящик под ней приоткрыт на несколько дюймов, но этого вполне достаточно, чтобы разглядеть сокровищницу секс-игрушек внутри.

Розовенький вибратор, о котором идет речь, на самом деле фаллоимитатор. Причем это довольно большой экземпляр, с реалистичными венами и длинным, толстым стержнем, заканчивающимся такой же реалистичной головкой, способной напугать девственниц, чтобы те решили всю оставшуюся жизнь придерживаться целибата.

Боже мой.

Я издаю писк ужаса, отчего Кейдж только хихикает.

— Твой маленький грязный секрет раскрыт, детка. А ведь ты убеждала меня, что в постели ты консервативна.

Кейдж выдвигает ящик пошире, достает огромный розовый фаллоимитатор, держит его и покачивает в руках, ухмыляясь.

— Эта штука вряд ли попадает в категорию консервативных. Этот монстр способен проткнуть легкое.

Я пытаюсь выхватить фаллоимитатор, но Кейдж удерживает его над головой. Его руки достаточно длинные, поэтому у меня нет никаких шансов перехватить у него доказательство моего постыдного занятия.

Убитая, пылающая от стыда, я падаю на бок на кровать и, издавая хныкающие звуки, натягиваю простынь на лицо.

Он продолжает проводить «криминалистическую» экспертизу моего ящика с секс-игрушками.

— О, смотри-ка. Какая огромная бутылка смазки. А тут у нас классический вибратор-кролик, естественно, вместе со стеклянным светящимся в темноте фаллоимитатором. Очень творческий подход. Возможно, тебе стоит подумать о приобретении фонарика, но полагаю, что его будет гораздо интереснее использовать в качестве источника света в случае внезапного отключения электричества. А что это за интересная штука? Лавандового цвета. Мягкий пластик. Круглая, как банка из-под желе, только сверху есть небольшое отверстие... подожди-ка. Вот переключатель.

Электронное жужжание заполняет комнату. За ним следует низкий, глубокий смех Кейджа.

— О, боже. Ах ты, грязная девчонка. Это то, о чем я думаю?

Попалась. Я глубоко вздыхаю из-под простыни.

— Он работает как на всасывание, так и дает глубокую вибрацию, чтобы имитировать ощущения губ и языка.

При этих словах Кейдж смеется еще громче, ублюдок.

Я добавляю презрительным тоном:

— К тому же эта штука водонепроницаема, перезаряжаема и имеет десять настраиваемых режимов. А еще у нее очень удобная крышка, которая предотвращает попадание пыли, если она долго лежит в ящике без надобности.

— Только вот ни на одной из этих игрушек нет ни пылинки, детка. Тебе было чем себя занять.

— Не суди строго! У меня уже давно никого не было!

Кейдж наклоняется и целует меня в оголенное бедро.

— Знаю. И не осуждаю. Но тебе больше ничего из этого не требуется.

Кейдж делает паузу, от которой я начинаю нервничать. Затем он задумывается:

— Если только...

Кейдж цепляется рукой за мое колено и осторожно раздвигает мне ноги. Затем вставляет вибрирующую секс-игрушку в положенное ей место.

Я зарываюсь лицом в матрас, плотнее прижимаю простыню к лицу и издаю блаженный стон.

Он же бормочет:

— Захотела спрятать от меня лицо, когда я заставлю тебя кончить?

— Ага.

— Ты ведь знаешь, что мне нужно видеть тебя в этот момент.

— Не-а!

Кейдж передвигает игрушку на дюйм севернее, где она соприкасается с моим клитором. Дергаюсь, снова издаю стон, но на этот раз слабее.

— Перевернись на живот и раздвинь ноги.

Голос Кейджа понизился на октаву и приобрел тот жесткий, доминирующий тон, от которого у меня всегда учащается пульс.

Дрожа всем телом, я повинуюсь его приказу. Мое лицо все еще прикрыто простыней, но остальные части тела обнажены. Хотя в комнате прохладно, дрожу я от охватившего мое тело жара. Я уже вспотела.

Кейдж снова просовывает игрушку меж моих ног, слегка двигая ею, пока она не попадает в нужную точку, отчего я задыхаюсь. Игрушка оказывает достойное внимание моему клитору в постоянном, ритмичном движении. Вибрация, которую она излучает, проходит через все мое тазовое дно.

Это так приятно, что я вздрагиваю.

— Тебе нужно больше, не так ли, детка?

Голос Кейджа мягкий, глубокий, гипнотический. Я не понимаю, что именно Кейдж имеет в виду, пока не чувствую, как что-то теплое и влажное скользит по моей заднице, стекая на мои половые губы.

Смазка.

Кейдж осторожно распределяет ее пальцами, затем что-то твердое надавливает на мое отверстие и слегка проталкивается внутрь.

Поскольку я уже достаточно хорошо знаю его точный размер и форму, я понимаю, что Кейдж только что засунул в меня мой большой розовый фаллоимитатор.

Если мое лицо покраснеет еще больше, моя кожа точно сгорит.

Когда я раздвигаю бедра пошире и выпячиваю попку, Кейдж шумно втягивает в себя воздух.

— Такая чертовски красивая, — шепчет Кейдж.

Затем он осторожно вводит фаллоимитатор чуть глубже.

Я тихо вскрикиваю, сжимая руки в кулаки на простынях.

Игрушка, прижатая к моему клитору, всасывает и вибрирует. Фаллоимитатор плавно входит и также плавно выходит. Мои соски болят, я задыхаюсь, и у меня раскраснелось лицо; не могу перестать покачивать бедрами, пока Кейдж трахает меня моей же собственной секс-игрушкой.

— Тебе нравится?

С зажмуренными глазами и пылающим лицом я шепчу:

— Определенно, да.

— Тебе нравится, когда твою киску одновременно лижут и трахают?

— Ага.

Он понижает голос:

— А как насчет этого, детка? Тебе нравится это?

Кейдж проводит пальцем по тугому хорошо смазанному колечку мышц между моими ягодицами и легонько надавливает.

Я задыхаюсь, в удивлении открываю глаза. Моя спина напрягается.

Кейдж успокаивающе произносит:

— Ш-ш-ш. Пока достаточно... До тех пор, пока ты сама не попросишь меня о чем-то большем.

Мое сердце бьется о грудину, словно раскаты грома; я лежу, застыв и широко раскрыв глаза, пока Кейдж нежно массирует меня там, медленно вводя и выводя фаллоимитатор из моей киски, пока вибрососущая игрушка всласть лакомится моим клитором.

Ощущения от его прикосновений там, где меня раньше не трогал ни один мужчина, нельзя назвать неприятными. Все это просто очень, очень странно. Почти чересчур интимно. Я чувствую, что мы делаем что-то запрещенное.

Ощущаю это примерно не больше десяти секунд, пока вибровсас в сочетании с мощным трахом, который он импровизированно организовал с помощью моих личных устройств самоудовлетворения, не берет верх над рациональной частью моего мозга, и я снова падаю лицом вниз на матрас и стону от восторга.

— Вот она – моя сладкая грязная девочка, — рычит Кейдж. — Ты так чертовски красива. Хотел бы я, чтобы ты увидела себя в тот момент, когда тебя трахает этот толстый розовый дилдо. Вихляющей бедрами. Ты заставляешь меня моментально твердеть. Так, блядь, сильно.

Звук его голоса прошивает мои нервные окончания. Он вводит и выводит фаллоимитатор с нарастающей скоростью, пока я не начинаю стонать и извиваться, вдавливаясь в кровать. Ощущения ошеломляют. Вибрация, наполненность, его палец, дразнящий, чувствительный, смазанный, запретный пучок нервов...

Оргазм обрушивается на меня с такой силой, что я не могу издать ни звука.

Моя спина непроизвольно выгибается. Я широко разеваю рот. В беспомощности бьюсь в конвульсиях, пока Кейдж шепчет все самые сексуальные и одновременно грязные вещи, которые мужчина может сказать женщине – слова похвалы и сексуальной одержимости.

Обожаю твою ненасытную, мокрую пизденку...

Кончи для меня, моя прекрасная шлюшка...

Ты охуенная...

Эта великолепная киска принадлежит мне.

Я всхлипываю, дергаюсь, кончаю так сильно, что не могу перевести дыхание. Сокращения в моем центре невозможно контролировать. Они термоядерные. Чувствую, что могу взорваться прямо сейчас.

Все это время Кейдж говорит со мной, – весь этот непрерывный поток нежно грязных и восхитительно витиеватых ругательств, которые каким-то образом умудряются заставить меня почувствовать, что меня лелеют и боготворят, а не унижают.

Кейдж вытаскивает фаллоимитатор и заменяет его своим членом, засовывая его в меня на всю длину.

Затем Кейдж крепко обхватывает меня сзади за шею большой рукой и прижимает к себе, пока трахает.

Мне это так нравится, что постанываю его имя между толчками.

Кейдж обхватывает меня за талию и ставит на колени, затем опускает мою голову вниз, так что моя щека оказывается вжатой в матрас, а задница зависает в воздухе. Он входит в меня снова и снова, его яйца шлепаются о мою киску, рукой он тянет меня за волосы.

Другой рукой Кейдж поглаживает мой пульсирующий клитор, заменяя собой игрушку, которая выпала из-под меня, когда он поднял меня.

— Кейдж... о, боже...

— Возьми его, детка. Прими каждый его дюйм в себя.

У Кейджа огромный член. Он толще, чем фаллоимитатор, длинный и сильный. Он растянул меня на всю длину, и я такая мокрая, что влага скользит по моим бедрам. Мои груди покачиваются при каждом толчке бедер Кейджа. Я совершенно обезумела от удовольствия.

Что, вероятно, является причиной того, что я говорю ему дальше.

— Отшлепай меня, — шепчу я, отчаянно сжимая простыни. — Отшлепай меня по заднице.

— Не в этот раз. Ты еще не готова.

Я почти обиделась.

— Что? Ты угрожал мне этим уже...

Шлёп!

Я дергаюсь и тяжело вдыхаю. Мою задницу жжет огнем в том месте, где он шлепнул.

— Я же сказал, что ты еще не готова. Не заставляй меня повторять это снова.

— Ты хочешь так играть? Отлично, я отзываю свое разрешение. Ты сможешь отшлепать меня, только если позволишь мне отшлепать сначала тебя!

Кейдж смеется. Запускает руку мне в волосы. Не перестает трахать меня.

Самодовольный сукин сын.

Кейдж снова тянется к моему телу и ласкает набухший клитор.

Если кто-то может стонать от злости, то я только что это сделала.

И вдруг Кейдж резко вырывается из меня, переворачивает, раздвигает мои бедра и снова опускается на меня, крепко удерживая мои запястья по бокам, так что я беспомощно прижата к Кейджу, пока он пирует мной.

Когда я издаю громкий стон, а мои бедра дрожат от усилия сдержать очередной оргазм, потому что я все еще злюсь на Кейджа, он отпускает меня, закидывает мои ноги себе на плечи и снова входит в меня, буквально сгибая меня пополам.

Кейдж закидывает мои руки за голову, беря в охапку своей лапищей мои хрупкие запястья, и начинает жарко шептать мне на ухо, а свободной рукой хватает мою грудь и сжимает ее.

Только я не могу разобрать, что он говорит, потому что говорит он по-русски.

Думаю, в этом весь смысл.

Затем Кейдж целует меня. Глубоко. Бормоча что-то мне в рот. Его бедра перестают двигаться. Он отрывается от моих губ с придушенным «Твою мать!»

Кейдж тоже пытается не кончить.

Поэтому, естественно, мне приходится продолжать крутить бедрами, насаживаясь на его налитый член, подталкивая Кейджа к тому, чтобы он потерял контроль.

То, что Кейдж больше и сильнее, не означает, что он здесь главный.

Пусть я всего лишь учительница средней школы с дерьмовой машиной, жалкой историей знакомств и неспособностью перемножать однозначные числа без калькулятора, но теперь я его королева.

И я намерена надеть свою корону и показать Кейджу, с кем он имеет дело.

Когда Кейдж открывает глаза и смотрит на меня, нахмурив брови и выражая напряженную сосредоточенность, граничащую с болью, я улыбаюсь.

— Как ты себя чувствуешь, большой мальчик? Ты выглядишь немного взвинченным.

Тяжело дыша, Кейдж прохрипел что-то по-русски. Понятия не имею, что он сказал, но это и неважно. Это моя игра, в которую мы играем.

Моя игра, мои правила.

— Лично я чувствую себя неплохо, спасибо, что спросил. Хотя должна признать, что моя киска так туго натянута вокруг твоего огромного члена, что я едва могу его принять. Хорошо, что я такая мокрая.

Во взгляде Кейджа мгновенно вспыхивает огонь. Он резко вдыхает воздух.

Я улыбаюсь шире.

О да. Началось.

Понизив голос, я шепчу:

— Спорим, я буду еще мокрее, когда ты водрузишь меня на колени и отшлепаешь. Я стану такой разгоряченной и мокрой, буду извиваться у тебя на коленях и умолять тебя трахнуть меня, но ты не будешь трахать меня, пока я не пососу твой член, пока ты тоже не будешь почти готов кончить. Ты будешь шлепать меня, пока я держу твой большой твердый член у себя в глотке, правда, Кейдж? О, да, ты будешь шлепать меня по голой заднице снова и снова голой рукой, пока я буду играть со своей вымокшей, пульсирующей киской, а ты будешь трахать мой рот, потом ты поставишь меня на руки и колени и будешь насиловать мою девственную задницу своим огромным членом...

С сильным толчком, который сотрясает нас обоих и кровать, Кейдж достигает кульминации.

Он запрокидывает голову назад и хрипло кричит в потолок, каждый мускул его большого тела напряжен.

Я бы солгала, если бы сказала, что наблюдение за тем, как он кончает, совершенно не напрягаясь, потому что я говорила ему все эти грязные слова, не произвело на меня никакого эффекта.

На самом деле все наоборот.

Знание того, что я имею такую же власть над ним в постели, как и он надо мной, так возбуждает меня, что достаточно еще нескольких толчков моих бедер о его бедра, чтобы я дошла с ним до предела.

И вот уже я прижимаюсь к Кейджу, бьюсь в конвульсиях.

Кейдж опускает голову к моим грудям и сильно втягивает сосок своим горячим ртом.

Я чувствую, как он пульсирует во мне, пульсирует и пульсирует, когда я сжимаюсь вокруг него. Выкрикиваю его имя.

Это продолжается и продолжается, пока мы оба, задыхаясь, не падаем (я спиной) на матрас.

Когда оба наших тела перестают дрожать и мы, наконец, переводим дыхание, Кейдж выходит из меня, переворачивает нас на бок, прижимает меня к себе так, что я оказываюсь на его руках, и глубоко, удовлетворенно вздыхает в мои волосы.

Хриплым голосом, согретым удивлением, Кейдж говорит:

— Какой у тебя грязный рот.

— Тебе понравилось?

— Я никогда в жизни так сильно не кончал.

Мое эго визжит от восторга, но я стараюсь вести себя спокойно и пожимаю плечами.

— Я училась у лучшего.

Его усмешка сотрясает нас обоих. Кейдж нежно целует меня в затылок.

— Ты доведешь меня до могилы.

Я улыбаюсь.

— Будем надеяться, что нет.

Это последнее, что я помню, прежде чем погрузиться в такой глубокий сон, что он практически напоминал коматозное состояние.

Когда я просыпаюсь утром, я в постели одна.

Кейджа нет со мной рядом.

Зато на пороге моего дома ошиваются полицейские, стуча в мою дверь.

19 Нат

Когда я открываю дверь, на пороге моего дома стоят два человека. Один из них - пожилой мужчина в полицейской форме. Он грузен и у него один из тех красных носов, которые намекают на годы беспробудного пьянства. Я его не узнаю.

Второй - привлекательная чернокожая женщина лет сорока, одетая в деловую повседневную одежду: брюки коричневого цвета и темно-синий жакет, из-под которого проглядывает белая рубашка на пуговицах. На ней нет ни капли макияжа, ни украшений, даже сережек. Ее ногти не отполированы, а волосы убраны назад в простой пучок. Несмотря на отсутствие украшений, от нее исходит атмосфера непринужденного гламура.

Я чую ее за версту.

Ее фамилия Браун. Детектив Доретта Браун, если быть точной.

Женщина, которая вела расследование исчезновения Дэвида и ни на секунду не давала мне забыть, что она никого не исключает из числа подозреваемых.

Включая меня.

— Детектив Браун. Давно не виделись. У вас есть новости о Дэвиде?

Ее глаза слегка сужаются, когда она изучает мое лицо.

Держу пари, Браун чувствует мой страх. Уровень IQ этой женщины пугает.

— Мы здесь не по этому поводу, мисс Петерсон.

— Нет?

Она ждет, что я скажу еще что-то, но я держу, что называется, язык за зубами. Предупреждение Кейджа о разговорах с копами слишком свежо, чтобы я начала болтать.

Когда я не ломаюсь под ее пристальным взглядом, она добавляет:

— Мы здесь по поводу стрельбы в La Cantina прошлой ночью.

Я не издаю ни звука. Однако я замечаю, что на улице у обочины припаркована не одна машина правоохранительных органов.

Крис прислоняется к патрульной машине шерифа со сложенными на груди руками и пристально смотрит на меня поверх зеркальных солнцезащитных очков.

Черт.

Понимая, что мы с детективом Браун можем стоять здесь в тишине вечно, пухлый офицер делает дружеское предложение.

— Почему бы нам не зайти внутрь и не поговорить?

— Нет.

Он выглядит удивленным от того, как убедительно я это произношу. Детектив Браун, однако, удивленной не выглядит.

— Есть ли что-то, что вы хотели бы нам сказать, мисс Петерсон?

Наверняка ее острые уши слышат слабые крики, которые издают мои кишки в этот момент, но мне удается сохранить бесстрастное лицо, когда я отвечаю.

— Есть что-то, что вы хотели бы мне рассказать?

Браун обменивается взглядом со своим коллегой. Он скрещивает руки на груди и снова бросает на меня взгляд. Это свидетельствует лишь о том, что раньше он не воспринимал меня всерьез, но теперь воспринимает.

Очевидно, детектив Браун понарассказывала обо мне всякого.

В ее книге историй я могу выглядеть невинной, но это не так.

Интересно, думает ли она, что я разрубила тело Дэвида на мелкие кусочки, чтобы они поместились в дробилку?

— Вчера вечером в ресторане La Cantina произошла перестрелка. Четверо убитых, — произносит детектив.

Пауза. Дерзкий взгляд. Я ничего не говорю. Она продолжает.

— Что вы можете рассказать нам об этом?

— Я арестована?

Она, кажется, ошеломлена этим вопросом, но быстро берет себя в руки.

— Нет.

— Тогда, возможно, вы могли бы направить свое внимание на открытое расследование дела о моем пропавшем женихе и вернуться, когда у вас будет что-то, что вы сможете мне сообщить.

Я начинаю закрывать дверь, но другой офицер говорит:

— Мы знаем, что вы были в ресторане вчера вечером.

Я останавливаюсь, делаю спокойный вдох и смотрю на него.

— Простите, нас не представили друг другу. Как вас зовут?

Он разводит руками и небрежно кладет руку на приклад огнестрельного оружия, пристегнутого к поясу на талии. У меня создается впечатление, что это уловка, чтобы запугать меня. Но этот его жест лишь ужасно меня раздражает.

Нет ничего более ненавистного, чем задира.

Он показывает на значок на своей груди.

— О'Доннелл.

И я говорю ему приторно сладким тоном:

— Офицер О'Доннелл, забирайте свою коллегу и уходите с моего крыльца. Если у вас нет новой информации об исчезновении моего жениха, мне нечего вам сказать.

Детектив Браун говорит:

— Мы могли бы заставить вас проехать с нами в участок, чтобы там побеседовать.

— Только если вы меня арестуете. А вы уже сказали, что не собираетесь этого делать.

Боже, я ей и правда не нравлюсь. Ее взгляд вполне способен ободрать обои со стен.

— Почему вы отказываетесь сотрудничать с нами, если вам нечего скрывать?

— Граждане не обязаны говорить с полицией. Даже если их обвиняют в преступлении. Даже если они в тюрьме. Я права?

Она говорит:

— Судья может заставить вас говорить с нами.

Я уверена, что она меня подначивает, но, учитывая, что я не адвокат по конституционным делам, я не знаю этого наверняка.

Тем не менее, мы тут играем в салочки.

Моргать первой не в моем стиле.

— Как-то судью я на своем крыльце не наблюдаю. Хорошего дня, детектив, — произношу я.

Сердце бешено колотится, я закрываю дверь перед их носом. Потом я стою там, прислонившись к двери, дрожа и пытаясь взять себя в руки, пока не слышу голос Криса с другой стороны двери.

— Нат. Открой. Я знаю, что ты там стоишь.

— Уходи, Крис.

— У меня твоя сумочка.

Я застываю в ужасе.

Боже мой. Моя сумочка! Я оставила ее в ресторане!

Не паникуй. Ты не сделала ничего плохого.

Поторопись и все равно солги ему.

Я открываю дверь и смотрю на него, стоящего там с моим маленьким черным клатчем в руке. Мой мозг работает на скорости миллион миль в час, пытаясь понять, что делать.

Когда я ничего не говорю, Крис вздыхает.

— Четверо были убиты прошлой ночью, Нат. Еще шестеро ранены. Если тебе что-то известно, тебе действительно нужно поговорить об этом с полицией.

Детектив Браун и офицер О'Доннелл стоят у обочины возле своей патрульной машины и наблюдают за нашим разговором. Я знаю, что они послали сюда Криса, потому что мы раньше встречались, и они думают, что у него больше шансов вытянуть из меня хоть какую-то информацию.

Поэтому мне интересно, что он рассказал им о наших отношениях.

Что он думает о наших отношениях. Неужели он действительно верит, что у него есть какое-то влияние на меня, девушку, с которой он встречался несколько недель прошлым летом и с которой у него даже не было секса?

Мужчины.

— Я ничего не знаю.

Он берет в руки мою сумочку и смотрит на меня.

— Правда? Так ты не была в La Cantina прошлой ночью? Или же эта сумочка покинула твой дом, решив объявиться на месте преступления?

У меня такое чувство, что видеозаписи, которая бы свидетельствовала, что я была в ресторане, попросту нет. Что сумочка с моими документами и телефоном внутри - единственное, что связывает меня с тем местом тем вечером. Детектив Браун определенно использовала бы запись с камеры видеонаблюдения в качестве своего козыря, чтобы запугать меня и заставить говорить, но она этого не сделала.

Скрестим пальцы, потому что, хотя по закону я не обязана говорить с полицией, я понятия не имею, считается ли ложь преступлением.

Глядя Крису в глаза, я говорю:

— Я случайно оставила эту сумочку на прилавке в химчистке на днях. Когда я вернулась за ней, ее уже не было.

Он молча изучает мое лицо.

— Хочешь сказать, что кто-то украл твою сумочку и сохранил в ней все твои вещи нетронутыми, когда решил сходить в ресторан, прихватив и ее.

— Без понятия, что с ней произошло с того момента по нынешний. Могу я получить ее обратно, пожалуйста?

Он тяжело вздохнул.

— Нат. Ну же. Что, черт возьми, с тобой происходит?

— Я просто пытаюсь вернуть свою сумочку.

Его голос мгновенно становится резким.

— Да? Значит, твой отказ от разговора никак не связан с твоим соседом?

Мой желудок сжимается. Я сглатываю, чувствуя, как дрожат руки, и жалея, что я не из тех людей, которые могут лгать легко и уверенно. Слоан уже порвала бы его на куски и вышвырнула на обочину.

Будь как Слоан.

Я поднимаю подбородок, отвожу плечи назад и протягиваю руку.

— Отдай мне мою сумочку.

— Я так и знал, что все проблемы из-за этого парня. Ты слишком доверяешь людям, Нат. Тебе следует быть осторожнее.

— Я не знаю, о ком ты говоришь. Отдай мне мою сумочку.

— Ты не знаешь, о ком я говорю? Никого не напоминает?

Из внутреннего кармана пиджака он достает сложенный лист бумаги. Засунув мой клатч под мышку, он разворачивает бумагу и протягивает мне.

Это черно-белый карандашный набросок головы и лица мужчины. Несмотря на мой ужас, я должна признать, что сходство поразительное.

Это Кейдж.

Даже в грубом, двухмерном, нарисованном от руки эскизе он так чертовски великолепен, что у меня перехватывает дыхание. Если бы существовал международный конкурс под названием «Сексуальный преступник», он бы выиграл его, не раздумывая.

— Это полицейский фоторобот одного из подозреваемых в стрельбе прошлой ночью. Пара работников ресторана хорошо его рассмотрели... прямо перед тем, как он расстрелял двух парней в упор. Он никого тебе не напоминает?

— Нет.

Крис начинает выходить из себя. Он качает головой и смотрит на меня.

— Это твой сосед, Нат. Парень, который угрожал мне прямо здесь, на этом самом крыльце.

Возвращаю Крису его же взгляд только с утроенной силой.

— О, ты имеешь в виду, в тот день, когда ты навязался мне, когда я продолжала отказываться? Да, я это помню.

Начинается мексиканское противостояние. Мы - два бандолеро с пистолетами наизготовку, стоящие друг напротив друга в пыльном загоне, ни один из них не хочет бежать или стрелять первым.

Наконец, Крис тихо произносит:

— Ты с ним трахаешься?

Краска заливает мои щеки, но я ничего не могу с этим поделать.

— Моя личная жизнь тебя не касается. А теперь верни мне мою сумочку и убирайся с моей территории.

— Господи, Нат. Этот парень? Ты издеваешься надо мной? Достаточно взглянуть на него, чтобы понять, что ничего хорошего он мне не сообщит!

Я делаю глубокий вдох. Затем я возвращаю ему набросок и забираю у него свою сумочку.

— До свидания, Крис.

Я закрываю дверь перед его носом.

Несколько мгновений я стою и прислушиваюсь к звуку удаляющихся шагов Криса. Наконец, он чертыхается себе под нос.

— Ладно, я пойду. Но я буду приглядывать за тобой. Это еще не конец.

Крис громко стучит ботинками, покидая мою территорию.

Интересно, под словом «приглядывать» он на самом деле имеет в виду «следить»?

У меня плохое предчувствие, что он решил сделать слежку за мной своим персональным заданием.

Я иду на кухню, сажусь за стол и открываю свою сумку. Все на месте: кошелек и телефон, помада и ключи.

Я в шоке, когда понимаю, что не заперла входную дверь вчера вечером, когда мы с Кейджем уходили. Я не заметила, что дверь была не заперта, когда мы вернулись.

Если я собираюсь стать королевой мафиозного короля, мне придется быть посмекалистей в таких вопросах.

Когда звонит мой мобильник, я подпрыгиваю от неожиданности. Я не узнаю номер, поэтому не решаюсь взять трубку.

— Алло?

— Главарь русской мафии в Америке - чувак по имени Максим Могдонович, украинец. Разве это не интересно - украинец во главе? Можно подумать, что этнические русские немного разозлятся.

— Слоан! О, слава богу. Ты в порядке? Ты в безопасности? Где ты?

Она смеется от восторга, похоже, она где-то на палубе круизного лайнера, с коктейлем в руке.

— Детка, я в порядке. Ты же меня знаешь. Я всегда приземляюсь на лапы. Вопрос в том, как ты?

Я рухнула лицом вниз на кухонный стол и застонала.

— Так я и думала. Выпей бокал вина. Тебе полегчает.

— Сейчас девять часов утра.

— Только не в Риме.

— Я не в Риме!

— Ты нет, а я да.

Я резко выпрямляюсь на стуле.

— Что?

— У Ставроса есть частный самолет. Мы улетели, как только вышли из ресторана. Думаю, он боится, что твой парень возьмет его за яйца, если со мной что-нибудь случится. Кстати, я порадуюсь за тебя, если ты станешь Мэри короля мафии.

— Извини, но я ничья не Мэри.

— Ты даже не знаешь, что это значит.

Ненавижу, когда она права.

— Узнаю, если ты дашь мне секунду, чтобы погуглить.

— Это значит подруга гангстера.

— И для этого есть слово?

— Для всего найдется, как его обозвать. Например, ну, знаешь эту маленькую площадку на вершине лестницы, где нужно повернуть и подняться по другой лестнице?

— Да?

— Это пространство называется «промежуточная лестничная площадка». Разве это не мило?

— Ты пьяна. Ты закончила?

Слоан снова смеется. Я слышу мужские голоса на заднем плане.

— На яхте Ставроса много лестниц.

— На яхте? Я думала, вы в Риме!

— Мы приземлились в Риме. Теперь мы на его яхте. Средиземное море просто невероятно. Эй, вам с Кейджем стоит присоединиться к нам!

Неудивительно, что она говорит так, будто пьет коктейли на палубе круизного лайнера: так оно и есть.

Я требую у нее ответа:

— Ты в курсе, что Ставрос был в мафии, не так ли?

— Вроде того? Они же не делают из этого большого спектакля. Никто не ходит и не носит значки с надписью «мафиози». Или как там это слово звучит по-русски. Я просто предчувствовала это.

— Как ты могла не сказать мне, что встречаешься с мафиози? Ты сказала, что он технарь!

— Он технарь. А еще он мафиози. Почему ты так расстроена?

Я резко отвечаю:

— Ну, не знаю. Может быть, это как-то связано с перестрелкой во время ужина прошлой ночью? Или с четырьмя трупами, которые мы оставили в La Cantina? Или с полицейскими, которые постучали в мою дверь сегодня утром? Или с тем, что Кейджа не было рядом, когда я проснулась?

Она взволнованно вдыхает.

— Ты переспала с ним, не так ли?

— Из всего, что я сказала, именно об этом тебе интересно поговорить?

— Да! О боже, сучка, выкладывай!

— Отмотай назад, маньячка. Сегодня утром копы постучали в мою дверь.

— И ты им естественно ничего не сказала. А теперь они ушли. Давай вернемся к хорошему: ты и Кейдж. Я знаю, что ответ, скорее всего, нет, потому что вы впервые были вместе и все такое, но я все равно хочу спросить... Он поимел тебя в задницу?

— С тобой что-то очень, очень явно не в порядке.

— Просто отвечай на вопрос.

— Я могла бы быть в тюрьме прямо сейчас!

— Детка, ты не сделала ничего такого, за что можно было бы сесть в тюрьму. Теперь ответь на этот чертов вопрос.

— Ответ «нет», психопатка!

Она разочарованно вздыхает.

— Ну, по крайней мере, с тобой все в порядке. Нам повезло, что мы выбрались из того ресторана живыми.

— А что вообще произошло? Я пропустила, как началась стрельба.

— Ставрос увидел нескольких парней у бара, которые смотрели на него косо. Он что-то сказал Алексу и Нику, другие ребята подошли к столику, немного поговорили, потом Алекс и Ник вскочили и открыли огонь.

Значит, это они начали. Интересно.

— Что они сказали друг другу?

— Кто, черт возьми, знает? Они говорили на русском и ирландском. Что бы это ни было, это явно было что-то нехорошее.

— Ставрос рассказал тебе что-нибудь?

Она хихикает.

— Детка, я знаю, что лучше не спрашивать. Чем меньше мы знаем, тем лучше.

Она говорит в точности, как Кейдж. Я смотрю на телефон.

— Когда ты вернешься?

— Не уверена. Но из того, что я слышала, Ставрос и его команда будут ждать, когда Кейдж свяжется с ними, прежде чем что-то предпринять. Судя по всему, сестренка, твой человек - то еще дерьмо на палочке. На втором месте после самой Большой Шишки русской мафии.

Максим Могдонович. Человек, который, по словам Кейджа, сидел в тюрьме... оставив его за главного.

Мой парень - замглавы международного преступного синдиката.

Моя мама гордилась бы им.

Мой телефон пикает, указывая на еще один входящий звонок. Когда я смотрю, кто это, мое сердце начинает колотиться. Я говорю Слоан, что мне придется ей перезвонить.

Затем я переключаю звонок на Кейджа.

20 Нат

— Кейдж!

— Доброе утро. Я оставил тебе сотовый телефон в ящике под микроволновкой на кухне. Иди и возьми его.

По какой-то странной причине, как только я слышу его голос, эмоции во мне зашкаливают. Вероятно, всему виной истории с уходящими в закат из моей жизни мужиками.

После того, как один из них навсегда пропал без вести, даже необъявленный поход в туалет следующего парня становится причиной панической атаки.

Задыхаясь, я хватаю телефон.

— Где ты? С тобой все в порядке? Ты вернешься? Копы наведывались ко мне...

— Натали. Возьми. Тот. Телефон.

По его тону я могу точно сказать, что он не в настроении для вопросов и ответов, поэтому я направляюсь к ящику, в котором, по его словам, он оставил для меня телефон. Конечно же, вот он.

Телефон представляет собой гладкую черную штуковину, сложенную пополам до размера кредитной карточки. Когда я открываю его, экран загорается.

— Какой пароль?

— День рождения твоей матери.

Его слова заставляют меня на мгновение остановиться.

— Откуда ты знаешь, когда у моей матери день рождения?

— Я знаю о тебе все.

— Это невозможно.

Тогда Кейдж без колебаний начинает перечислять.

— Твой любимый цвет - синий индиго. Твоя любимая песня – «Где-то за радугой»( Песня Somewhere Over the Rainbow написана специально для мюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз», песня была исполнена Джуди Гарленд и стала её «визитной карточкой»), твоя любимая еда - жареная курочка, которую готовит твоя мать. По знаку зодиака ты - Рыбы, практически не употребляешь овощи и жертвуешь приличную сумму от своей и без того скудной зарплаты учителя в благотворительные организации, которые занимаются спасением животных. Первая машина - кабриолет «мустанг» 1986 года выпуска. Рычаг переключения передач заедало. Цвет - черный оникс. Твой отец купил эту подержанную тачку тебе по случаю твоего шестнадцатого дня рождения. Через три месяца рычаг накрылся.

Откуда у него вся эта информация? Социальные сети? Проверил подноготную?

ФБР?

Когда я молчу, слишком ошеломленная, чтобы что-то говорить, Кейдж мягко произносит:

— Я же говорил тебе, что одержим тобой. Неужели ты думала, что это значит снова и снова писать твое имя в блокнотике и рисовать вокруг него маленькие сердечки?

— Пожалуйста, притормози. Меня сейчас стошнит.

Он игнорирует меня.

— Прямо сейчас я собираюсь повесить трубку и позвонить тебе по другому телефону. Его невозможно отследить. Используй его с этого момента и уничтожь свой. Разбей его молотком и разбросай разбитые части в разные мусорные баки по всему городу.

Я все еще пытаюсь прийти в себя, но мне удается спросить:

— В этом правда есть необходимость?

— Я бы не просил тебя об этом, если бы в этом не было необходимости.

Кейдж вешает трубку, не попрощавшись. Через несколько секунд звонит другой телефон.

Я беру трубку и говорю:

— Прошу, не говори мне, что я должна покинуть страну. Мне здесь нравится.

— Не драматизируй. Уезжать тебе никуда не нужно.

— Не драматизируй? Извини, но я соучастник убийства!

Он хихикает.

— Ты паникуешь. Не надо. Все под контролем.

— Чьим контролем?

— Моим, естественно.

Из уст Кейджа это звучит так уверенно, так невозмутимо, так спокойно. Слишком спокойно.

Сколько парней он убивает в среднем за неделю?

— Кейдж?

— Да?

— У меня проблемы со всем этим.

Его голос смягчается.

— Знаю, детка. Но поверь мне, когда я говорю, что позабочусь о тебе. Я обо всем позабочусь. Все будет хорошо.

— Но тебя разыскивает полиция!

— В ресторане не было камер видеонаблюдения. Очевидцы, давшие полиции мои приметы, на самом деле не видели, как я в кого-то стрелял. Я прошел через двери кухни, и тут они услышали выстрелы. Двери кухни за мной закрылись. Они не могут ОПОЗНАТЬ меня как стрелка.

— Откуда ты все это знаешь?

В паузе явственно ощущается его удовлетворение.

— Я все знаю.

Я начинаю думать, что он действительно знает.

— Слоан...

— Сейчас в Риме. Знаю. — Кейдж понижает голос. — Ты выглядишь такой умиротворенной, когда спишь. Словно маленький ангел. Такая милая. Такая вкусная, что хочется съесть. Черт, мне нравится твой вкус. То, как ты так сильно кончаешь для меня. Я уже пристрастился.

Я снова сажусь за кухонный стол, опускаю голову и несколько раз легонько ударяюсь о столешницу лбом.

— Что это за звук?

— Звук моего психического срыва.

— Ты сильнее, чем думаешь. С тобой все будет в порядке.

— Ты уверен? Потому что сейчас я чувствую, что мне требуется госпитализация в профилактических целях. Прямо сейчас крайне обеспокоенный врач должен следить за мной в отделении интенсивной терапии.

— Это просто адреналин. Ты привыкнешь к этому.

Мои глаза выпучиваются от ужаса.

— Привыкнуть к этому? А подобные вещи будут происходить часто? Парни будут падать вокруг меня, как дохлые мухи?

Его голос становится твердым.

— Натали. Красавица. Сделай глубокий вдох.

Прислонившись лбом к гладкой деревянной столешнице, я закрываю глаза и повинуюсь приказу Кейджа.

— Отлично. Теперь проделай это снова.

Я бормочу:

— Такой властный...

Но все равно подчиняюсь ему.

После нескольких минут молчания Кейдж отчитывается передо мной:

— Сегодня рано утром меня вызвали по работе. Не знаю, когда смогу вернуться назад. А пока ты можешь связаться со мной по этому телефону в любое время дня и ночи. Если тебе что-нибудь понадобится, просто дай мне знать. Не говори никому о том, что произошло, кроме Слоан. И избавься от своего телефона, как можно скорее. Сегодня же. Ты меня поняла?

Кейдж не прерывает моего молчания. Он позволяет мне все обдумать, пока я не буду готова говорить.

Когда я тяжело вздыхаю, Кейдж требует:

— Ответь мне.

— Когда я влезла во все это... Я уже автоматически дала тебе свое согласие...

— Ты сожалеешь об этом?

— Заткнись и дай мне выговориться, пожалуйста.

Низкое, рокочущее рычание раздается на линии, сигнализируя о нетерпении Кейджа, но он подчиняется.

— Как я уже говорила, я дала тебе свое согласие. Согласилась ради того, что произошло между нами. Оставаться в неведении относительно многих вещей, и в основном жить отдельной жизнью, видеться только друг с другом… ну, когда тебе удобно, если уж быть совсем точной...

— Ради твоей же безопасности. Ради тебя.

Закипая от злости, я резко выпрямляюсь на стуле.

— Моя очередь говорить сейчас! Твоя очередь следующая! Где твои манеры, гангстер?

Раздается тихий звук. Возможно, приглушенный смешок. Затем Кейдж возвращается на линию с явственным раскаянием в голосе. А еще такое ощущение, что он еле сдерживается, чтобы не разразиться диким хохотом.

— Тысячу извинений. Пожалуйста, продолжай.

Если бы Кейдж сейчас стоял передо мной, я бы надрала его высокомерную задницу за каждый день недели, не считая воскресенья.

— Если это сработает, ты должен пообещать мне кое-что прямо здесь и сейчас. Обещай мне и выполни обещанное.

— Все что угодно.

— Никогда не лги мне.

Он кажется оскорбленным.

— Я уже сказал тебе, что не собираюсь тебе лгать.

— Повтори это еще раз. Потому что ложь для меня равносильна нарушению нашей сделки.

Кейдж тяжело вздыхает. Вздох получается медленным. Я почти слышу, как он закатывает глаза.

— Я не могу рассказать тебе всего, даже если бы очень захотел. Поскольку поставлю под угрозу жизни других людей. Но если я смогу ответить на вопрос, я это сделаю. Я не буду намеренно скрывать информацию без причины… но недосказанности будет больше, а не меньше.

— И это справедливо. Я это понимаю. Просто никогда не лги мне, Кейдж. Если ты хочешь, чтобы я тебе доверяла, мне нужно знать, что ты расскажешь мне как можно больше правды.

Он тихо говорит:

— Я тебя услышал.

— Значит, мы договорились?

— Да.

Я вытягиваю шею и выдыхаю.

— Отлично. Мне пора вешать трубку.

— Это еще зачем?

— Я опаздываю на работу.

— Тебе больше не нужно работать, если ты не хочешь.

Я смеюсь.

— О, правда? Я выиграла в лотерею или что-то в этом роде?

Он хихикает.

— Или что-то в этом роде. Тебе повезло встретить меня.

Подождите-ка. Он это серьезно? Я перестаю смеяться и хмурюсь.

— Чисто для справки: ты хочешь сказать, что после того, как переспал со мной один раз, ты готов поддерживать меня финансово, начиная с этого момента?

— Естественно.

— Не говори так, будто это естественно!

— А почему бы и нет? Это ведь естественно.

— Нет, это абсолютно не естественно.

— Теперь ты моя. Это мой долг и удовольствие - заботиться о тебе.

Кто так сказал? Что происходит?

— Дай мне секунду. У меня голова идет кругом.

— Я не говорю, что тебе следует бросить работу. Я просто говорю, что ты можешь не работать. С этого дня у тебя больше не будет проблем с деньгами.

Я оглядываю кухню, словно ища помощи у какого-то другого, более разумного человека.

— Теперь ты будешь высылать мне деньги на содержание? По крайней мере, именно так это и звучит.

— Да.

— Отлично. Я возьму пособие золотыми слитками, пожалуйста. Я всегда хотела сложить их в гигантскую пирамиду в гостиной, чтобы посмотреть, смогу ли с ее помощью установить контакт с внеземными цивилизациями.

Игнорируя мой сарказм, Кейдж продолжает:

— Твой дом уже оплачен и это хорошо, потому что у тебя скудный заработок, но я открыл на твое имя трастовый счет, с которого ты можешь снимать деньги на любые большие траты. Новая машина. Новый гардероб. Новый самолет. Что угодно.

Самолет?

Когда я слишком долго молчу, пытаясь поднять челюсть с пола, Кейдж говорит:

— Траст открыт на твое имя, если это то, о чем ты беспокоишься. Я не могу его отменить. Эти деньги принадлежат тебе, и ты вправе распоряжаться ими по своему усмотрению.

Когда Кейдж слышит тихий, сдавленный звук, который я издаю, он хихикает.

— Если суммы с семью нулями недостаточно, я пришлю еще.

В попытке вычислить, у какой суммы денег семь нулей, мой мозг превращается в яичницу-болтунью. Я говорю, задыхаясь:

— Подожди. Подожди...

— Мистер Сантьяго из «МораБанка» в Андорре свяжется с тобой и сообщит детали. Ты можешь ему доверять. Он хороший человек. Мы много лет вместе ведем дела. На самом деле, нам с тобой нужно съездить к нему туда. Это прекрасное место, прямо между Францией и Испанией, в Пиренейских горах. Там удивительные горнолыжные курорты. — Голос Кейджа сквозит нежностью. — Я знаю, как ты любишь кататься на лыжах.

Еще одна деталь обо мне, о которой я ему никогда не рассказывала.

Кейдж был очень занятым мальчиком.

Я решаю, что для меня безопаснее лежать лицом вниз на столе. Чем дольше продолжается этот разговор, тем больше я склоняюсь к тому, чтобы упасть боком на пол и раскроить себе голову.

— Детка?

— Хм?

— Ты в порядке?

— Просто небольшое кровоизлияние в мозг. Не стоит беспокоиться.

— Ты такая милашка.

— Рада, что так веселю тебя.

— Постараюсь вернуться к Рождеству, но не могу этого гарантировать. А пока расслабься. — Его голос становится сексуальным. — И держись подальше от ящика с игрушками. Я хочу, чтобы ты была крепка, как пружина, когда я увижу тебя в следующий раз. Я хочу, чтобы ты кончила на мой член в ту же секунду, как я засуну его в тебя.

Линия обрывается.

Я долго стою в одной и той же позе, размышляя, пока, наконец, не прихожу в себя и не выношу Моджо на улицу пописать. Потом я одеваюсь и иду на работу.

Жизнь продолжается, даже если она при этом странная и запутанная.

Даже когда ты – новая одержимость богатого, сексуального, опасного преступника.

Даже когда ты по уши в дерьме.

21 Нат

В следующие несколько недель я существую в странном состоянии затаенного ожидания. Я взвинчена и нервничаю, как будто в любой момент из-под моей кровати может выскочить визжащее змееголовое чудовище.

Я почти не сплю. Я в буквальном смысле вытоптала углубления в полу. Я даже не могу посмотреть на свой ящик с секс-игрушками, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться одной из них по назначению. Не столько приказ Кейджа удерживает меня от этого, сколько то, что я, честно говоря, слишком взволнована.

Беспокойство отчасти вызвано вездесущей патрульной машиной шерифа, который завел привычку проезжать мимо моего дома в любое время дня и ночи.

Крис держит свое слово и «присматривает» за мной с таким же подобострастием, с коим я держу при себе свои обиды.

Я не знаю, чего он надеется этим добиться. Нет ничего, что можно было бы нарыть, даже если захотеть так сильно, как он.

Кейдж не возвращается.

Мы разговариваем по телефону почти каждый день, но это короткие разговоры. Его всегда отвлекают дела, прерывают многочисленные обязанности и обязательства, которые на него возложены в связи с занимаемым им положением. У меня такое чувство, что у него редко выдается время на себя, даже на сон.

Однако, он верен своему слову, так как совсем скоро со мной связывается мистер Сантьяго из «МораБанка». Когда он сообщает мне, что баланс на недавно открытом на мое имя трастовом счете составляет десять миллионов долларов, и спрашивает, в какой валюте я хотела бы начать получать выплаты, я смеюсь без остановки, пока ему не становится неудобно и он не говорит, что перезвонит мне в более подходящее время.

Слоан находит кого-то, кто будет вести вместо нее занятия в студии йоги, и они со Ставросом плавают по Средиземному морю. Репортажи о стрельбе в ресторане в новостях сходят на нет. Я умираю от желания узнать, что полиции известно о той ночи в ресторане, но единственная информация, которую я могу получить, - из местной газеты. Но удается узнать не так уж много.

Странно то, что ни одного из четырех застреленных парней опознать не удалось. У них не было при себе удостоверений личности, а их отпечатки пальцев и лица не были найдены ни в одной полицейской базе данных, ни в США, ни за рубежом. Оружие, которое они имели при себе, было не зарегистрировано. Судебно-медицинская стоматологическая экспертиза не выявила совпадения.

Еще до того, как они умерли, эти четверо уже были призраками.

Интересно, Кейдж тоже призрак, репутация которого идет далеко впереди него? Ужасный Казимир Портнов – парень, способный вселить страх в сердца закоренелых убийц только одним упоминанием своего имени.

Стараюсь не думать обо всех тех ужасных вещах, которые он, должно быть, совершил, чтобы заслужить свою репутацию.

Стараюсь не задаваться вопросом, что такой парень, как он, нашел бы в такой девушке, как я. То, что, по мнению Кейджа, может дать ему только школьная учительница из маленького городка, и что он не может получить где-то еще.

И, несмотря на все мои тревоги, к тому времени, как наступил сочельник, детектив Браун больше не стучала в дверь моего дома.

Не уверена, считать это хорошим или же плохим знаком.

Немного жалея себя, что приходится быть одной в канун Рождества, я готовлю плотный ужин. Жареная курица с красным картофелем, винегрет с заправкой из шампанского. Курица по рецепту моей мамы — Кейдж каким-то образом узнал, что это мое любимое блюдо, — и на вкус она восхитительна.

Сидя за кухонным столом в компании Моджо, я начинаю чувствовать себя ужасно.

Представив себя через пять лет в будущем, делающей абсолютно точно то же самое, что Кейдж бродит по всему земному шару – кто знает где, кто знает с кем, – я впадаю в такую депрессию, что открываю бутылку вина и приканчиваю ее всю.

Звоню родителям в Аризону, но меня перенаправляет на голосовую почту. Они, наверное, в гостях у друзей, поджаривают тосты с гоголь-моголем, а их глаза блестят от праздничного веселья.

Даже у пенсионеров социальная жизнь лучше, чем у меня.

Я бы позвонила Слоан, но не могу вычислить разницу во времени между Тахо и Римом, не посмотрев ее в Интернете. К тому же она уже могла в этот момент быть в Норвегии. Африке. Бразилии. В последний раз, когда мы разговаривали несколько дней назад, они со Ставросом листали географические карты.

Похоже, Слоан было так весело, что она могла застрять с ним там навсегда.

Удивляясь, почему Кейдж до сих пор не позвонил, я слоняюсь по дому до тех пор, пока не наступает время выпустить Моджо в последний раз пописать перед сном. Пока я стою, дрожа, на крыльце в своих пушистых тапочках и зимнем пальто, наблюдая, как собака обнюхивает кусты, мимо дома медленно проезжает машина.

Это белый седан с фонарями на крыше и надписью «Шериф округа Плейсер», написанной на боку золотыми и зелеными буквами.

Крис останавливается у тротуара, паркует машину и выходит из нее, не глуша мотор.

Замечательно. Как раз то, чего мне сейчас не хватало. Большое спасибо, Вселенная.

Я подумываю о том, чтобы забрать собаку и вернуться в дом, но думаю, что Крис просто будет колотить в мою дверь, пока я все равно ему не открою. Поэтому я жду на крыльце, когда он подойдет, держа фуражку в руке.

— Добрый вечер, Нат, — говорит он, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Веселого Рождества.

Его тон нейтрален. Выражение лица непроницаемо. Я понятия не имею, счастлив ли Крис, печален или вот-вот взорвется от сжигающей его ярости.

Я вежливо говорю:

— Веселого Рождества, Крис. Удивлена, что ты сегодня работаешь. Разве твой босс не дает тебе отпуск, чтобы ты не шпионил за своими бывшими подружками?

— Я не шпионю за тобой.

— Сколько раз в день ты проезжаешь мимо моего дома?

— Это все часть моей работы. Ну, знаешь, обеспечение общественной безопасности и все такое прочее.

— Ты полагаешь, я представляю угрозу для общества?

— Нет. Не ты. Однако я думаю, что ты слишком хороша для того куска дерьма, которого так усердно защищаешь.

Мы смотрим друг на друга. В свете крыльца его глаза за стеклами очков кажутся льдисто-голубыми.

С таким же успехом он мог бы достать лед оттуда. Мы оба знаем, почему он здесь.

Я тихо говорю:

— Ты мне всегда нравился, Крис. Думаю, ты хороший человек. Но то, что ты делаешь, преследуешь меня вот так, это совсем не круто. Сколько бы раз ты ни проезжал мимо моего дома, все равно все кончено.

У него работают желваки. На гладком фасаде лица Криса появляется трещина. На мгновение мне показалось, что он вот-вот начнет кричать на меня.

Вместо этого Крис отводит взгляд, медленно переводя дыхание.

— Я кое-что нарыл. У меня есть друзья в бюро. Показал им фоторобот твоего соседа. Они скрыли это от репортеров, но они в курсе, кто он.

Крис снова смотрит на меня, но теперь взгляд его голубых глаз полон ярости.

— Ты знаешь, кто он, Натали?

— Крис, пожалуйста.

— Ты в курсе, кто он?

— Это просто смешно.

Крис делает шаг ко мне, сверкая глазами.

— Нет, не так. На самом деле это вопрос жизни и смерти.

Я выпила слишком много вина, чтобы спокойно разбираться с этим дерьмом. Я требую:

— Что это, мать твою, должно значить?

Крис повышает голос.

— Это значит, что твой сосед - второй по рангу член русской мафии, Нат. Это значит, что этот парень, с которым ты спишь...

— Я никогда этого не говорила.

— ...лжец, профессиональный преступник и убийца. Он убивает людей, Нат. Забирает жизни. Это его работа. Знаешь, как они его называют?.. Жнец. Типа, как «мрачный жнец»? Ну, знаешь, скелет в плаще с косой, который приходит за твоей душой?

Жнец.

Моего парня прозвали в честь мифического олицетворения смерти?

От мысленного образа Кейджа с горящими красными глазами, выглядывающими из-под капюшона черного плаща, меня прошибает озноб.

Стараясь говорить ровным голосом, я произношу:

— Все это не имеет ко мне никакого отношения. Теперь пришло время пожелать тебе спокойной ночи и уйти. Моджо!

Я подзываю пса свистом. Он подбегает, игнорируя Криса, и направляется обратно внутрь, вбегая в дом через открытую дверь позади меня.

Крис делает еще один шаг вперед. Я делаю шаг назад. Гнев в его взгляде заставляет мое сердце биться быстрее, и мои глаза расширяются.

Затем я чувствую запах алкоголя в его дыхании, и мой пульс учащается.

Я констатирую встревоженно:

— Ты выпил.

— Как и ты. Твои щеки всегда краснеют после нескольких бокалов вина.

Это правда. Я склонна краснеть. Я также склонна к теориям заговора и наихудшему сценарию, впечатляюще продемонстрированному моим мозгом, который вопит мне, что Крис собирается убить меня.

Он говорит:

— Знаешь, как я узнал, что ты с ним спишь? Когда ты говоришь неправду, ты смотришь вверх и вправо. Всего долю секунды. Когда я спросил тебя, трахаешься ли ты с ним, ты именно так и сделала.

То, что он заметил во мне такой незначительный тик, пугает меня до глубины души.

Одновременно это заставляет меня задуматься, что еще он заметил.

И почему он так пристально присматривался ко мне.

— Тогда ты точно заметишь, что я не смотрю вверх и вправо сейчас, когда говорю тебе, что ты начинаешь меня пугать.

Крис собирался сделать еще один шаг вперед, но остановился как вкопанный.

Он иступленно заявляет мне:

— Я бы никогда не причинил тебе вреда. Подтверждается это тем фактом, что я не сказал федералам, что, по моему мнению, ты и этот тип – Жнец – повязаны. — При этих словах его зрачки расширяются. — Потому что, если бы я это сделал, ты бы сейчас сидела в военной тюрьме на строгосекретном объекте в наручниках, допрашиваемая парнем по кличке Змеиный Укус, который ловит кайф от вида человеческой крови и женских криков. — Теперь официально. Крис съехал с катушек. — И не меня тебе следует бояться. Я просто парень, который хочет для тебя лучшего. Я могу сказать тебе, Нат, со стопроцентной уверенностью, что Казимир Портнов для тебя не самый лучший вариант.

Значит, он знает настоящее имя Кейджа. Он навел о нем справки.

Это заставляет мое беспокойство перерасти в панику.

Если Кейдж узнает, что Крис пошел к федералам, и федералы теперь следят за ним… возможно, Кейдж больше не появится здесь.

Может быть, я никогда больше его не увижу.

На несколько мгновений я впадаю в панику, а затем меня охватывает гнев.

Как смеет этот парень - с которым я встречалась всего пару месяцев, с которым я даже не трахалась - вести себя так мелочно, территориально, по-пещерному.

Я переступаю порог открытой двери, хватаю дробовик, прислоненный к стене в углу, и встаю лицом к Крису, сжимая ствол винтовки в левой руке, приклад упираю в пол.

Я твердо говорю:

— Это частная собственность. Моя собственность. Я уже просила тебя уйти, но ты этого не сделал. Так что ты не только беспокоишь и пугаешь меня, но и вторгаешься на чужую территорию. И учитывая наши прошлые отношения, твою одержимость моим соседом и твою манию преследования меня с постоянными выездами-проездами мимо моего дома, которые, я уверена, твой шеф мог бы отследить по местонахождению твоего телефона или оборудованию в твоей патрульной машине, если бы ему это понадобилось, ты выставишь себя в невыгодном свете перед присяжными, если я буду вынуждена применить это оружие.

Крис вытаращивает глаза. Его лицо краснеет. Он бормочет:

— Ты что, угрожаешь пристрелить меня?

— Не знаю, Крис. Проверь, смотрю ли я вверх и вправо.

После мгновения ошеломленного молчания он громко говорит:

— Ах, ты, сучка!

От его заявления мои губы почти растягиваются в улыбке. По крайней мере, это заставляет меня чувствовать себя лучше из-за того, что я веду себя с ним как Рэмбо.

— Очаровательно. А теперь убирайся с моего крыльца, пока я не проделала в твоей груди дыру, достаточно большую, чтобы сквозь нее был виден дневной свет.

Крис сжимает кулаки. У него в буквальном смысле из ушей валит пар. Он стоит, дрожа от ярости, пока не поворачивается на каблуках и не уходит, осыпая меня бранью.

Я никогда раньше не была большим фанатом оружия. У меня есть эта вещь только потому, что мой отец оставил ее, когда они с мамой переехали. Но прямо сейчас я чувствую себя крутым Клинтом Иствудом. И все, что мне нужно было сделать, это положить руку на это оружие.

Это оружие, которое не может пробить дыру ни в чем, – ни в человеке, ни в чем другом, потому что оно не заряжено.

Когда Крис уезжает по улице, окутанный облаком дыма, я стою в открытом дверном проеме, не зная, смеяться мне или плакать.

Я ложусь спать в состоянии, близком к депрессии.

Когда я просыпаюсь через некоторое время, все еще темно. В комнате тихо и спокойно. На мгновение я дезориентирована, напряженно вслушиваюсь в темноту и с легким трепетом паники в груди думаю о том, что заставило меня проснуться.

Затем мое сердце начинает колотиться, потому что я понимаю, что я не одна.

Кто-то еще здесь в комнате рядом со мной.

22 Нат

Вскрикнув от ужаса, я бросаюсь к тумбочке рядом с кроватью, рывком открываю ящик и вытаскиваю первую твердую вещь, которую затем крепко сжимаю в руке, чтобы использовать ее для самозащиты.

Затем я откидываюсь на спинку кровати и кричу:

— У меня оружие!

Вспыхивает свет.

Кейдж стоит в дверях моей спальни.

Тени залегли у него под глазами. Его темные волосы растрепаны. На нем черные слаксы, черные кожаные туфли и приталенная белая рубашка на пуговицах, которая подчеркивает красивый рельеф верхней части его груди и рук.

От шеи до подола вся левая сторона его рубашки пропитана кровью.

— Нам нужно поговорить с тобой о самообороне, детка. Этим ты не сможешь отпугнуть незваного гостя, — произносит Кейдж.

Со слабой улыбкой Кейдж показывает на то, чем я размахиваю перед ним.

Это мой большой розовый фаллоимитатор.

Я отбрасываю его, спрыгиваю с кровати и бегу к Кейджу, обнимаю его за плечи и зарываюсь лицом в шею.

— Ты здесь!

Кейдж обвивает руками мою спину, крепко прижимая меня к своей груди. Его голос – низкий, довольный рокот.

— Я здесь. Ты скучала по мне?

— Нет. Ни капельки.

Я прижимаюсь к Кейджу так близко, как только могу, вдыхая его запах и слегка вздрагивая от нахлынувшего ощущения счастья.

Кейдж хихикает, прижимаясь поцелуем к моим волосам.

— Врушка. Подставляй-ка ко мне свои губки.

Я откидываю голову назад и сразу же ощущаю его губы на своих. Он жадно целует меня, крепко прижимая к себе.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы сделать вдох, я спрашиваю, задыхаясь:

— Почему у тебя вся рубашка в крови?

— Потому что в меня стрелял какой-то придурок.

В ужасе я вырываюсь из его объятий и смотрю на него, ища дырки.

— Что? Вот дерьмо! Куда?

— В плечо. Расслабься. Это всего лишь царапина.

— Царапины так не кровоточат! Дай-ка я посмотрю... Снимай рубашку!

Кейдж снисходительно улыбается мне, как будто я какой-то капризный ребенок.

— Не прошло и шестидесяти секунд, как она уже пытается раздеть меня догола.

Уперев руки в бока, я сердито смотрю на него.

— Не говори обо мне так, будто меня нет в этой комнате. И сними рубашку, пока у меня не случился сердечный приступ.

Его улыбка становится шире.

— И ты говоришь мне, что я властный.

Кейдж выполняет мое требование, быстро расстегивая рубашку. Когда он роняет ее на пол и стоит так передо мной с обнаженной грудью, я на мгновение любуюсь им, прежде чем вспоминаю, что должна делать: искать в нем дырки.

Я быстро нахожу то, что ищу. На внешней стороне его плеча уродливая красная рана, из которой все еще сочится кровь.

— Сядь, — приказываю я, подталкивая его к кровати.

Кейдж садится на край матраса, затем хватает меня за бедра и смотрит на меня, пока я стою между его ног и осматриваю рану, морщась.

— Моя персональная медсестричка. Тебе тоже стоит снять рубашку, — бормочет Кейдж.

Он скользит рукой по моей грудной клетке и сжимает мою грудь.

На мне обычная пижама с шортами для мальчиков и мягкая хлопчатобумажная футболка, под которой ничего нет. Он проводит большими пальцами по моему соску, пока тот не напрягается, затем наклоняется и нежно прикусывает его прямо через ткань.

Это кажется невероятным, но у нас есть более неотложные дела.

— Мне нужно промыть рану, Кейдж. Перестань меня отвлекать.

Кейдж утыкается носом в мою грудь, вдыхая аромат моей кожи. Он шепчет:

— Я скучал по тебе. Я не мог дышать с тех пор, как уехал.

Вспышка радости подобно шипучей таблетке взрывается в моем животе, но я держусь твердо.

— Комплименты ни к чему не приведут. Я принесу антисептик...

Кейдж хватает меня, бросает на кровать и прижимает свое длинное, твердое тело к моему, устраиваясь удобнее между моих раздвинутых бедер.

— Позже, — говорит Кейдж хриплым от желания голосом. — Прямо сейчас мне нужно хорошенько трахнуть тебя. Каждую ночь мне снился твой голос, когда ты кончаешь. Мой член уже несколько недель ужасно болит. Я так тосковал по тебе. Я думаю, ты околдовала меня, маленькая ведьмочка.

Кейдж снова страстно целует меня, его руки зарываются в мои волосы.

Я разрываюсь между желанием промыть эту рану на его плече и желанием почувствовать Кейджа внутри себя. Это битва, которая длится до тех пор, пока он не задирает мою рубашку и не начинает сосать мои затвердевшие соски, всасывая их поочередно.

Я сдаюсь с благодарным вздохом и запускаю пальцы в густую гриву его спутанных волос, выгибаясь навстречу горячему, требовательному удовольствию его рта.

Кейдж прав. Я могу привести его в порядок позже.

В данный момент Кейджу, похоже, не грозит смертельная опасность истечь кровью.

Приподнявшись на локтях, Кейдж стягивает мою рубашку через голову. Затем прижимает мои руки к матрасу и задирает рубашку еще выше, пока она не достигает моих запястий. Кейдж проделывает какой-то магический трюк а-ля Гари Гудини, связывая мои запястья вместе только что снятой рубашкой.

Теперь я связана, смотрю на него широко раскрытыми глазами и с бешено бьющимся сердцем.

— Моя пленница, — шепчет он, а его глаза горят огнем. — Только посмей пошевелить руками, и я тебя накажу.

Дрожа от желания, я облизываю губы.

— Я отменила свое разрешение на то, чтобы ты отшлепал меня, помнишь? Я сказала, что сначала ты должен позволить мне сделать это с тобой.

Кейдж лишь улыбается.

—  У меня в запасе найдется немало других способов наказать тебя, красавица.

Я перехожу на фальцет.

— Серьезно? Например?

— Пошевелись и узнаешь.

Я сглатываю. Делаю несколько глубоких вдохов. Пытаюсь не потерять сознание.

Усмехнувшись, Кейдж снова опускает голову мне на грудь. Он щедро одаривает мои груди вниманием, пока я не начинаю извиваться и задыхаться под ним, желая, чтобы его умный язык был где-то в другом месте.

Кейдж прокладывает свой путь вниз по моему телу, целуя мой живот и бедра, сжимая мою плоть, лаская меня своими большими, грубыми руками. Кейдж утыкается лицом между моих раздвинутых бедер, глубоко вдыхает в промежность моих мальчишеских шорт, затем выдыхает с тихим стоном.

Мои щеки пылают. Я сжимаю руки в кулаки, отчаянно пытаясь не начать задыхаться.

Кейдж стягивает с меня шорты, бросает их на пол, а затем одаривает мою киску французским поцелуем.

Когда я издаю стон в состоянии близком к беспамятству, Кейдж издает жужжащий звук, который эхом отдается во мне.

— Скажи, что скучала по мне, — шепчет Кейдж, облизывая меня, будто я рожок мороженого.

— Ты же знаешь, что да. О… о…

Кейдж скользит толстым пальцем внутрь меня.

— Насколько?

— Так сильно. О, боже. Пожалуйста, не останавливайся. Это удивительно.

— Что, это?

Кейдж толкается пальцем глубже, затем сосет мой клитор, обводя языком вокруг, пока я не издаю стон, беспомощная, говоря ему в порыве своей искаженной реальности, как сильно я люблю это. Как сильно мне это нужно.

Как сильно Кейдж мне нужен.

— Ты хочешь сначала кончить на мой член или на мое лицо, любовь моя?

Любовь.

Я всхлипываю, покачивая бедрами. Мое сердце расширяется в груди, пока не остается места ни для чего другого. Даже моим легким становится тесно. Меня так переполняют эмоции, что едва могу дышать.

Когда я не отвечаю ему, Кейдж ползет по моему телу и берет мое лицо в свои руки. Он целует меня, просовывая язык мне в рот.

Я пробую свой вкус на языке Кейджа. Его сердце колотится в моей груди.

Он говорит отрывисто:

— Ты моя хорошая девочка? Ты моя?

Мои глаза медленно открываются. Кейдж парит надо мной, красивый и напряженный, его глаза полны страстного желания.

Меня охватывает трепет. Мне кажется, что я лечу и падаю одновременно.

Мой голос звучит едва слышным шепотом.

— Ага. Я твоя. Я безраздельно твоя. Пожалуйста, трахни меня.

Кейдж просовывает руку между нашими телами, расстегивает ремень и возится с молнией.

— Повтори еще раз.

— Пожалуйста, трахни меня.

— Нет, не это.

Его член выпрыгивает из брюк. Он горячий и твердый, прижимается ко мне, подталкивает, хочет скользнуть внутрь.

— Я... я твоя. Только твоя... Безраздельно.

Кейдж толкается в меня с удовлетворенным ворчанием, затем приподнимается на локтях и снова глубоко целует меня, дергает, тянет за волосы и трахает, жестко вонзаясь в меня.

Я пытаюсь держаться, чтобы это продлилось, но я уже на грани, вот-вот разлечусь на атомы. Ощущение, как Кейдж растягивает меня, толкается в меня, звуки стонов его удовольствия где-то у меня во рту, когда он берет меня, – это все чересчур для меня.

Я кончаю сильным, внезапным рывком. Откинув голову на кровать, я кричу, содрогаясь.

Когда я кончаю, Кейдж изливает грязный поток похвалы и обожания, горячо рыча мне в ухо.

— Да, черт возьми, тебе лучше кончить для меня, моя прекрасная девочка. Ты чертовски промокла, такая мокрая, такая тугая, такая идеальная. Мне нравится, как ты себя чувствуешь. Мне нравится твой вкус. Как ты говоришь. Как ты пахнешь. Ты сводишь меня с ума. Я тронулся умом, так долго находясь вдали от тебя. Вдали от твоей милой улыбки, умного рта и этой великолепной пизды, которая принадлежит мне, только мне...

Когда я поднимаю связанные руки над головой и обнимаю Кейджа за шею, он замирает.

— О нет, — выдыхает он. — Что ты сделала?

Извиваясь под Кейджем, я качаю головой и хнычу в знак отрицания.

Его голос становится мрачным.

— Да, ты знаешь.

Он хватает меня за запястья и прижимает их к подушке над моей головой.

В панике я выпаливаю:

— Я же сказала, что ты не можешь меня отшлепать!

— Я знаю, детка. Тсс. — Кейдж нежно целует меня. — Я никогда не сделаю того, от чего ты откажешься. Хорошо?

Немного расслабившись, я киваю.

Он снова целует меня, а затем шепчет:

— Так что ты скажешь о том, чтобы быть связанной и с завязанными глазами?

Что бы ни выражало в этот момент мое лицо, это заставляет Кейджа улыбнуться.

— Тебе нравится эта идея.

— Понятия не имею. Это звучит странно. Я не извращенка.

— Это мне говорит девушка с огромной коллекцией секс-игрушек и словарным запасом, который заставил бы покраснеть любую доминанту.

Кейдж снова входит в меня, нежно покусывая мою шею, а затем шепчет:

— Я хочу, чтобы ты кончила, когда будешь связана. С завязанными глазами, связанная по рукам и умоляющая меня.

— Дело в том, что ты можешь делать со мной только то, что позволяешь мне делать с тобой. Помнишь?

— Забавно, я не помню, чтобы соглашался на такую сделку.

— А ты бы стал? Потому что это заставило бы меня чувствовать себя намного лучше. Безопаснее, я имею в виду.

Кейдж поднимает голову и изучает выражение моего лица. Через мгновение он говорит:

— Да.

Чувствуя смесь страха и возбуждения, я шепчу:

— Правда?

— Если ты этого хочешь. Да.

Кейдж снова толкается. И еще раз. Его дыхание становится прерывистым.

Я думаю, что эта тема разговора его тоже волнует.

— Так ты… ты позволишь мне отшлепать тебя?

Кейдж прикрыл глаза. На его челюсти напрягается мускул. Еще раз покачивая бедрами, он говорит:

— Да. А потом я оттрахаю тебя так сильно, что ты не сможешь ходить целую неделю.

— Ты позволишь мне связать тебя и завязать тебе глаза? Заставить тебя кончить, когда ты связан?

Его веки трепещут.

— Я никогда раньше никому не позволял поступать со мной подобным образом, — грубо говорит Кейдж.

— Ты позволишь мне это сделать?

Кейдж двигает бедрами быстрее. Рука, сжимающая мои запястья, напрягается. Он облизывает губы.

— Да.

— Ты позволишь мне прикоснуться к тебе там, где ты касался меня... сзади? Ты знаешь.

Кейдж знает. Его взгляд – чистый секс, он такой темный, что почти прожигает дыру в моей голове. Кейдж рычит:

— И этого я никогда никому не позволял.

Что это за странное ощущение силы, проходящее через меня? Я чувствую, что могу приказать горе убраться с моего пути, и она уберется.

Глядя Кейджу в глаза, пока он продолжает трахать меня, я шепчу:

— Но ты ведь позволишь мне это сделать, не так ли?

Одним быстрым движением, словно в тумане, Кейдж отстраняется от меня и стаскивает с кровати. Он садится на край, толкает меня на колени между своих раздвинутых ног, сжимает в кулаке свою торчащую эрекцию и смотрит на меня горящими глазами.

Он говорит сквозь стиснутые зубы:

— Да. Ты хочешь этого?

Я улыбаюсь ему.

— Нет. Мне просто нужно было узнать, позволишь ли ты мне.

— Маленькая ведьма. Ты действительно заслуживаешь этой порки. А теперь будь умницей и хорошенько отсоси мой член.

Кейдж скользит рукой по моей шее и притягивает мою голову к своему твердому члену, блестящему от моей влаги.

Я открываю рот и принимаю его, насколько могу, на всю его длину.

Кейдж стонет, выгибая бедра.

— Ах, черт, детка. Обожаю этот рот.

Мои руки все еще связаны в запястьях, но я поднимаю их и оборачиваю вокруг скользкого ствола Кейджа, чтобы лучше контролировать глубину его толчков.

Несмотря на обвинения Слоан в том, что у меня нет рвотного рефлекса, я не сверхчеловек. У меня уже слезятся глаза.

Держа одну руку на моем горле, Кейдж вцепляется другой в мои волосы и смотрит на меня сверху вниз, пока я сосу и глажу его. Он что-то прерывисто шепчет по-русски, наблюдая за моим ртом жадными глазами.

Ему это нравится. Ему это нравится.

И мне тоже.

Я закрываю глаза и сосу сильнее, поглаживаю быстрее, обводя языком набухшую головку. Он хрюкает от удовольствия, трахая мой рот и удерживая мою голову неподвижно.

Затем Кейдж вздрагивает и издает протяжный, тихий стон. Его рука сжимает мои волосы.

Он резко шепчет:

— Я вот-вот кончу. Я хочу, чтобы ты проглотила каждую каплю, а потом вылизала меня дочиста.

Я не могу говорить, поэтому открываю глаза и соглашаюсь одним взглядом, глядя на него.

Кейдж откидывает голову назад, стонет мое имя и снова вздрагивает. Его рука на моем горле горячая и дрожащая.

Когда он извергается, это происходит с резким толчком бедра и криком в потолок.

Его член пульсирует под моим языком. Слезы текут по моим щекам. Мне приходится делать неглубокие вдохи через нос, когда я глотаю. Он убирает руку с моего горла и баюкает мою голову, продолжая кончать, покачивая бедрами и страстно постанывая.

— А-а-а-а...

Кейдж падает на матрас, вздрагивая в последний раз, затем тяжело вздыхает.

Что касается меня, я сажусь на колени, чтобы приняться за обещанную «уборку».

Я с любовью облизываю его от основания до кончика, думая, что, вероятно, сделала бы это, даже если бы он не приказал мне. Его толстый член достоин бесчисленных часов поклонения. Это самая красивая вещь.

Может быть, вместо абстракций я перейду к рисовке с обнаженной натуры.

Я слегка хихикаю, когда представляю стены своей гостиной, забитые картинами, изображающими член Кейджа в состоянии глубокого стояния.

Он наклоняет голову набок и смотрит на меня затуманенными, полуприкрытыми глазами. Кейдж ласкает мое лицо. Хриплым голосом он произносит:

— Если бы у меня было более хрупкое эго, я бы не так хорошо воспринял, что ты смеешься, когда твое лицо находится в двух дюймах от моего члена.

Я облизываю его еще несколько раз, затем ползу по телу Кейджа и ложусь на него сверху, закидывая связанные руки ему за голову и прижимаясь лицом к изгибу между его шеей и плечом.

— Я просто подумала, что из тебя получилась бы отличная обнаженная натура. Если я приведу тебя в класс рисования, мои ученики умрут на месте.

Обвив руками мою спину, Кейдж утыкается носом в мои волосы.

— В ваших классах есть обнаженные натуры?

— Нет. Дети слишком маленькие для подобного рисунка. Но ты вдохновляешь меня начать преподавать в вечерней школе для взрослых. — Наклоняю голову и улыбаюсь ему. — Я могла бы сколотить целое состояние, взимая плату за вход, если бы твое изображение красовалось на билете.

Кейдж целует меня в кончик носа.

— Тебе больше не нужно беспокоиться о деньгах, помнишь? Кстати, почему ты до сих пор не начала брать деньги из фонда?

Я морщу нос.

— Не могли бы мы, пожалуйста, провести несколько минут, наслаждаясь приятным послевкусием, прежде чем мы начнем говорить о деньгах?

Кейдж обхватывает мое лицо ладонями и нежно целует в губы.

— Ты, возможно, единственная, кого я встречал за свою жизнь, кого не волнует материальная сторона.

— О, меня это волнует. Я просто не хочу чувствовать, что ты заплатил мне десять миллионов долларов за оказанные услуги.

Через мгновение Кейдж начинает хихикать. Короткие, тихие смешки, которые сотрясают его грудь.

— А что, если я скажу, что плата за услуги составляет всего лишь пятьдесят долларов, а остальное – чаевые?

— Если бы мои запястья не были связаны, я бы тебя хорошенько отшлепала, придурок.

Кейдж переворачивает меня и прижимает к матрасу, улыбаясь мне. При этом он такой красивый, что мне почти больно.

— Тогда, полагаю, мне придется держать тебя связанной всегда.

— Тебе придется все равно когда-нибудь отпустить меня. Мне все еще нужно обработать твое плечо.

Его теплый взгляд становится горячим, почти раскаленным.

—  У меня есть идея получше. Давай вместе приведем себя в порядок. В душе.

Не дожидаясь ответа, Кейдж скатывается с кровати, берет меня на руки и несет в ванную.

23 Нат

Я всегда представляла себе секс в душе менее похожим на то, как это бывает в фильмах — гламурная, чувственная атмосфера — и это действо больше похожее на сценку с двумя слонятами, неуклюже катающимися в крошечном детском бассейне, когда их опрыскивают садовыми шлангами: плавки летают, ноги путаются, все хаотично, странно выглядит устроенный беспорядок.

Кейдж упрощает ситуацию, прижимая меня к стене душа, заламывая мне руки за спину и трахая меня стоя.

Когда гулкие крики нашего удовольствия стихли, он прижался лбом к моему плечу и выдохнул.

— Жаль, что я не встретил тебя много лет назад, — шепчет Кейдж, нежно целуя мою влажную кожу. — Ты заставляешь меня хотеть измениться, стать другим человеком.

От печали в голосе Кейджа что-то в моей груди сжимается.

— Мне нравится, какой ты человек.

— Только потому, что ты недостаточно хорошо меня знаешь.

Кейдж отстраняется от моего тела, затем поворачивает меня к теплым брызгам. Стоя позади меня, Кейдж впрыскивает в руку каплю шампуня и втирает его в мои волосы.

Это так приятно, что я почти абстрагируюсь от того, что он только что сказал.

Почти, но не совсем.

— Тогда начинай говорить. Что я должна знать?

Шум воды не может заглушить его вздох.

— Что ты хочешь знать?

Я на мгновение задумываюсь.

— Где ты вырос?

— В «Адской кухне»(Бандитский район Манхэттена, также известный как Клинтон. Границами района являются 34-я и 59-я улицы, 8-я авеню и река Гудзон).

Поскольку я никогда не была на Манхэттене, я мало что знаю о его различных районах. Но я знаю, что Адская кухня не считается высококлассным районом.

— Ты ходил там в школу?

Его сильные пальцы массируют мне кожу головы, проводя шампунем по волосам.

— Ага. Пока мне не исполнилось пятнадцать, и моих родителей не убили.

Я застываю в ужасе.

— Убили? Кто?

В его голосе появляется жесткая, ненавистная нотка.

— Ирландцы. Тогда их банды были самыми смертоносными в Нью-Йорке. Самыми большими и хорошо организованными. Моих родителей хладнокровно застрелили перед принадлежавшей им мясной лавкой на 39-й улице.

— Это еще зачем?

— Они просрочили платеж крыше. Всего один. — Тон Кейджа становится убийственным. — И за это их убили.

Я оборачиваюсь. Обхватив Кейджа за талию, я вглядываюсь в его лицо. Взгляд тяжелый, замкнутый и немного страшный. Я шепчу:

— Ты был там, не так ли? Ты видел, как это произошло.

Мускул дергается у него на челюсти. Он не отвечает. Кейдж просто поправляет душ и наклоняет мою голову назад, чтобы смыть шампунь с моих волос.

После напряженной паузы он продолжает:

— После этого я бросил школу и начал работать полный рабочий день в магазине.

— В пятнадцать?

— Мне нужно было присматривать за двумя младшими сестрами. И никаких родственников – мои родители оставили всех, когда эмигрировали из России. Они почти не говорили по-английски, когда приехали, но они отличались трудолюбием. У нас было немного, но этого было достаточно. Но после их смерти я стал главой семьи. Это был мой долг - заботиться о сестрах.

Я вспоминаю, как Кейдж сказал мне, что теперь это его долг и удовольствие - заботиться обо мне, и думаю, что теперь я понимаю его немного лучше.

Кейдж хватает кусок мыла и начинает мыть меня, осторожно и методично, забираясь во все мои уголки и щели, пока мое лицо не краснеет. Ополаскивая меня, Кейдж продолжает говорить.

— В тот день, когда мне исполнилось шестнадцать, в магазин вошли двое мужчин. Я узнал их. Это были те же двое, которые застрелили моих родителей. Они сказали, что дали мне время из уважения к мертвым, но теперь настала моя очередь начать платить им за защиту. Когда я послал их к черту, они лишь посмеялись надо мной. Они стояли прямо посреди магазина моих родителей и смеялись. Поэтому я их застрелил.

Закончив со мной, Кейдж начинает намыливать грудь.

Я в ужасе смотрю на него.

Он говорит:

— Я знал, кому позвонить, чтобы те позаботились о телах. Конечно, это была не полиция. Это были русские. Ирландцы были не единственными, у кого были тесные социальные связи. Хотя мой отец и не был мафиози, его уважали. После его смерти глава русской мафии дал понять, что, если мне понадобится его помощь, я могу на него рассчитывать.

Последовала короткая, напряженная пауза.

— За определенную цену.

— Имеешь в виду Максима Могдоновича?

Удивленный Кейдж бросает на меня острый взгляд.

— Да.

— Слоан сказала мне.

— Должно быть, Ставрос проболтался.

Из уст Кейджа это звучит зловеще. Я не хочу, чтобы на моих руках была кровь, поэтому я уточняю.

— Я не знаю, сделал он это или нет. Может быть, она что-то подслушала. Или Слоан искала его в Интернете. В этом смысле она подкована... в исследованиях. Она знает много всяких вещей.

Кейдж улыбается, поворачивает меня в другую сторону и ополаскивается под струей.

Это похоже на просмотр порно.

Мыло чувственно скользит по акрам пульсирующих мышц. Сильные руки бегают вверх и вниз по его широкой татуированной груди. Он опускает голову в воду, закрывает глаза и ополаскивает волосы, открывая мне великолепный вид на его красивую шею и бицепсы, его грудные мышцы и твердый пресс.

Затем Кейдж трясет головой, как собака, разбрызгивая воду повсюду, затем выключает воду и говорит:

— Ты очень предана своей подруге.

— Она моя лучшая подруга. Это необходимо.

— Как ты думаешь, у нее есть настоящие чувства к Ставросу?

У меня на это был бы отрицательный ответ. Мужчины для нее как золотые рыбки: из них получаются милые домашние животные, но они неотличимы друг от друга и заменяемы практически бесплатно.

Но я не собираюсь говорить об этом Кейджу, учитывая его склонность стрелять в людей.

Настороженно глядя на него, я говорю:

— Почему ты спрашиваешь?

Он хихикает.

— Не будь такой подозрительной. Мне просто любопытно.

— Скажем так, она не относится к породе романтичных особ.

Кейдж берет мое лицо в ладони. Он смотрит на меня, его губы изогнуты в нежной улыбке.

— Я тоже. Она просто еще не встретила Того Единственного.

У меня пересыхает во рту. Мой пульс учащается.

Кейдж говорит мне, что Я для него Единственная? Я имею в виду, одержимость и настоящая любовь - это две абсолютно разные вещи.

Но у меня не хватает смелости спросить, поэтому я меняю тему.

— У тебя снова кровоточит плечо.

Он смотрит на него и хмурится.

— Насколько хорошо ты управляешься с иглой?

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, но препоясываю свои ментальные чресла. Если Кейджу нужно, чтобы я зашила его, я это сделаю.

Делаю вдох и расправляю плечи.

— Я уверена, что справлюсь.

Кейдж усмехается, увидев мрачное выражение моего лица.

— Я знаю, что ты справишься. Ты можешь справиться с чем угодно.

Гордость в его голосе заставляет меня лучиться от счастья. Я, наверное, мечтательно моргаю, смотря на Кейджа маленькими красными конфетти-сердечками вместо глаз.

Мы выходим из душа, и он вытирает нас, тщательно промокая мои волосы полотенцем, а затем еще более тщательно расчесывает их пальцами от головы до кончиков, чтобы убрать спутанные волосы. Даже когда я говорю Кейджу, что в ящике есть расческа, он хочет делать это пальцами.

— Тебе нравятся мои волосы, не так ли?

— Ты нравишься мне целиком и полностью. Твоя задница на втором месте после волос. Или, может быть, твои ноги. Нет, твои глаза.

Притворяясь оскорбленной, я говорю:

— Извините, но я больше, чем сумма частей моего тела. На самом деле я цельная личность, если вы не заметили, сэр. И да, у меня есть мозг. На самом деле, очень большой мозг.

Кроме тех случаев, когда речь заходит об алгебре, но я не учитываю это, потому что это просто смешно.

Кейдж хихикает, прижимая меня к своей груди. Он опускает голову и нежно целует меня в губы.

— Он не может быть и близко таким большим, как твой рот.

— О, забавно. Теперь ты у нас стендапер.

Кейдж еще раз нежно целует меня, а затем говорит:

— Я скоро вернусь.

Намек на мой следующий сердечный приступ. Мой пульс ускорился за две секунды.

— Зачем? Куда ты направился?

— Домой.

— Ты уже возвращаешься в Нью-Йорк?

Забавляясь моей паникой от одной мысли о том, что он так скоро уедет, Кейдж говорит:

— Мой дом по соседству. У меня там есть чистая одежда. Я не могу надеть рубашку, в которой приехал сюда, и уехать, не собрав сумку.

Мое облегчение смягчается замешательством. Я кошусь на него.

— Ты приехал сюда прямо с перестрелки?

— Да.

— Это было заранее спланировано?

— Нет.

Я прищуриваюсь сильнее.

— Раненый, истекающий кровью, без багажа, ты спонтанно ехал по пересеченной местности. Сюда. Чтобы просто увидеть меня.

Кейдж берет мое лицо в ладони и смотрит на меня сверху вниз, позволяя мне видеть все. Все, что нужно. Всю его тоску. Все темные желания.

— Вот куда люди идут, когда им нужно чувствовать себя лучше: домой.

— Но твой дом в Нью-Йорке.

— Дом также может ассоциироваться с человеком. Вот кто ты для меня.

На глаза наворачиваются слезы. Мне приходится сделать несколько прерывистых вдохов, прежде чем я могу что-то сказать, и даже тогда мой голос выходит сдавленным.

— Если я узнаю, что ты где-то это прочитал, я выстрелю тебе прямо в лицо.

Его глаза сияют, когда Кейдж целует меня.

Затем я тяжело выдыхаю и смахиваю слезинку с глаз.

— Но тебе не нужно идти домой. У меня есть для тебя одежда.

Он приподнимает брови.

— Ты хочешь увидеть меня в одном из своих платьев? И ты говоришь, что ты не извращенка.

— Нет! Я имею в виду, что у меня есть для тебя мужские вещи. Для больших парней. Я купила все вещи размера 3XL.

Я с сомнением оглядываю широкие плечи Кейджа.

— Хотя теперь я думаю, что этих иксов может быть недостаточно.

Кейдж хмуро смотрит на меня.

— Ты купила мне одежду?

Он кажется таким удивленным, что я смущаюсь. Надеюсь, я не перешла какую-нибудь чисто «мужскую» черту, когда он возьмет и подумает, что я пытаюсь быть его матерью, и почувствует, что я душу его своей гиперопекой или что-то в этом роде.

Оглядываясь назад, возможно, это была не такая уж хорошая идея.

Глядя на свои ноги, я говорю:

— А еще свитера. И носки. И футболки. Вещи, которые ты мог бы надеть, например, после душа. Или перед сном. Чтобы было удобно. Так что у тебя здесь есть кое-какие вещи, если ты хочешь провести ночь…

Я замолкаю, не зная, что еще сказать, потому что все это звучит так неубедительно вслух.

Кейдж приподнимает мой подбородок костяшками пальцев. Когда наши глаза встречаются, в его взгляде сквозит неподдельное ликование.

— Ты купила мне одежду.

Он говорит это пылким тоном благоговения и удивления, как будто вам кто-то сказал, что Небеса реальны, и я тому свидетель!

— Верно.

— На свои собственные деньги.

— Чьи же еще, если не мои?

— Я имею в виду, что они были не с твоего трастового счета. Ты еще не снимала с него ни цента. Так что это должны были быть твои кровные. Те, которые ты заработала. Сама.

Я изучаю выражение его лица.

— Я понимаю, что ты не часто оказываешься в ситуации, когда тебе дарят подарки.

— С тех пор как умерли мои родители, мне никто ничего не покупал.

— Серьезно? Даже твои сестры? На дни рождения или что-то в этом роде?

Я сразу же понимаю, что его сестры - неподходящая тема для разговора. Его взгляд становится отстраненным. Его лицо становится жестким. Он опускает руки по бокам.

Затем Кейдж поворачивается к раковине и говорит безжизненным голосом:

— Их тоже убили ирландцы. После того, как узнали, что я сделал, они забрали моих сестер в отместку. — Кейдж на мгновение замолкает. — Им повезло меньше, чем моим родителям. Перед тем как их расстреляли, их насиловали и пытали. Затем их нагие, переломанные тела бросили на пороге нашего дома. — Он понижает голос. — Саше было тринадцать. Марии было десять. — Я закрываю рот обеими руками. — Там же был брошен конверт с фотографиями всего, что с ними сделали до того, как их наконец застрелили. Это заняло у меня несколько лет, но я нашел всех парней, что были на тех фото.

Ему не нужно говорить, что он сделал, когда нашел их.

Я уже знаю.

Чувствуя, что меня сейчас стошнит, я дотрагиваюсь дрожащей рукой до плеча Кейджа. Он выдыхает, затем поворачивается и крепко прижимает меня к своему телу, сжимая в медвежьих объятиях, как будто он никогда не хочет меня отпускать.

— Прости, — шепчет он, склонив голову к моему уху. — Мне не следовало тебе этого говорить. Тебе не нужно знать все подробности моей лишенной прикрас жизни.

— Я рада, что ты это сделал. Я не хочу, чтобы ты нес эту ношу в одиночку.

От моих слов по груди Кейджа пробегает легкая дрожь. С трудом сглотнув, он прижимается лицом к моей шее и крепче сжимает меня.

Они называют его Жнецом из-за всех ужасных вещей, которые он совершил, но он все еще человек, такой же, как и любой другой.

Он скорбит. Он истекает кровью. Он состоит из плоти и костей.

И он был одинок с тех пор, как был мальчиком, и ничто не поддерживало его, кроме ужасных воспоминаний. Воспоминаний, которые превратили Кейджа из мальчика в миф, когда он поднялся в рядах организации, известной своей безжалостностью, пока не оказался на самом ее верху.

Весь его успех в этой организации обусловлен тем, что произошло с его семьей.

Насилие — его визитная карточка, реки крови — его товар, но настоящее бьющееся сердце этого человека — месть.

Он сказал мне, что был коллектором, тем, кто собирает долги, но только сейчас я смогла понять значение его слов.

Долги, которые он собирает, оплачиваются кровью.

Когда я вздрагиваю, Кейдж отстраняется и смотрит на меня — действительно смотрит на меня, глубоко заглядывая в мои глаза. В его взгляде есть что-то грубое. Что-то отчаянное.

Как будто он ждет, когда я распрощаюсь с ним.

Но я уже слишком глубоко провалилась в кроличью нору, чтобы вернуться к своей прежней жизни. Я не могла вернуться, даже если бы сильно этого захотела.

А возвращаться и впрямь у меня нет никакого желания.

Я понятия не имею, где эта темная часть меня спала, как она так долго дремала в моем сердце, но история Кейджа пробудила что-то твердое и сильное в моих костях. Некое существо, которое верит, что цель оправдывает средства, какими бы кровавыми они ни были.

Огнедышащий дракон пробудился внутри меня, щелкая открытыми щелочками глаз.

Дракон говорит: «Мне плевать на твое прошлое. Плевать, на то, что ты совершил. Как ты сюда попал. Может быть, мне и следовало бы, но я этого не делаю. Я забочусь о тебе, и о том, что я чувствую, когда я с тобой, и о том, как ты вернул меня к жизни. Тебе никогда не придется говорить мне то, чего ты не хочешь. Я не буду давить на тебя. Но если ты действительно хочешь поговорить, я выслушаю тебя без осуждения. Неважно, что ты скажешь. Неважно, как ужасно ты думаешь, я буду рядом с тобой».

— Потому что, хотя ты и сказал мне, что ты плохой человек, я не верю, что это правда. Но даже если это так, даже если ты плохой человек, тогда ты лучший плохой человек, которого я когда-либо знала.

Застыв, Кейдж смотрит на меня. Его губы приоткрываются. Он делает небольшой, неглубокий вдох.

Затем Кейдж целует меня так, словно от этого зависит его жизнь. Как будто на кону его душа.

И если я чувствую малейший намек на боль в его поцелуе, малейший оттенок страдания и сожаления, я знаю, что это, должно быть, разыгралось мое воображение.

24 Кейдж

Я должен сказать ей.

Сказать Натали, и пусть она ненавидит меня какое-то время, пока я не смогу заставить ее понять. Пока я не найду правильные слова, чтобы объяснить, что обещание самому себе не говорить ей до сих пор не было ложью, то был один из тех секретов, которые, как я сказал, я должен хранить, чтобы она была в безопасности.

Только она бы знала, что это чушь собачья. Нат слишком умна для этого.

Она уже слишком хорошо меня понимает.

Эту тайну я храню не ради ее безопасности, а из эгоистических соображений.

Потому что я знаю, что, если бы я сказал ей, что все это время знал, что ее пропавший жених не упал с горы, как она думает, она бы меня возненавидела.

Если я скажу ей, зачем на самом деле приехал в город в сентябре прошлого года, она никогда мне этого не простит.

И если бы я сказал ей, какие последствия будут для нее, если Макс когда-нибудь узнает, что я солгал ему, она бы реально захотела, чтобы я сдох.

Я должен уйти, пока до этого не дошло.

Я должен уехать и никогда больше не возвращаться сюда.

Я должен позволить Натали найти нормального мужчину, жить нормальной жизнью и следить за ней на расстоянии.

Но когда Натали смотрит на меня своими прекрасными глазами цвета морского океана, полными эмоций, я знаю, что не сделаю ничего из этого.

Даже если я каким-то образом найду в себе силы уйти, я не смогу остаться в стороне. Она уже доказала, что слишком сильна, чтобы я мог сопротивляться. Слишком затягивает. Я окончательно и бесповоротно под действием ее чар.

Так что правда — это не вариант.

Единственный выбор, который у меня есть, - это прожить эту двойную жизнь как можно осторожнее. Все яйца по разным корзинам. Пути моего следования на восточном побережье и на западном никогда не пересекутся.

Я не могу сделать ни одного неверного шага на этом канате, по которому иду, потому что на карту поставлена ее жизнь.

А я не могу потерять ее.

Если это когда-нибудь произойдет, я выжгу весь мир дотла, прежде чем последую за ней в темноту.

25 Нат

После душа я наливаю Кейджу виски и сажаю его за кухонный стол, где хорошо освещено. Затем я достаю иголку и нитку из своего швейного набора, перекись водорода из шкафчика в ванной, маленькое хлопчатобумажное полотенце и марлевые салфетки.

Стоя перед ним, глядя на этого огромного татуированного парня, сидящего на стуле в моей кухне, на котором нет ничего, кроме серых спортивных штанов, приобретенных мной ему в подарок, я внезапно ярко ощущаю прилив обжигающего чувства счастья. Это чувство ослепляет, как будто я смотрю на солнце.

Чтобы не сморозить какую-нибудь глупость, я говорю:

— У меня нет здесь никакой ленты.

Развалившись в кресле, как настоящий король распутников, Кейдж делает глоток виски, облизывает губы и улыбается мне:

— Ленты?

— Бинты. Я не смогу их зафиксировать, мне понадобится медицинская лента.

— У тебя найдется скотч?

— Я не собираюсь заклеивать тебя скотчем! Он предназначен для технических целей! Он сдерет с тебя кожу, когда ты попытаешься его снять!

Кейдж смотрит на швейный набор в моей руке.

— Ты заштопаешь меня хлопчатобумажной нитью, которая раскрошится и занесет инфекцию, так что я могу помереть от сепсиса, но ты разграничиваешь виды клейкой ленты.

Я в ужасе смотрю на нить.

— Вот дерьмо. Что же мне тогда использовать?

— Леска подойдет. Если ее у тебя нет, то зубная нить без запаха.

Я не спрашиваю, откуда он это знает. Я просто возвращаюсь в ванную и беру зубную нить, а затем возвращаюсь на кухню. Кейдж наливает еще стакан виски.

— Хорошая идея. Это поможет заглушить боль.

— Это не для меня. Это для тебя.

— Не думаю, что с моей стороны разумно употреблять алкоголь перед подобного рода операцией.

— Я же считаю крайне неразумно со стороны моего врача пытаться оперировать меня такими трясущимися руками.

Мы оба смотрим на мои руки. Они определенно дрожат.

— Отлично. Ну же.

Выкладываю все свои припасы на стол. Кейдж протягивает мне стакан виски. Я выпиваю большую часть и возвращаю ему стакан.

— Хорошо, я сяду здесь. Тебе стоит повернуться...

— Ты будешь сидеть здесь.

Кейдж притягивает меня на колени, лицом к себе, таким образом, что я седлаю его, обхватывая бедра Кейджа своими.

— По-моему, такая позиция намного лучше.

Погрузив пальцы в мою задницу, Кейдж наклоняется и утыкается носом в мою шею.

— Для меня – определенно да.

— Я ценю твое внимание, но если продолжишь отвлекать меня в том же духе, рискуешь остаться со швами, которыми гордился монстр Франкенштейна.

— Как по мне, в ближайшее время я не планирую принимать участие в каких бы то ни было конкурсах красоты, детка. Просто очисти и зашей.

— Говоришь так, будто это легко.

— Потому что так оно и есть. Я проведу тебя через это. Сначала вылей перекись на рану.

Я наклоняюсь ближе, чтобы осмотреть ранение, прикусывая губу, когда вижу рану вблизи.

Выглядит не так уж жутко. Она даже не особенно длинная, и не сказать, что большая. Тем не менее, из раны сочится кровь, о чем он, похоже, даже не подозревает.

— Видишь? Я же говорил тебе. Это едва ли можно назвать царапиной, — говорит Кейдж.

— Сколько раз в тебя стреляли?

Он на мгновение задумывается.

— Шесть? Десять?  Точно не вспомню. Я всегда делаю татуировку, чтобы скрыть шрам.

Я осматриваю его грудь, великолепное полотно, сотканное из точеных мышц, покрытых чернилами. Этот человек – ходячее произведение искусства.

— Подобно этой.

Касаюсь ухмыляющегося черепа на его левой груди, над сердцем. В середине одного из черных глаз черепа проглядывает небольшой узелок белой зарубцевавшейся ткани. Она создает впечатление маленького глазка-бусинки, выглядывающего из глазницы со злым намерением.

Взглянув на него, Кейдж говорит:

— Хорошо, что тебя не было рядом для того, чтобы зашить его. Ты бы точно грохнулась в обморок.

— Но шрам такой маленький. Даже на десятицентовик не потянет по размеру.

— Это входное отверстие. Выходное отверстие в моей спине было вот такого размера...

Он смотрит на меня и поднимает кулак. Оно размером с грейпфрут. Я сглатываю, чувствуя, как все в моем желудке переворачивается.

— Как ты выжил?

— Я был на волосок от смерти — пожимает он плечами. — Но все же я выжил.

Кейдж так беспечно относится к этому, как будто смерть для него ничего не значит. Или, может быть, он думает, что его собственная жизнь не имеет большого значения.

Может быть, он думает, что его жизнь ничего не стоит.

Я кладу ладони на широкую грудь Кейджа и заглядываю ему в глаза.

— Я рада, что ты выжил, — тихо говорю я. — Не думаю, что я когда-нибудь снова была бы счастлива, если бы не встретила тебя.

Хотя Кейдж старается этого не показывать, я вижу, какое сильное влияние оказывают на него мои слова. Взгляд его глаз вспыхивает. Кейдж сглатывает, его кадык при этом подпрыгивает.

Он грубовато произносит:

— Ты бы встретила кого-нибудь.

— После Дэвида я встречала многих мужчин. Я даже встречалась с некоторыми из них. Но никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так, как ты. Никто не заставлял меня чувствовать себя живой.

В глазах Кейджа мелькает какая-то непонятная эмоция, но он отводит взгляд, так что я не могу сказать наверняка, что это. Я хочу спросить его, что случилось, но Кейдж резко меняет тему.

— Я продену нитку в иголку для тебя. Стяни края раны вместе и начни с одного конца. Не затягивай швы слишком сильно, иначе начнется отмирание ткани. Иголка не должна быть близко к поверхности кожи или же проникать слишком глубоко. Просто сделай небольшие, равномерно расположенные стежки. Представь, что ты подшиваешь платье.

— Платье из кожи. Как Ганнибал Лектер.

— Парня в костюме из человечьей кожи звали Буффало Билл. Лектер был тем, кто помог Старлинг поймать его.

— Верно, теперь я вспомнила. Ты фанат кино?

Брови Кейджа сходятся на переносице, пока он обдумывает, что сказать. Он, кажется, потерялся в каком-то плохом воспоминании, которое, как я знаю, он не расскажет.

Своим низким голосом Кейдж произносит:

— Я мало сплю. А по телеку всегда показывают хорошие фильмы поздно вечером.

Эта фраза дает мне представление о том, какой должна быть его повседневная жизнь. Без каких-либо прикрас.

Когда я касаюсь щеки Кейджа, он фокусирует взгляд на мне, удивленно возвращаясь из того воспоминания, которое поглотило его какую-то долю секунды назад.

— В следующий раз, когда не сможешь уснуть, позвони мне, хорошо? Мы можем вместе посмотреть фильм.

Кейдж изучает мое лицо с выражением тоски в глазах, как будто нет ничего на свете, что сделало бы его счастливее, чем смотреть один и тот же фильм, обсуждая его по телефону вместе, когда он в отъезде.

Но Кейдж снова меняет тему, протягивая руку, чтобы взять бутылку с перекисью.

— Сначала прочистить. Потом зашить. Давай покончим с этим, чтобы вернуться к важным вещам.

Кейдж сжимает мою задницу, когда произносит выражение «важные вещи», так что смысл этого выражения читается четко и ясно. Это Человек-Кролик-Энерджайзер.

Мы оба молчим, пока я осторожно очищаю рану смоченным перекисью уголком полотенца. В ране застрял маленький кусочек ткани от его рубашки, покрытый коркой запекшейся крови. Когда я вытаскиваю его, рана снова начинает кровоточить, поэтому я прижимаю рану, пока кровотечение не останавливается, после чего продолжаю ее очищать.

Когда я заканчиваю с этим, Кейдж протягивает мне иглу.

Очень серьезно он говорит:

— Не бойся, если я потеряю сознание, когда ты в первый раз меня ткнешь.

На секунду я прихожу в ужас, пока не понимаю, что он шутит.

Бормоча себе под нос, я принимаюсь за работу.

Шов получается не таким грубым, как я ожидала. После первых нескольких швов дело спорится. На то, чтобы закончить, требуется не так много времени, и я очень довольна результатом.

— Мне просто отрезать конец нити или как?

— Завяжи узелок, а потом отрежь ее.

Я следую инструкциям, но мне приходится слезть с колен Кейджа, чтобы пойти за ножницами, которые лежат у меня в ящичке с мелочью. Затем я обрезаю конец нити и отступаю, чтобы полюбоваться своей работой.

Очевидно, Кейджу не нравится, что я стою так далеко. Он снова сажает меня к себе на колени, на этот раз обе мои ноги свисают с одной стороны, так что я прижимаюсь к Кейджу, оказавшись в безопасности в кольце сильных рук.

Кейдж целует меня в макушку. Я удовлетворенно вздыхаю. Потом  зеваю.

Его смешок - низкий рокот у меня под ухом.

— Я тебе не надоел?

Я улыбаюсь ему в шею и говорю возмутительную ложь:

— Еще как. Ты самый скучный человек на земле. Такой же скучный, как если смотреть, как сохнет краска, — вот какое чувство у меня, когда ты рядом. Кстати говоря, как долго ты пробудешь здесь на этот раз?

Поглаживая рукой мои волосы, Кейдж говорит:

— По крайней мере, до нового года.

Взволнованная, я сажусь и смотрю на него.

— Серьезно? Так долго?

Убирая мои волосы с лица руками, Кейдж улыбается.

— Тебе надоест меня видеть.

Я киваю, как будто это правда меня заботит.

— Возможно. Целую неделю с тобой… — Я вздрагиваю. — Фу.

— Думаю, мне придется стараться, чтобы быть для тебя более интересным.

Его взгляд при этих словах пылает, Кейдж поднимает меня и несет обратно в постель.

По дороге я рассказываю ему о визите, который мне нанес Крис. И хотя я не хочу этого делать, потому что боюсь его реакции, я признаю, что Крис сказал, что показал фоторобот его лица ФБР.

— Не волнуйся об этом.

Кейдж кладет меня на кровать и накрывает одеялом, затем ложится в кровать с другой стороны и притягивает меня к себе, так что мы оказываемся лежащими рядом. Подоткнув свои ноги за мои, Кейдж вдыхает аромат моих волос, затем обнимает меня и целует в затылок.

— Но теперь они будут искать тебя. Вот я к чему.

— Этот фоторобот уже пропал.

Кейдж перекатывается на другой бок и выключает свет на тумбочке. Сбитая с толку, я моргаю в темноте.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что заместитель Говнюка не единственный, у кого есть связи в бюро.

Я так часто моргаю, что с таким же успехом могу подавать сигналы азбукой Морзе.

— Но… ты сказал, если они узнают обо мне...

— Они ничегошеньки о тебе не знают. И мы будем продолжать в том же духе.

— Но Крис может им рассказать.

— Сомневаюсь. Ведь он влюблен в тебя.

От этого замечания я фыркаю.

— Даже близко нет. Просто задето его эго.

Кейдж вздыхает, шевеля волосы на моей шее. Очевидно, он мне не верит.

— Также… — я съежилась. — Я могла как бы… вроде как… пригрозить застрелить его.

Через мгновение Кейдж приподнимается на локте и громко говорит:

— Что, черт возьми, он сделал? Этот ублюдок прикасался к тебе? Я убью его!

Его тон убийственен. Я не могу игнорировать Кейджа, но нахожу это романтичным в извращенном смысле.

— Нет, милый. Он пальцем меня не коснулся.

— Что же он тогда сделал?

Я на мгновение задумываюсь, а потом говорю правду.

— В общем, он меня раздражал.

Я не вижу лица Кейджа, но чувствую, как он хмуро смотрит на меня в темноте.

— Ты угрожала застрелить шерифа, потому что он тебя раздражал.

Из его уст это звучит не очень хорошо. Начинаю без нажима защищать себя:

— Он повадился проезжать мимо моего дома в любое время дня и ночи в течение последних нескольких недель...

Он рычит:

— Постой. Что?

— Видишь? Раздражал. Еще он говорил пару оскорбительных вещей о тебе и обо мне, и не ушел, когда я попросила его об этом, и просто в целом вел себя как настоящий мудак.

Кейдж некоторое время молчит, кипя от злости.

— Спасибо, что рассказала мне. Я с ним разберусь.

Я выпучиваю глаза.

— Под «разобраться с ним» ты имеешь в виду…

— Имею в виду, что он с этим справится. Тебе больше не нужно беспокоиться о том, что он тебя побеспокоит.

С ворчанием Кейдж кладет голову обратно на подушку и просовывает руку мне под шею. Некоторое время мы лежим в тишине, пока дыхание Кейджа не приходит в норму.

Затем я шепчу:

— Только не делай ему больно. Хорошо? — Он тяжело выдыхает. — Не хочу, чтобы это было на моей совести. Обещаешь?

— Ты направила на него пистолет, а мне, значит, нельзя?

— Мой заряжен не был. А твой точно был бы.

Я чувствую возмущение Кейджа.

— Твой пистолет не заряжен? Почему, черт возьми, он не заряжен?

— Это ружье у меня только потому, что мой отец оставил его здесь. А это город, в котором местных жителей всего около четырех тысяч человек, с очень низким уровнем преступности. К тому же у меня есть большая собака.

Смех Кейджа вызывает оскомину.

— Собака, которая встретила меня виляющим хвостом, когда я вскрыл замок твоей задней двери, а затем быстро уснула на диване?

— Ага. Это Моджо. Я знаю, что он не совсем в состоянии повышенной готовности.

— Нет, он будто сидит на Прозаке.(Популярный в США антидепрессант, отпускаемый строго по рецепту)

— Он счастливый пес!

— Из счастливых собак не получаются хорошие сторожевые собаки. Нам стоит купить тебе ротвейлера.

Я представляю себе двухсотфунтового пушистого монстра, обнажающего острые, сочащиеся слюной клыки, пока я сплю.

— Отказываюсь.

— Тогда, по крайней мере, заряди свое ружье.

— У меня не водится здесь никаких боеприпасов.

Вздох Кейджа выражает крайнюю степень его разочарования тем, что я не подготовилась к вторжению в дом.

Я стараюсь сохранить беззаботный тон, когда говорю:

— В любом случае я буду в безопасности, по крайней мере, на следующей неделе.

— Так вот в чем дело.

Еще одно недовольное ворчание. Рука, обнимающая мое тело, крепко сжимает меня.

Я знаю, что его мозг работает, обдумывая то, что я только что сказала. Я не ставлю это Кейджу в упрек, но, возможно, это прозвучало именно так. Как будто я винила его за то, что он больше был здесь рядом со мной до этого.

Как если бы я пыталась заставить его чувствовать себя виноватым.

Когда я открываю рот, чтобы объяснить, Кейдж прерывает меня.

— Я знаю, что ты не это имела в виду.

Я шепчу:

— Хорошо. Хорошо.

Но в его теле сохраняется напряжение. Я почти уверена, что слышу, как он скрежещет зубами.

— Но даже если бы и так, у тебя было бы на это оправдание, — говорит он тихим голосом. — Это соглашение не может быть легким для тебя.

Мое сердце трепещет. Я прикусываю губу, стараясь не спросить Кейджа о том, что я хочу спросить, но, наконец, поддаюсь желанию и все равно спрашиваю.

— А тебе легко?

Он делает медленный вдох и выдох, утыкаясь лицом мне в шею. Рядом с моим ухом он произносит еле слышным шепотом:

— Это чертова пытка, детка.

Я жду, но Кейдж не предлагает ничего изменить. Он не предлагает это исправить. Как бы нам ни было трудно видеться время от времени, похоже, так будет продолжаться и дальше.

Потому что по какой-то причине Кейдж не хочет менять статус-кво.

Якобы для моей безопасности. Но разве я не так же уязвима здесь, когда полиция дышит мне в затылок, а мой бывший парень-следователь-преследователь замышляет бог знает что в отместку за то, что я натравила на него Энни Оукли?

Возможно. Может, и нет. Я никогда не узнаю, потому что Крис никогда мне не скажет.

От этой мысли мне становится невыразимо грустно.

Когда я со вздохом зарываюсь лицом в подушку, Кейдж шепчет:

— Но что, если?..

Мои глаза распахиваются, и сердце начинает бешено колотиться.

— Что, если что?

— А что, если я перевезу тебя поближе к себе? В Нью-Джерси есть несколько хороших пригородов...

— Нью-Джерси?

— Значит, Мартас-Виньярд. Там великолепно.

Я стараюсь не выйти из себя, но жар уже поднимается по моей шее.

— Это в Массачусетсе. Ты хочешь, чтобы я переехала через всю страну и оставила здесь всю свою жизнь только для того, чтобы жить в другом штате, отдельно от тебя.

— Это всего в пяти часах езды от Манхэттена.

Мой голос взлетает на октаву.

— Всего?

Он выдыхает:

— Проехали... Ты права. Забудь.

Я поворачиваюсь в его объятиях и смотрю на Кейджа сквозь тени. Глаза его закрыты, а челюсть сжата. Похоже, он решил, что на этом разговор окончен.

Думаю, мне придется объяснить ему это прямо.

— Кейдж. Посмотри на меня.

Не открывая глаз, он отрывисто говорит:

— Спи.

Этот властный, упрямый, приводящий в бешенство человек. Чем больше и дольше я его узнаю, тем больше лекарств от давления мне придется принимать.

— Нет. Мы поговорим об этом. Прямо сейчас, начиная с этого момента.

— Тебе известно, что такое патовая ситуация? Она у нас прямо сейчас. Мы не можем это исправить, сколько бы мы ни говорили. Так что спи.

— Кейдж, послушай меня...

Он садится, толкает меня на спину и седлает мое тело. Затем Кейдж вперивается в мое лицо взглядом и начинает кричать.

— Ты - лучшее, что когда-либо случалось со мной. Самое лучшее, а также самое худшее, черт возьми, из-за того, кто я такой, и чем я занимаюсь, и всего дерьма, которое с этим связано. У меня никогда не будет белого штакетника, Натали. Я никогда не смогу позавтракать в воскресенье с друзьями, или на День благодарения с родственниками, или устроить пикник в парке, или чего-то такого, что делают нормальные люди, потому что я никогда не буду нормальным… Моя жизнь не принадлежит мне, понимаешь? Я дал клятву. Я дал клятву и скрепил ее кровью. Братва - моя семья. Братва - это моя жизнь. И выхода из этого нет. Кровь входит, но не выходит. Никогда. — Его голос срывается. — Даже ради любви.

Мое сердце бешено колотится, все мое тело дрожит, я смотрю на красивое лицо Кейджа, в его глаза, полные страдания, боли и тьмы, и понимаю, что он мне говорит.

Мы обречены.

Полагаю, я уже знала это. То, что есть сейчас между нами, не будет длиться вечно. Отбрасывая в сторону логистический аспект тех попыток поддерживать отношения, живя в трех тысячах миль друг от друга, такая необузданная страсть, как наша, не является чем-то стабильным.

Чем жарче что-то горит, тем быстрее это вспыхнет и прогорит.

Прибавьте мафию как вишенку на вашем гребаном торте-мороженом, и уже на этапе создания отношений вы рискуете закончить трагедией.

Так что еще нового? Не похоже, чтобы моя жизнь до сих пор была романтической комедией.

Я поднимаю руку и обхватываю лицо Кейджа ладонями, впечатывая пальцы в его подбородок грубый и упругий под моими пальцами.

— Я тебя слышу. Но ты кое-что забываешь. — Кейдж ждет, напряженно буравя меня немигающим взглядом. Я шепчу: — Я пойду на это или умру. Все или ничего. Не имеет значения, где мы живем и как далеко друг от друга. Я твоя. Ты раздаешь свои клятвы кровью, но я даю их своим сердцем. А теперь мое сердце принадлежит тебе. Мне не нужен штакетник или пикники в парке. Мне нужно только то, что ты мне даешь. И это самое прекрасное, что я когда-либо знала.

Через мгновение Кейдж грубо говорит:

— Что же это?

— Ты.

Кейдж прикрывает глаза. Сглатывает и облизывает губы. Затем он перекатывается на спину, переворачивает меня, потянув на себя, и тяжело выдыхает, глядя в потолок, когда обнимает мою голову одной рукой и крепко прижимает меня к своей груди.

Мы засыпаем вот так, наши сердца бьются в такт в темноте, все наши проблемы и внешний мир, которые только и ждут подходящего момента, чтобы разлучить нас, сдерживаются на некоторое время, пока мы спим, запутавшись в объятиях друг друга, грезя о месте, где мы могли бы быть вместе, не прячась.

Месте без кровавых клятв, перестрелок и душевной боли.

Месте без тайн, мести и сожалений.

Месте, которого не существует, по крайней мере, для нас.

26 Нат

Когда мы просыпаемся утром, двор завален снегом.

— Белое Рождество, — бормочет Кейдж, стоя позади меня у окна гостиной.

Я завернута в шаль. Его сильные руки обнимают меня. Подбородок Кейджа покоится на моей макушке. Я чувствую себя умиротворенной, в тепле, безопасности и в неге счастья.

Какой бы странной ни была наша ситуация, некоторые люди никогда не получают даже этого.

Моя соседка с другой стороны - женщина лет семидесяти по имени Барбара, призналась мне в прошлом году на вечеринке по случаю своего дня рождения, что она никогда не была замужем, потому что любовь – это большой риск.

Она бухгалтер. Как и Дэвид, она имеет склонность к вещам, на которые можно положиться: казначейские облигации, статистические таблицы, второй закон термодинамики.

Однажды я спросила его, как кто-то вроде него мог влюбиться в кого-то вроде меня - интуитивного, эмоционального, с проблемами при решении математических задач, - и он на мгновение замолчал, прежде чем мрачно произнести: «Даже у Ахилла была слабость».

В этом был весь Дэвид. Краток и загадочен.

И до сих пор я не совсем понимаю, что он имел в виду.

— У меня есть кое-что для тебя, — говорит Кейдж.

Мой смех выходит гортанным.

— По-моему, у меня это уже есть, сэр. Было дважды прошлой ночью и еще раз сегодня утром.

— Я не об этом.

Его голос серьезен, поэтому я поворачиваюсь и смотрю на Кейджа. Такого выражения на его лице я раньше не видела. Нежность, которую я видела до этого, но есть в нем и некая нерешительность. Как будто он беспокоится, как я на это «кое-что» отреагирую.

— Что же это?

— Посмотри и увидишь. Оно у меня в кармане.

Я бросаю взгляд на его серые штаны. Единственная выпуклость, которую я вижу, находится прямо спереди.

— Тебе не нужно играть в игры, чтобы заставить меня обслужить его.

Кейдж вздыхает.

— Просто засунь руку в мой левый карман.

Улыбнувшись ему, я говорю:

— Хорошо. Мы сделаем все по-твоему.

Я просовываю руку в его карман, делая вид, что ищу какое-то сокровище, которого там явно нет, иначе я смогла бы разглядеть его очертания сквозь ткань.

— На охоту мы пойдем… Посмотрим, вот тут у нас ворсинка.

Сморщив нос, я стряхиваю нитку с пальцев и снова начинаю рыться в его кармане.

— А вот очень мясистая мужская... Что это… бедро?

— Ниже, — произносит Кейдж мягко.

Хмуро глядя на него, я роюсь на дне его кармана, пока мои пальцы не находят что-то.

Что-то маленькое, круглое и металлическое.

Мой пульс бьет по нервным окончаниям, я вынимаю предмет и поднимаю его. Затем я смотрю на Кейджа широко раскрытыми глазами, приоткрыв губы и испытывая глубокое потрясение.

Кейдж берет у меня кольцо и надевает его на безымянный палец моей дрожащей левой руки.

— Это русский любовный узел. Три взаимосвязанных кольца означают различные аспекты преданности. Белое золото мягкое. Мягкость подобна любви, которая скрепляет двух людей вместе. Желтое золото означает трудности, как настоящая любовь готова противостоять всем трудностям, что пытаются ее сломать. А розовое золото – это редкость, — бормочет Кейдж и  смотрит мне прямо в глаза. — Как и то, что есть между нами.

Когда я начинаю плакать, Кейдж выглядит подавленным.

— Вот дерьмо. Тебе оно не нравится.

Я падаю на грудь Кейджа и слабо ударяю кулаком по плечу. Я надеюсь, что это хорошая идея Кейджа, но я слишком эмоциональна, чтобы беспокоиться.

Он хрипло говорит:

— Прости. Я верну его. Еще слишком рано.

— Может, ты заткнешься? Это я от счастья! — говорю сквозь рыдания.

— А? — Кейдж делает паузу, затем хихикает. — Мне бы не хотелось видеть тебя, когда тебе грустно.

Я плачу на груди Кейджа, он обнимает меня, пока я не успокаиваюсь достаточно, чтобы поднять голову и посмотреть на него.

Когда он видит мое лицо, мягко поддразнивает:

— Кто же знал, что такая красивая девушка может быть такой уродливой плаксой?

Я вытираю мокрое лицо, шмыгая носом.

— Еще одна острота в мой адрес, и я убью тебя на месте.

— Нет, ты этого не сделаешь. Я тебе нравлюсь.

— Ты в порядке. Я полагаю.

Снова усмехнувшись, Кейдж притягивает меня к своей груди и кладет подбородок мне на макушку. Затем он становится серьезным, делая долгий, медленный вдох. Он тихо говорит:

— Это кольцо обещания, детка. Я обещаю тебе, что я твой. Но…

Когда Кейдж колеблется, я поднимаю голову и смотрю на него. Укол ужаса сжимает мой желудок.

— Но что?

Он ласкает мою щеку, нежно вытирая большим пальцем оставшуюся слезинку.

— Но это не обручальное кольцо, потому что мы никогда не сможем пожениться.

Я закрываю глаза, надеясь, что он не сможет увидеть, как он только что пронзил мне сердце.

— Потому что это небезопасно для меня, верно?

— Потому что мне нельзя.

Я широко раскрываю глаза. Смотрю на его красивое лицо, нахмурив брови.

— Нельзя? Что ты хочешь этим сказать?

— Я имею в виду, когда я сказал тебе, что моя жизнь не принадлежит мне, это включает в себя решения о таких вещах, как если бы я захотел жениться. В том числе и касаемо кандидатуры жены.

Потрясенная, я отталкиваю Кейджа и отступаю, недоверчиво глядя на него.

— Ты шутишь.

— Нет.

Выражение его лица подтверждает слова. Кейдж выглядит так, будто пришел на похороны своего лучшего друга.

— Так кто же решает за тебя?

Когда он не отвечает и просто стоит и смотрит на меня, как будто кто-то умер, я понимаю, кто это.

С нарастающим чувством страха я медленно говорю:

— Твой босс решает. Максим Могдонович.

В его голосе сквозит страдание, но Кейдж говорит:

— Раньше это никогда не имело значения. Я думал, что всегда буду один. Таким, каким я был всегда. Не было никакой возможной версии моей жизни, которую я мог бы себе вообразить, в которой было бы нечто подобное. Или кто-то вроде тебя.

Холодная, жестокая реальность выливает мне на голову ушат ледяной воды. Истинные масштабы моей ситуации становятся до боли очевидными.

Я влюблена в мужчину, у которого не может быть детей.

Который не может жить со мной.

Который не может жениться на мне.

Который, возможно, в один прекрасный день будет вынужден жениться на ком-то другом.

И у него не будет выбора в этом вопросе.

Он сделает это, чтобы выполнить свою клятву.

Когда я делаю шаг назад, Кейдж протягивает руку и хватает меня за запястье. Кейдж притягивает меня к своему телу, берет мое лицо в свои руки и рычит:

— Несмотря ни на что, я всегда буду принадлежать только тебе. Ты всегда будешь моей. Это не изменится.

— Изменится, если ты женишься на другой женщине! Или ты думал, что я поделюсь?

Я пытаюсь вырваться, но Кейдж крепко прижимает меня к себе, обнимая сильными руками.

— Он не найдет мне жену. Я нужен ему такой, какой я есть. Сосредоточенный. Не отвлекающийся.

— Но он мог бы, верно?

Когда Кейдж не отвечает, у меня уже готов ответ.

Мой смех выходит уродливым, он сдавленный, наполненный темным отчаянием.

—  Верно. Он в любой момент может решить, что ты должен жениться на какой-нибудь принцессе мафии, чтобы заключить союз с ее семьей. Разве не так обычно заключаются браки по договоренности?

Я снова плачу. Но на этот раз не от счастья. Это слезы ярости. Слезы боли. Слезы полного разочарования в себе от того, что я позволила своему сердцу одержать демоническую власть над моей головой и завести меня в эту ужасную ситуацию.

Если бы я могла надрать себе задницу, я бы так и сделала.

—  Отпусти меня.

После минутного колебания Кейдж делает то, о чем я прошу, раскрывает объятия и отпускает меня. Я отстраняюсь, прохожу половину комнаты, затем останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Вот почему ты сказал, что сначала заставишь меня влюбиться в тебя, прежде чем я узнаю все твои секреты, верно? Потому что даже если бы я смогла смириться с тем, чем ты зарабатываешь на жизнь, ты понимал, что я вряд ли смогу пережить нечто подобное. — Кейдж молчит. Его грудь быстро поднимается и опускается. Его темные глаза горят. — Что ж, поздравляю. Твой план сработал. И не смей разговаривать со мной до конца дня, потому что я так зла на нас обоих, что готова взорваться!

Глаза Кейджа вспыхивают. Он делает шаг вперед, его взгляд обжигает меня.

— Ты хочешь сказать, что влюблена в меня?

Раздраженная, я вскидываю руки в воздух.

— Ты что, издеваешься? Тебе прямо сейчас хочется услышать признания в любви? Сейчас, когда я готова открутить тебе голову?

Все еще медленно продвигаясь вперед, Кейдж тихо произносит:

— Ты влюблена в меня. Скажи это.

Я так злюсь, что меня начинает трясти. Я тоже все еще немного плачу, но слезы отошли на второй план, и теперь ярость заняла их место. Кипя от злости, я смотрю на него.

—  Ты эгоистичный, высокомерный сукин сын.

— Виноват. Скажи это...

— Разве я согласилась бы на это безумие, если бы не была влюблена в тебя?

Голос Кейджа падает на октаву, становясь убийственно нежным. Он все еще продвигается вперед.

— Тогда скажи это. Скажи мне. Я хочу услышать эти слова.

— А я хочу слышать, как ты стонешь от боли, когда я бью молотком по всем твоим пальцам, но мы не всегда можем получить то, что хотим.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной, иду по коридору в свою спальню. Кейдж идет за мной по пятам. Я врываюсь в ванную, намереваясь захлопнуть за собой дверь и запереть ее, но он слишком близко. Кейдж врывается ко мне, толкает к раковине.

Взбешенная тем, что Кейдж не оставляет меня в покое в том месте, где я бы спокойно могла насладиться нервным срывом наедине с собой, я хватаю расческу с раковины и размахиваю ею перед ним.

— Не заставляй меня использовать это на тебе!

Это нелепая угроза, отчасти потому, что у меня нет ни малейшего намерения ударить его расческой, а отчасти потому, что Кейдж, вероятно, просто посмеялся бы надо мной, если бы я это сделала, но это заставляет его остановиться.

Кейдж смотрит на расческу в моей руке, потом снова на меня.

Его голос звучит хрипло.

— Может, тебе стоит сделать это.

Смущенная тоном его голоса и новым, полным секса взглядом, я на секунду замираю.

— Эм… что?

— Может, тебе стоит наказать меня?

Когда я понимаю, что Кейдж имеет в виду, удивленно поднимаю брови, а он кивает.

Затем Кейдж поворачивается и идет к открытой двери, стягивает спортивные штаны до середины бедер и поднимает руки над головой, упираясь предплечьями в лепнину вокруг верхней части дверного проема.

Расставив ноги, оголяя спину и задницу, он оглядывается через плечо и ждет.

27 Нат

Кейдж является обладателем одной из тех идеальных, твердых, округлых мужских задниц, которые вы можете видеть у элитных спортсменов. На ней нет ни грамма жира. Кожа там бледнее, чем у него на спине или бедрах, при этом она выглядит мягкой, нежной и безупречной.

Держу пари, если бы я сильно ударила по ней расческой, кожа бы там приобрела вишнево-красный оттенок.

Я сглатываю, потому что во рту пересохло. В ушах у меня странное жужжание. У меня немного кружится голова. Моя ярость вылетела в окно, ее место заняли сексуальные эндорфины, пропитавшие мою кровь.

Неудивительно, что Кейдж хочет отшлепать меня. Просто стоя здесь и обдумывая идею сделать это с ним, я вибрирую всем телом, как одна из моих игрушек.

— Не беспокойся о том, что причинишь мне боль. У меня высокий болевой порог, — произносит Кейдж.

— Знаешь, это обломает весь кайф, если ты не чувствуешь боли.

— Я не говорил, что не смогу ее почувствовать. Я просто не хочу, чтобы ты сдерживалась.

Голос Кейджа мягкий и гипнотический. Или, может быть, я чувствую себя загипнотизированной от того адреналина, заполняющего все мои вены.

Когда я сказала Кейджу, что позволю отшлепать себя только в том случае, если сначала сделаю это с ним, я не думала, что гипотетическое предложение станет реальностью. Это была пустая угроза, потому что какой мужчина позволил бы своей девушке надрать ему задницу?

Такой, как этот, по-видимому.

Кейдж злой гений.

Когда я подхожу к нему ближе, расческа в моей руке становится теплее, как будто она живая. Она деревянная, с огромным плоским прямоугольным верхом, предназначена для расчесывания густой шевелюры, как у меня.

По форме она похожа на весло.

Я останавливаюсь сбоку от Кейджа. Передо мной открывается великолепный вид на его тело, все эти татуировки и выпуклые мышцы. Его толстый, наполовину эрегированный член упирается в бедро.

Когда я в волнении облизываю губы, он хрипло произносит:

— Я буду считать вслух.

Десять шлепков по его голой заднице в качестве наказания, пока он отсчитывает их своим сексуальным, грубым голосом…

Это рождественское чудо.

Кейдж смотрит на меня через плечо. Его дыхание участилось. Воздух в комнате кажется теплым и опасно заряженным, как будто одна искра может вызвать гигантский взрыв.

— Черт возьми, Натали. Сделай это!

Кейдж, должно быть, знал, что отрывистая команда выведет меня из себя, потому что когда моя рука послушно выполняет приказ, а расческа с треском соприкасается с его кожей, Кейдж издает удовлетворенный возглас, как будто только что выиграл пари с самим собой.

В его голосе проскальзывает смешинка, когда начинает считать:

— Один.

Я стискиваю зубы и снова опускаю руку.

— Ты самодовольный...

Щелк!

— Властный...

Щелк!

— Несгибаемый...

Щелк!

— Самоуверенный...

Щелк!

— Придурок!

Я останавливаюсь, тяжело дыша, уставившись на задницу Кейджа. Она приобретает очень приятный оттенок пятнисто-розового цвета. Когда я смотрю на его лицо, его глаза горят живым огнем.

— Полегчало?

— Нет. Ты не считал.

— Да, верно. Мы уже на пяти. Не хотелось тебя отвлекать.

Я окинула взглядом его тело с головы до ног. Кейдж не напрягается, чтобы держать руки над головой, но его дыхание неровное. Тонкая струйка пота выступила у него на лбу.

Его эрекция теперь твердая, как камень, торчит из бедер и указывает на потолок. Маленькая капелька прозрачной жидкости поблескивает в щели головки члена Кейджа.

Я не хочу, чтобы все закончилось так быстро. Мы уже на полпути к десяти.

Я протягиваю руку и легонько глажу одну из его красных ягодиц. Его член дергается. Кейдж тихо втягивает воздух и напрягается.

Проведя кончиком пальца по образовавшемуся рубцу на его ягодице, я зачарованно наблюдаю, как член Кейджа снова дергается, небольшой пульс от основания, который движется вверх по его твердому стволу и заставляет головку задрожать.

Эта маленькая капля предэякулята сверху уже зовет меня по имени.

Я бормочу:

— Не двигайся.

Затем я окунаю кончик пальца в каплю и медленно распределяю ее по поверхности головки небольшим кругом.

Кейдж повинуется мне и остается неподвижным, но он не может сдержать небольшую дрожь удовольствия, которая прокатывается по его телу от моего прикосновения. Или слабого стона, сорвавшегося с его губ.

Этот звук пронзает меня, как электрический разряд.

Мои соски твердеют. Волна тепла устремляется к моей сердцевинке. Неожиданное желание упасть на колени и отсосать у него захватывает меня, но вместо этого я обхватываю пальцами толстый ствол Кейджа и нежно поглаживаю его, от кончика к основанию и обратно.

Кожа на его члене самая мягкая на всем теле. Она словно бархат.

Бархат, натянутый на сталь.

Когда мы смотрим друг другу в глаза, я чувствую нашу неразрывную связь каждой клеточкой.

— Подрочи мне левой рукой. Ударь меня правой, — хрипит Кейдж.

— О, ты думал, что ты здесь главный? Это должно быть наказанием, помнишь?

Я сжимаю его член у основания. Мои пальцы не могут дотянуться до него полностью.

— Итак, поехали.

Держа основание его члена, я шлепаю Кейджа по заднице еще четыре раза расческой, останавливаясь на секунду после каждого удара, чтобы дать ему время посчитать. Когда мы добираемся до отметки девять, Кейдж тяжело дышит, прижимаясь бедрами к моей руке, пытаясь войти в нее. Все мышцы его живота сжаты.

И я так возбуждена, что могу воспламениться.

— Еще один. Сделай это сейчас же, — рычит Кейдж.

— Что будет, когда я закончу?

— Теперь моя очередь.

Я не могу отдышаться. Все мое тело дрожит. Я шепчу:

— Мне страшно.

— Я не причиню тебе вреда, милая. Обещаю.

— Нет, я имею в виду… Я боюсь, что мне это понравится.

Удерживая мой взгляд, Кейдж говорит:

— Тебе понравится.

Голод тела.

Эту фразу я слышала и раньше, но никогда не понимала ее значения. Но теперь я знаю. Это жажда, боль, страстное вожделение, которое овладевает вами и превращает вас в изголодавшееся существо. Я так жажду этого мужчину всем своим естеством, что у меня текут слюнки.

Я в последний раз шлепаю Кейджа по заднице, затем отпускаю его член и отступаю от него, роняя расческу на пол.

Кейдж медленно опускает руки по бокам. Он оглядывает меня с головы до ног через плечо и облизывает губы.

— Десять, — тихо произносит Кейдж.

Его задница красная, член твердый, и у него выражение лица, как у тигра, которого освободили от цепей после пятидесяти лет плена.

Кейдж наклоняется и подтягивает штаны. Затем он поворачивается ко мне с тлеющим огоньком страсти в глазах.

Своим твердым, властным голосом он приказывает мне:

— Иди сюда.

Холодная паника разливается по моим венам. О боже. О боже, о боже, о боже!

Дрожа всем телом, я делаю неуверенный шаг к нему. Когда я не иду дальше, Кейдж теряет терпение, протягивая руку. Он жестикулирует пальцами, чтобы я поторопилась, черт возьми.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю идти, покусывая на ходу губу. Когда я стою прямо перед ним, Кейдж берет меня за запястье и заламывает мне руку за спину, сжимая челюсть другой рукой.

Глядя на меня из-под полуприкрытых век, он говорит:

— Леди, позвольте делать с вами все, что мне заблагорассудится.

Хотя технически это вопрос, его тон все еще остается темным, командным.

Мое сердечко не было создано для такого стресса. У меня кружится голова, я почти теряю сознание, словно пьяница, у которого проблемы с равновесием.

— Что, если… — Я облизываю губы, пытаясь отдышаться. — А что, если ты сделаешь что-то, чего я не хочу?

— Скажи «красный», и я остановлюсь. Если тебе неудобно, но вместе с тем ты еще не уверена, хочешь ли, чтобы я остановился, скажи «желтый». Если тебе что-то нравится, скажи «зеленый».

Я воображаю себе, как корчусь на кровати, когда Кейдж по-своему обращается со мной, в бреду бормоча: «Зеленый, зеленый, зеленый!»

— Я буду говорить с тобой по мере своих действий, чтобы убедиться, что у тебя все в порядке. Я не причиню тебе вреда. Ты будешь за главную. Все прекращается, если ты так говоришь. А теперь дай мне свое разрешение.

Кейдж утверждает, что я буду главной, но я едва ли в состоянии контролировать реакции собственного тела.

Вся моя центральная нервная система находится в режиме расплавления. Мой пульс колотится, колени стучат, а легкие не снабжают мозг достаточным количеством кислорода. Я буквально чувствую, что вот-вот потеряю сознание от холода. Единственное, что удерживает меня на ногах, - это рука, вцепившаяся в пояс его спортивных штанов.

— Я... я...

Кейдж ждет, раздув ноздри и поджав губы, он выглядит таким чертовски сексапильным, что меня прошибает пот.

Наконец, требуемое им разрешение порывисто вылетает из моего рта:

— О, черт с ним. Да, я даю тебе добро.

Прежде чем я успеваю отключиться, Кейдж подхватывает меня на руки и шагает в спальню.

Держа меня на руках, он садится на край матраса, переворачивает меня так, что я лежу лицом вниз у него на коленях, моя грудь на кровати, а задница в воздухе. Кейдж стягивает мои шорты до середины бедра, придерживает меня и говорит хриплым голосом:

— Я мечтал об этом в течение нескольких месяцев.

Кейдж быстро и ловко шлепает меня по заднице.

Когда я подпрыгиваю и визжу, он смеется.

Мрачно.

Кейдж снова шлепает меня, на этот раз по другой ягодице, чуть сильнее. Это посылает ударную волну удовольствия по моему телу. Место, куда он ударил меня, покалывает и саднит, но не вызывает боли.

И все же у меня учащенное дыхание. Мои трясущиеся руки сжимаются в кулаки на простынях.

— Первый был на первом уровне. Второй был на втором уровне. Вот тебе тройка. Скажи мне, хочешь ли ты, чтобы я был мягче или жестче.

Кейдж снова шлепает меня по заднице, на этот раз с большей силой. Я делаю глубокий вдох, моя спина напрягается. Затем он проводит своей большой грубой рукой по обеим моим ягодицам, взад и вперед из стороны в сторону, нежно поглаживая место, куда пришелся удар, и ожидая.

У меня уже мокро между ног. Мое сердцебиение учащается. Мои соски напряжены и болят.

Я шепчу:

— Я хочу сильнее.

Кейдж прерывисто выдыхает. Прижавшись к моему животу, его член пульсирует.

— Готова?

— Да.

Удар пришелся по моей левой ягодице. Он сильнее, чем другие, почти на грани боли, но жар, который расцветает на моей коже, заставляет меня стонать.

Я закрываю глаза и беспокойно ерзаю у него на коленях, ожидая еще одного.

Ожидание и желание.

Голос Кейджа - успокаивающая ласка для моего воспаленного мозга.

— Поговори со мной, детка. Как ты себя чувствуешь?

— Отлично.

— Используй цвета.

— Зеленый.

Кейдж сжимает мою нежную плоть, поглаживая вниз от ягодиц до верхней части бедра, нежно лаская меня там, затем перемещает руку на другую ногу и скользит ею вверх. Вся моя задница разгоряченная и изысканно чувствительная, готовая к его прикосновениям.

— Я собираюсь сделать пять ударов, а потом остановлюсь и снова спрошу, как ты себя чувствуешь. Готова?

Мой ответ представляет собой слабое хныканье.

Голос Кейджа становится жестче.

— Натали. Ты готова?

Когда я шепотом произношу слово «да», он делает серию резких, жгучих шлепков по моей заднице, используя ту же силу удара, что и в прошлый раз. Вся моя задница трясется с каждым ударом.

Это невероятно.

Сексуально, жгуче и невероятно. Вся нижняя часть моего тела пульсирует от жара. Я стону громче, покачивая бедрами.

Кейдж выдыхает:

— Черт, детка. Тебе это нравится, не так ли?

Так слабо, что едва слышно, я говорю:

— Зеленый. Супер ультра-мега зеленый. Еще больше. Пожалуйста, еще.

Стон Кейджа едва слышен. Он снова проводит рукой по моей заднице, по всему телу, затем опускает пальцы между моих бедер, находя мой влажный центр.

Когда Кейдж нежно щиплет мой набухший клитор, я задыхаюсь. Затем он обводит пальцами чувствительный бугорок, шепча:

— Так. Чертовски. Идеальна.

Когда я отталкиваюсь от руки Кейджа, испытывая боль от ощущения его пальцев внутри меня, он отстраняется и вместо этого наносит мне еще пять шлепков по заднице.

Содрогаясь от удовольствия, я издаю стон.

Кейдж снова гладит мой клитор, пока я не прижимаюсь тазом к его руке, а затем возвращается к шлепкам. За каждые пять ударов его руки я вознаграждаюсь вниманием к своей киске.

Менее чем через минуту изысканно мучительных движений взад и вперед я балансирую на грани оргазма.

Я хнычу.

— Пожалуйста, Кейдж. Пожалуйста.

— Поговори со мной.

— Мне нужно кончить. Пожалуйста, заставь меня кончить.

— О, я так и сделаю, детка. Только не сейчас.

Я разочарованно стону, зарываясь лицом в простыни.

— Я собираюсь продолжать, но я не хочу, чтобы ты кончала. Я хочу, чтобы ты сдержалась ради меня. Скажи мне остановиться, когда подойдешь слишком близко.

Мне трудно произнести хоть слово между моими затрудненными вдохами.

— Это еще зачем?

Его голос становится мягче.

— Потому что оргазм будет намного интенсивнее, если ты попытаешься подождать. Он будет расти и нарастать, пока ты не станешь сверхновой. Я хочу подарить тебе его. Я хочу, чтобы ты кончила сильнее, чем когда-либо прежде. Но если ты этого не хочешь, ты знаешь, что сказать.

Есть определенная вероятность, что я могу умереть в этом сценарии, но я готова пойти на такой риск.

Стиснув зубы, я говорю:

— Зеленый.

На этот раз удары интенсивнее и быстрее.

У меня нет времени между ними, чтобы оправиться от одного, прежде чем прилетает следующий, горячий и обжигающий. Я стону в конце, а затем стону еще громче, когда его пальцы скользят по моему скользкому жару.

— Посмотри, как ты раздвигаешь для меня ноги пошире, — произносит Кейдж низким и грубым голосом. — Наклони бедра, чтобы я мог видеть эту красивую розовую киску, молящую о моем члене. Этот пухлый маленький клитор жаждет моего языка на нем.

Кейдж осторожно дергает за него. Я почти кричу от удовольствия, но вместо этого стону в простыни.

Кейдж скользит пальцами по всей моей расщелине, распределяя мою влагу вокруг, лаская мою киску, как будто это его любимое домашнее животное, все время разговаривая со мной своим низким, гипнотическим голосом, рассказывая мне, как он обожает меня, как он нуждается во мне, как он не может ясно мыслить, когда мы порознь.

Всхлипывая, я говорю:

— Я близко, я прямо там, о боже, я там...

Кейдж убирает пальцы меж моих ног и прижимает их к моим губам, приказывая:

— Соси.

Я жадно пробую себя на нем. Умираю от желания, чтобы он засунул эти пальцы глубоко в меня, так глубоко, как только сможет.

Кейдж рычит:

— Сейчас я тебя свяжу. Свяжу тебя, завяжу глаза и трахну. Но перед этим я поставлю тебя на колени и заставлю сосать мой член, пока я буду шлепать тебя еще немного, потому что я не могу насытиться этой красивой задницей и тем, как ты реагируешь на меня.

Кейдж переходит на русский и продолжает говорить.

Я стону из-за толстых пальцев, засунутых мне в рот.

Мои глаза закатываются.

Это лучшее Рождество в моей жизни.

28 Нат

Kейдж толкает меня на пол рядом с кроватью. Он велит мне встать на четвереньки и говорит, чтобы я сжала его бедро, если подойду слишком близко к оргазму.

Затем он шлепает меня по голой заднице снова и снова, пока я сосу его член и отчаянно пытаюсь не кончить.

Когда Кейдж останавливает порку, проводя открытой ладонью по моей горящей заднице, я скулю – звук доносится из глубины горла – сжимая бедра вместе, чтобы попытаться получить некоторое облегчение от пульсирующей боли в моей сердцевине.

— Нет, детка, — говорит он, тяжело дыша. — Еще не время.

Одна из моих рук обхватывает толстый ствол его члена. Другая, дрожа, покоится на его бедре. Я беру его глубоко в горло, затем отстраняюсь и провожу языком вокруг набухшей головки, любовно облизывая щель.

Кейдж издает стон. Затем он наклоняется и ласкает мои груди, обхватывая их своими грубыми руками и пощипывая мои твердые соски, посылая горячие разряды удовольствия прямо между моих ног.

Я снова хнычу. Я так сильно нуждаюсь в том, чтобы он трахнул меня, что я на грани рыданий.

— Тебе нужен мой член?

Я киваю, посасывая сильнее.

Он берет мою руку и опускает ее ниже, так что я обхватываю его яйца. Я нежно сжимаю их, получая от Кейджа призовой тихий стон. Он запускает руку в мои волосы и сжимает мой затылок, выгибая бедра в такт движениям моего языка.

Когда я смотрю на Кейджа, его глаза закрыты. Губы влажны и приоткрыты. Глубокие морщины пересекают его лоб. Каждый мускул в его животе сжат.

Кейдж так же близко, как и я.

— Обожаю твой рот. Господи, это просто невероятно, — шепчет он.

Когда я сжимаю его бедро, Кейдж открывает глаза и смотрит на меня сверху вниз. Его зрачки так сильно расширены, что радужная оболочка почти стерта.

Кейдж тянет мою голову назад. Его член выскакивает у меня изо рта. Он жадно целует меня, просовывая язык глубоко в мой рот, затем тянет меня на кровать, держа руки под мышками.

Толкнув меня на спину, Кейдж снова целует меня, обхватывая ладонью свой член и сжимая его.

— Я также без ума от этой пизденки, — грубо говорит он мне в рот. Кейдж скользит пальцем глубоко внутрь меня, заставляя меня выгибаться и стонать. — И от этих красивых сисек.

Кейдж опускает голову мне на грудь. Он всасывает мой сосок, вращая языком вокруг, прежде чем нежно прикусить.

Я вздрагиваю от удовольствия, погружая руки в его волосы и прижимаясь грудью ближе к его рту.

— Я люблю каждую твою гребаную идеальную часть, всю тебя, внутри и снаружи, и я никогда не отпущу тебя, что бы ни случилось. Ты меня понимаешь?

Голос Кейджа прерывается, в нем слышится отчаяние.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что Кейдж смотрит на меня с обжигающей силой. Его лицо раскраснелось. Он более эмоционален, чем я когда-либо его видела, его сердце пылает в его глазах.

Когда я киваю, Кейдж снова целует меня, глубоко, издавая низкий звук удовольствия.

Затем Кейдж отстранился и встал на край кровати, глядя вниз.

— Не двигайся. Тебе запрещается это делать или издавать какие-либо звуки.

Голос Кейджа изменился. Он опустился ниже, становясь тверже и темнее. Выражение его лица тоже изменилось. Он закрыт. Непроницаемый.

Кейдж в полном альфа-режиме.

Дрожа, с пылающей кожей и бешено бьющимся сердцем, я снова киваю.

Кейдж подходит к моему комоду и открывает ящик. Не найдя того, что искал, он открывает другой, затем протягивает руку и отодвигает трусики и лифчики в сторону, затем поворачивается ко мне, держа пару чулок.

— Ляг на спину посреди кровати.

Я перебираюсь с края матраса на середину, затем ложусь. Кейдж возвращается к кровати и стоит там, глядя на меня, его голодный взгляд блуждает по моему обнаженному телу.

— Закинь руки за голову и раздвинь ноги.

Если мое сердце продолжит делать то, что делает, я либо потеряю сознание, либо умру. Тем временем я поднимаю руки, кладу их на подушку над головой и раздвигаю ноги еще шире.

Кейдж обматывает один из моих чулок вокруг запястий и связывает концы вместе. Затем он поднимает мои руки и использует другой чулок, чтобы привязать мои запястья к решетчатому изголовью кровати. Кейдж проверяет прочность узлов, дергая их, пока не убеждается, что они выдержат.

— Не сильно давит?

— Нет. Все в порядке.

— Отлично. Скажи мне, если тебе станет некомфортно.

Кейдж наклоняется и целует меня. Затем, очень легко, он шлепает меня между раздвинутых ног.

Я вздрагиваю от неожиданности и задыхаюсь у его рта. Горячие волны удовольствия вырываются из моей киски, пробегая по моему телу.

— Цвет?

Задыхаясь, я шепчу:

— Зеленый.

Глядя в мои широко раскрытые глаза, Кейдж ласкает меня, щипая и поглаживая мои влажные складки, пока я, задыхаясь, не начинаю извиваться под его рукой. Затем Кейдж снова легонько шлепает меня, заставляя стонать, как будто я самая настоящая порнозвезда.

Это невероятно. Сексуально, интенсивно и невероятно. Я хочу, чтобы он сделал это снова, но не смею просить его об этом.

Кейдж все равно знает.

— Ты могла бы кончить вот так, не так ли?

Я энергично киваю.

Его веки опускаются. Опасная улыбка кривит его полные губы.

— Хорошая девочка. Но давай в следующий раз. На этот раз тебе не позволено кончить, пока мой член не наполнит тебя до краев, и пока я не позволю тебе сделать это лично.

Кейдж еще раз пощипывает пальцами мою пульсирующую киску, затем встает и направляется обратно к моему комоду. Пока он открывает ящики и заглядывает в них, я беспокойно ерзаю на кровати, дергая за завязки.

Ощущение того, что тебя сдерживают, одновременно нагоняет страх и одновременно очень эротично. Я верю, что Кейдж не причинит мне вреда, но все еще есть элемент первобытного страха быть связанной. Быть беспомощной.

Я знаю, что это тоже часть того, что делает это таким захватывающим.

Кейдж будет делать со мной все, что ему заблагорассудится, выталкивая меня за пределы моего уровня комфорта, пока я не нажму на тормоза. Мысль о том, что он может сделать — что он может сделать, если я позволю ему, — сводит меня с ума от желания.

Я - один большой оголенный нерв, наэлектризованный и уязвимый.

Я никогда в жизни не была так возбуждена.

Затем Кейдж поворачивается, и мое сердце замирает в груди, когда я вижу, что у него в руках: черный шелковый шарф.

Я точно знаю, что он собирается с ним делать.

— Видела бы ты свое лицо. Цвет? — бормочет Кейдж.

— З-зеленый.

Кейдж направляется ко мне так медленно, что предвкушение нарастает, пока я почти не кричу. Затем он наклоняется и кладет руки на матрас по обе стороны от моей головы.

— Я обожаю тебя. Готова?

С трудом сглотнув, я киваю.

Кейдж нежно целует меня в губы, затем несколько раз оборачивает шарф вокруг моей головы, чтобы я не могла видеть сквозь него. Однако мой нос и рот все еще открыты, так что я могу свободно дышать.

Ну, вернее, я могла бы легко дышать, если бы не была слишком занята гипервентиляцией.

— Дыши глубже, детка, — успокаивающим шепотом говорит Кейдж, завязывая концы шарфа на моей переносице. — Не забывай, ты здесь главная.

Я здесь главная. Я здесь главная. Я здесь главная.

Срань господня, кажется, я умираю.

Кейдж прижимает руку к моей груди и оставляет ее там на мгновение, пока я пытаюсь контролировать свое дыхание. Я остро ощущаю каждую часть своего тела, как никогда раньше. Я чувствую, как кровь бежит по моим венам. Я чувствую, как воздух пробегает по всем крошечным волоскам на моих руках. Я чувствую себя точно настроенным метеорологическим прибором, измеряющим температуру всего в комнате каждым наэлектризованным нервом и клеткой.

Кейдж сидит рядом со мной, излучая тепло и силу.

— Ты такая красивая. Моя прекрасная девочка. Скажи, что ты моя.

Я облизываю губы и говорю это, затаив дыхание.

Кейдж перемещает руку от центра моей груди к одной из моих грудей, нежно лаская ее. Он проводит большим пальцем по моему твердому соску. Кейдж скользит рукой вниз по моему животу и между ног.

— Скажи, что это мое.

Мой ответ слабый.

— Это твое. Ты знаешь, что это так. Мне кажется, мое сердце не выдерживает.

— А теперь тише. Больше никаких звуков, пока я не задам тебе вопрос.

Кровать двигается, и я чувствую горячий рот Кейджа на своем центре. Я тяжело вздыхаю, когда он медленно облизывает мой клитор, посасывая его, как будто кормится грудью. Я раздвинула ноги еще шире, поднимая бедра к его рту.

Затем Кейдж пирует мной, ритмично пощипывая оба моих твердых соска одновременно.

Я стону, откидывая голову на подушку.

Когда раздается легкий шлепок между ног, я не готова к этому. Я резко дергаюсь в своих оковах, задыхаясь.

— Я сказал, тише.

Его голос опьяняет. Глубокий и низкий, он вибрирует силой и мощной мужественностью.

Я реагирую на это в гораздо более глубоком месте, чем мое сознание, инстинктивно подчиняясь. Расслабившись на матрасе, я перестаю пытаться контролировать свое бешеное сердцебиение, свое неровное дыхание или хаотический вихрь мыслей, проносящихся в моей голове.

Я полностью отдаюсь ему.

Потому что Кейдж, кажется, знает все, он знает и это тоже.

Он рычит:

— Ты была рождена, чтобы быть моей. Моей королевой. Ты не преклоняешь колени ни перед кем, кроме меня. И я, блядь, боготворю тебя за это.

Кейдж снова шлепает по моей обнаженной, ноющей киске, чуть сильнее, испытывая меня.

Я тяжело втягиваю воздух через нос, но молчу.

Моя награда - его рот, осушающий меня до капли меж моих ног.

Когда я задыхаюсь и дрожу всем телом, преодолевая волну, быстро несущую меня к горящему яркому пику, его рот исчезает. Я лежу молча и дрожу на кровати, обливаясь потом, пока не слышу, как выдвигается прикроватный ящик и Кейдж роется в нем.

Он говорит сам себе:

— Вот этот.

Раздается тихий щелчок, затем комнату заполняет жужжащий звук. Затем рука Кейджа оказывается на моей челюсти, поворачивая мою голову.

— Соси, пока я не скажу «хватит».

Головка его члена касается моих губ. Я открываю их и беру его эрекцию в рот, с энтузиазмом посасывая.

Кейдж скользит вибратором между моих ног.

Это изысканная пытка – пытаться дышать вокруг его огромного члена и не издавать ни звука удовольствия, когда он скользит вибратором взад и вперед по моему набухшему, чувствительному клитору. Когда Кейдж мягко толкает его в меня, я почти ломаюсь и стону, но вовремя останавливаюсь.

Мои бедра, однако, имеют свое собственное мнение. Они бессмысленно раскачиваются взад и вперед, пока Кейдж трахает меня вибратором, а я глубоко заглатываю его член.

— Великолепно, — бормочет он сквозь стиснутые зубы. — Господь милостивый.

Мой пульс учащается. Я парю где-то над своим телом, смотрю вниз, но чувствую все. Каждая вибрация, каждый удар, каждая пульсирующая вена в его члене, когда он скользит по моему языку и губам.

Я также чувствую себя сильной.

Потому что я знаю, что стоит мне сказать хоть слово, все это прекратится. Даже если это убьет Кейджа, если он остановится, он сделает это немедленно, если я этого захочу.

Я не хочу. На самом деле, я надеюсь, что это никогда не закончится.

Тяжело дыша, Кейдж вырывается из моего рта. Он достает вибратор и выключает его. Затем забирается на кровать, раздвигает мои ноги шире коленями и устраивается надо мной, балансируя на одном локте, мои бедра раздвигаются вокруг его бедер, а его живот прижимается к моему.

Кейдж скользит своим членом по моим влажным складкам, вверх и вниз, затем толкается в мой вход, пока только головка не просовывается внутрь.

Я выгибаюсь, задыхаясь, вне себя от удовольствия, отчаянно желая, чтобы он вошел глубоко.

Но Кейдж не говорит ничего. Вместо этого он обнимает меня и скользит рукой между моими ягодицами, пока не находит этот запретный маленький узелок плоти.

Кейдж поглаживает его кончиком пальца.

Я тоже мокрая там, от всей влажности, произведенной его ртом, вибратором и моим уровнем крайнего возбуждения. Такая влажная, что достаточно легкого толчка, и его палец скользнет внутрь.

Моя грудь прижимается к его груди. Все мое тело дрожит. Беспомощные в своих оковах, мои руки сжимаются в кулаки.

В мое ухо Кейдж говорит хриплым голосом:

— Цвет?

Он все еще стоит надо мной, пока я не произношу шепотом:

— Зеленый.

Затем Кейдж берет мой рот и толкает свой член глубоко внутрь меня.

Он трахает меня, одной рукой обхватив мой затылок, а другой лаская мою задницу, играя с ней, не надавливая, а просто слегка поглаживая, обводя вокруг.

Ощущения ошеломляющие.

Он – огромный и горячий сверху, его член – огромный и горячий внутри меня, его язык у меня во рту и его пальцы, нежно прощупывающие меня сзади. Я чувствую себя полностью окруженной им. Поглощенной его доминирующей мужественностью. Уничтоженной.

Когда Кейдж начинает говорить со мной по-русски – гортанные, иностранные слова, сексуально рычащие слова мне в ухо... я кончаю. Я больше не могу сдерживаться. Волны удовольствия накатывают на меня с возрастающей скоростью, пока я не начинаю дико брыкаться под ним, простонав его имя.

Кейдж целует меня в горло и приказывает:

— Кончай.

Затем он разрывает это тугое маленькое кольцо мышц между моими ягодицами и толкает свой палец внутрь меня.

Моя кульминация поражает меня, как взрыв.

Я теряюсь в ослепительной белизне тепла и удовольствия, содрогаясь вокруг него. Меня накрывает шум, похожий на завывание ветра в моих ушах. Я слышу, как Кейдж ругается откуда-то издалека, чувствую, как он вздрагивает, слышу его хриплые стоны, но я далеко в космосе, мчусь в бесконечность.

Сверхновая.

Пропала.

Я дикая, необузданная тварь. Я никогда не испытывала такого сильного чувства блаженства и эйфории. Меня ничего не волнует – ни прошлое, ни будущее. Существует только сейчас.

Только он существует, и я существую только для него.

Я наркоман, а он – героин, впрыснутый прямо в мои вены.

Момент растягивается в безвременье. Я живу и умираю тысячу раз, воскресая в его объятиях только для того, чтобы снова потеряться. Я теряю всякое представление о том, кто я есть, и это кажется правильным, как будто, потеряв себя, я наконец-то обнаружила то, что так отчаянно искала:

Значимость.

Эта связь, которая у нас есть прямо сейчас, – единственное, что имеет значение, потому что это единственное, что останется, когда все остальное исчезнет. Ничто ничего не значит, потому что в конце концов все это отпадает.

Кроме этого.

Я знаю, что унесу этот момент с собой в могилу… что бы ни произошло потом.

Когда я прихожу в себя, я плачу.

Мой любовник знает, что делать.

Быстро развязав мои руки, Кейдж тихо шепчет мне нежные слова похвалы и преданности. Он снимает повязку, заворачивает меня в одеяла и заключает в объятия. Кейдж укачивает меня, его руки и ноги обвиваются вокруг моего тела, его тепло и сила служат бальзамом для моего измученного разума.

С ним я чувствую себя в безопасности. В безопасности и под защитой, которые может дать только он.

Когда я засыпаю в его объятиях, измученная, Кейдж остается со мной, пока я снова не просыпаюсь через несколько часов, щурясь от яркого солнечного света, пробивающегося сквозь жалюзи спальни.

— Привет, — бормочет он, улыбаясь мне одними глазами.

— Привет, — шепчу я в ответ, мое сердце расширяется.

— Ты голодна?

— Я бы не отказалась чего-нибудь пожевать. А ты?

— Сожрал бы лошадь.

— У меня лошадь как раз вся вышла. А как насчет блинчиков?

— Звучит фантастически. Все, что удерживает тебя подальше от духовки.

Какое-то время мы улыбаемся друг другу, а потом оба начинаем смеяться.

Проходит немало времени, прежде чем мы перестаем смеяться.

29 Нат

В тот день между мной и Кейджем что-то изменилось.

Мы не говорим об этом, но это есть, – осознание подобно разряду тока, осознание того, что мы вышли за пределы того, чем мы были раньше, на новую, более запретную территорию.

Мы предвосхищаем слова друг друга. Мы заканчиваем предложения друг за друга. Эмоции передаются одним лишь взглядом. Мы проводим неделю между Рождеством и Новым годом вдвоем в моем доме, разговариваем, едим, смотрим старые фильмы и занимаемся любовью.

Это рай.

И, как всякий рай, он имеет свои пределы.

Когда я просыпаюсь холодным снежным утром третьего января, я лежу в постели в объятиях Кейджа. Он уже проснулся и смотрит на меня темным, пристальным взглядом, но в его глазах есть что-то еще, что заставляет мое сердце трепетать.

Я шепчу:

— Ты уезжаешь?

— Вернусь так быстро, как смогу.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему, желая, чтобы это продлилось еще немного. Но слишком быстро Кейдж вылезает из постели и одевается.

Я сажусь на кровати и подтягиваю колени к груди, наблюдая за ним, мои легкие сжимаются. Я знаю, что так будет всегда, и чувствую укол грусти, такой сильный, что у меня перехватывает дыхание. Но когда Кейдж снова поворачивается ко мне, я опускаю взгляд на простыни, чтобы скрыть глаза.

Он тоже не хочет покидать меня. Просто, как дважды два. Заставить его чувствовать себя виноватым не поможет ни одному из нас.

Стоя на краю кровати, он притягивает меня к себе. Я обнимаю Кейджа за талию и кладу голову на его твердый пресс, пока он гладит мои волосы.

— Когда у тебя снова начинаются занятия?

— На следующей неделе.

Жаль, что школьные каникулы не короче, потому что без работы, к которой можно вернуться, я не знаю, что буду делать со всем своим дополнительным временем теперь, когда он уйдет.

Кейдж обхватывает мое лицо ладонями и поворачивает его так, чтобы я смотрела на него. Его глаза затуманены; голос звучит очень мягко.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что даешь мне то, ради чего стоит жить.

Кейдж наклоняется и нежно целует меня в губы. Не говоря больше ни слова, он поворачивается и выходит.

Я сижу на кровати, где он оставил меня, и слушаю, как его шаги удаляются по дому. Входная дверь открывается и закрывается, и он уходит.

Зная, что меня ждет будущее с такими маленькими разбитыми сердцами, как это, я изо всех сил стараюсь не дать волю слезам. Затем я делаю глубокий вдох, сбрасываю одеяло, встаю, расправляю плечи и направляюсь в душ, чтобы начать свой день.

Нет смысла погрязать в страданиях. Это не служит никакой цели и в конце концов ничего не меняет.

Если кто и знает это хорошо, так это я.

~

Я занимаюсь стиркой. Убираю дом сверху донизу. Я быстро прохожу вокруг квартала. К тому времени, как стрелка часов приближается к пяти часам, я чувствую себя лучше, уверенная, что пройдет совсем немного времени, прежде чем Кейдж вернется, и этот кислый маленький узелок в моем животе сможет расслабиться.

Когда звонит мой сотовый, я нахожусь на кухне и наливаю себе бокал вина. Я хватаю телефон с того места, где он заряжается, на столешнице. Когда я вижу номер на дисплее, я вне себя от радости.

— Слоан! Ты жива!

Она смеется.

— Конечно, я жива, динь-а-лин. То, что мы не разговаривали десять дней, не значит, что я лежу где-то в канаве.

— Откуда мне было это знать? Ты позвонила мне не для того, чтобы поздравить с Новым годом. Или уже Рождеством.

Она снова смеется.

— Привет, дырявая башка, познакомься с дырявой башкой. Ты мне тоже не звонила, кстати.

Ухмыляясь, я говорю:

— Я была немного занята.

— О, правда? Расскажи. Твоя матка уже выпала, учитывая то количество ударов, которые ей пришлось принять на себя?

— Сначала ты. Как Ставрос? Где ты сейчас? Африка? Белиз?

Я слышу улыбку в голосе Слоан, когда она отвечает.

— Ближе. Подойди к входной двери.

Я разворачиваюсь и спешу через весь дом, распахиваю входную дверь и вижу, что она стоит на моем крыльце с телефоном у уха и улыбается мне.

Одетая в ослепительно ярко-розовый лыжный костюм в комплекте с белыми сапогами на меховой подкладке и соответствующей меховой белой шапкой, она выглядит так, словно только что вернулась с завоевания золотой медали на зимних Олимпийских играх.

Мы обнимаемся и начинаем смеяться.

— Я скучала по тебе!

Все еще смеясь, Слоан отстраняется.

— Знаю. Это так ужасно быть без меня. Но я уверена, что ты, должно быть, была занята своим жеребцом.

Слоан оглядывает меня, заглядывая в дом через открытую дверь.

Мое лицо вытягивается.

— Он уехал сегодня утром.

Она сухо говорит:

— Не без того, чтобы сначала пометить свою территорию, как я погляжу.

Протянув руку, чтобы коснуться нежного места на моей шее, на которое она смотрит, я краснею.

— Он, гм, иногда немного увлекается.

Слоан лучезарно улыбается мне.

— Конечно, знает, что делать. Ты восхитительна. А теперь открой вино, потому что нам еще многое предстоит наверстать.

— Великие умы мыслят одинаково. Я уже откупорила бутылочку.

Мы заходим внутрь. Когда добираемся до кухни, я беру со стойки еще один бокал и бутылку, и мы садимся за стол. Моджо выходит из гостиной и бросается к ногам Слоан. Через несколько секунд он уже храпит.

Улыбаясь ему сверху вниз, она легонько подталкивает его ботинком.

— Все еще огненный шар, я вижу.

Наливая ей вина, я хихикаю.

— Я орала, чтобы разбудить спящего мертвецким сном Моджо больше недели подряд, и это не сдвинуло его с места. Можно подумать, он вырос в доме с привидениями. Независимо от количества стонов и продолжающейся тряски стен, эта собака спит, как дитя малое.

Слоан поднимает свой бокал ко мне.

— Выпьем за то, чтобы насытиться первоклассной колбасой.

— Ты так безнадежно романтична.

Мы улыбаемся друг другу и пьем.

Когда мы ставим бокалы, Слоан говорит:

— Ты влюбилась.

— Не говори так, будто у меня рак. И вообще, откуда ты знаешь?

— Это написано у тебя на лице, Джульетта. Мафиозный Ромео занимался с тобой сексом на каждой горизонтальной поверхности в этом доме, и теперь ты вся светишься от счастья.

Мое лицо вспыхивает от удовольствия, когда я вспоминаю, как хорошо меня «поимели». И не только на горизонтальных поверхностях.

— А как насчет тебя? Ты влюблена в Ставроса?

Она почти выплевывает вино через ноздри.

— Девочка, серьезно? Как ты думаешь, с кем ты здесь разговариваешь? Мне было безумно скучно после трех дней, проведенных с ним в море. Я никогда не встречала человека, который так сильно беспокоился бы. Это было все равно, что жить с бабушкой. Расхаживание и заламывание рук - две его любимые вещи. Слава богу, им пришлось вернуться в Нью-Йорк на встречу, иначе я бы сиганула за борт.

Мое сердце замирает.

— Нью-Йорк? Встреча?

Она удивлена.

— Кейдж разве не сказал тебе?

— Я не интересовалась.

— Я тоже этого не делала.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Один из моих навыков ниндзя - подслушивание. К тому же, через несколько дней команда Ставроса забыла, что я рядом. Или они решили, что со мной все в порядке, потому что я была с ним. В любом случае я подслушала много вещей, которые, вероятно, не предназначались для моих ушек.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Я наклоняюсь ближе к ней, сжимая свой бокал так сильно, что уверена, что он разобьется.

— Каких?

— Как будто… назревает война.

Мой желудок сжимается.

— О боже. Война - это нехорошо.

— Нет, это определенно так. По-видимому, недавно в Бостоне состоялась большая встреча глав всех семей, и она не закончилась хорошо. Ирландцы были в ярости из-за того, что случилось с их парнями в La Cantina...

— Стоп. Там были ирландцы? Эта встреча была не только с разными семьями в русской мафии?

— Очевидно, там были все семьи. Армяне, итальянцы, мексиканцы, китайцы, ирландцы. — Она пожала плечами. — Все.

Я прокручиваю это в своей голове, как сцену из фильма. Длинный стол, окруженный опасного вида мужчинами в черных пальто и курящих сигары, все с подозрением воззрились друг на друга прищуренными глазами, оружие было взведено под столом.

— Как бы то ни было, все пошло наперекосяк, и ирландцы вытащили стволы. Из того, что мне удалось подслушать, кровавых подробностей было немало.

Я падаю в кресло, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

— Это была встреча в канун Рождества?

— Ага. Откуда ты знаешь?

— Потому что Кейдж появился на моем пороге посреди ночи с пулевым ранением.

Глаза Слоан расширяются.

— Вот дерьмо. С ним все в порядке?

— С ним все в порядке. Я зашила его.

Слоан моргает.

— Что ты сделала?

Я пренебрежительно машу рукой в воздухе.

— Это проще, чем кажется. Вернемся к встрече. Что еще случилось?

— Так что, по-видимому, русские были главными собаками на Восточном побережье в течение десятилетий. Даже несмотря на то, что их лидер Максим провел в тюрьме последние несколько лет, у них самая мощная организация. Все остальные семьи заключили с ними соглашения о доставке своих товаров через порты...

— Товаров?

— Контрабанда. Наркотики. — Она на мгновение замолкает. — Грузы.

С болезненным чувством в животе я понимаю, что она имеет в виду.

— Русские торгуют людьми?

Она отчаянно трясет головой.

— Этим занимаются армяне и китайцы. Русские в основном занимаются распространением оружия и наркотиков.

Мой голос звучит слабо.

— О. Здорово.

— Как бы то ни было, ирландцы обвинили русских в резне в La Cantina. Думаю, уже много лет никто не стрелял друг в друга. Это нарушило какое-то соглашение о перемирии. Кроме того, один из убитых ирландцев был племянником какой-то важной шишки. Поэтому они хотели получить какую-то компенсацию. И их требования не оправдались. К тому времени, когда эта встреча закончилась, повсюду валялись трупы. — Она делает еще глоток вина. — Значит, теперь война.

— А эта предстоящая встреча в Нью-Йорке? Кто ее организовал?

— Твой парень. — Она одаривает меня мягкой улыбкой. — Предполагалось, что встреча произойдет раньше, но он сказал, что это подождет.

Я закрываю глаза и прижимаю руку к бьющемуся сердцу.

Кейдж отложил совещание по планированию войны, чтобы провести каникулы со мной.

Слоан с отвращением выдыхает.

— Знаю. Это тошнотворно романтично. Во всяком случае, это все, что я знаю. Давай напьемся.

Я вскакиваю со стула и начинаю расхаживать перед столом.

Наливая себе еще один бокал вина, Слоан смотрит на меня.

— Ты сейчас выглядишь в точности как Ставрос.

— Как ты можешь быть такой спокойной? Они идут на войну!

— Я сочувствую тебе, детка, из-за Кейджа и всего остального, но между мной и Ставросом все кончено.

Я резко останавливаюсь и смотрю на нее.

— Что произошло?

Слоан смотрит на меня поверх бокала.

— Ты пропустила ту часть, где я сказала, что он наскучил мне до слез? Я порвала с ним. Быть с мужчиной двадцать четыре часа в сутки утомительно.

Слоан снова пожимает плечами и делает еще глоток.

— Расскажи-ка мне подробнее о том, что произошло, когда здесь появилась полиция. Введи меня в курс дела.

Я на мгновение восхищаюсь ее самообладанием.

Менее чем за две недели Слоан участвовала в публичной перестрелке, видела, как погибли четверо мужчин, прилетела в Рим, плавала по Средиземному морю, подслушивала разговоры бандитов-убийц, чтобы получить информацию, и рассталась со своим бойфрендом-миллиардером, и все это без единого скола в ее маникюре или малейшей царапины в ее апломбе.

Она такая классная, что Джеймс Дин позавидовал бы.

Я снова сажусь и начинаю с самого начала, с тех пор как мы виделись в последний раз. Когда я заканчиваю, она качает головой.

— Значит, Крис все еще держит для тебя факел зажженным в ночи. Это проблема.

— Не думаю, что он держит факел.

— Пф-ф. Его факел такой большой, что он мог бы зажечь им весь город.

— Как бы то ни было, Кейдж сказал, что позаботится об этом, так что…

— Так что мы должны ожидать, что скоро увидим некролог Криса в газете.

— Нет! Я сказала Кейджу не причинять ему вреда!

Слоан качает головой, как будто глубоко разочарована во мне.

— Если бы у меня был свой личный убийца, я бы дала ему список людей, которых нужно убить, длиной с мою руку.

Убийца.

Это слово застало меня врасплох. Воспоминание о Крисе, кричащем мне, что прозвище Кейджа - Жнец, всплывает на поверхность, как и образ того красноглазого скелета в капюшоне с косой.

Дрожащими руками я осушила бокал с вином. Для меня невозможно примирить Кейджа, которого я знаю, — страстного, нежного, полного тепла и с большим сердцем — с человеком, который управляет русской мафией.

Во всяком случае, управляет ей в отсутствие своего босса.

Слоан замечает выражение моего лица.

— Детка, ты только что побледнела.

— Я все еще пытаюсь приспособиться к своей новой норме.

— Любовь – та еще сучка, вот почему я никогда не буду иметь с ней ничего общего.

— У жизни есть забавный способ заставить тебя проглотить свои слова, подруга.

Слоан качает головой, улыбаясь.

— На этой планете нет мужчины, который мог бы заставить меня влюбиться в него. Поверь мне, у меня большой опыт работы в этом отделе.

— О, я в курсе. Я также знаю, что твоя пара где-то там. Ты просто еще с ним не встречалась. Но когда эта встреча произойдет, я буду первой, кто попрекнет тебя твоими словами.

Слоан смеется надо мной, явно не веря. Порывшись в кармане в поисках сотового, она говорит:

— Удачи с этим. А пока позволь мне показать тебе фоточки красавчика, которого я встретила по дороге сюда.

Она показывает мне свой телефон. На экране появилось изображение ухмыляющегося загорелого блондина, похожего на молодого Брэда Питта, сидящего на заднем сиденье седана.

— По дороге сюда? Что ты сделала, остановила его на обочине дороги?

— Uber-совместочка. Завтра вечером он приглашает меня на ужин.

Я хихикаю, отчасти от восхищения, отчасти от недоверия.

— Ты даже не даешь телам остыть, прежде чем перейдешь к следующему.

Она поворачивает камеру назад, чтобы видеть экран, и улыбается ему.

— У меня в голове есть номер, который я хочу набрать, чтобы написать об этом в своей автобиографии. Это будет бестселлер. Люди любят жить опосредованно через книги.

— А чем этот зарабатывает на жизнь?

— Какая разница? Ты видела эти ямочки? Я бы хотела прыгнуть в их центр, чтобы утонуть.

— Слоан?

— А?

— Я хочу быть тобой, когда вырасту.

Слоан расплывается в улыбке и подмигивает мне.

— Становись в очередь.

В этот момент Моджо поднимает голову от ноги Слоан и смотрит в темное окно над моей кухонной раковиной.

Он навострил уши.

Вся шерсть на его загривке встает дыбом.

Моджо издает низкий, рокочущий рык и обнажает зубы.

30 Нат

Глядя на Моджо, удивленно приподняв брови, Слоан говорит:

— О, нет, это совсем не странно, собака. Что с тобой не так?

Уставившись в окно, я бормочу:

— Хороший вопрос.

Могла бы поклясться, что видела какое-то движение снаружи, но сейчас слишком темно, чтобы сказать наверняка.

Я встаю из-за стола и выглядываю во двор. За маленьким желтым пятном света из кухонного окна, которое освещает снег в нескольких футах за домом, стоит кромешная тьма.

Кто-то может стоять там, разглядывая меня, и я не смогу его увидеть.

По рукам ползут мурашки.

Я опускаю штору и поворачиваюсь к Слоан. Моджо уже на ногах, но все еще смотрит в окно и рычит.

— Все в порядке, мальчик. Хорошая собачка.

Он скулит, подбегая ко мне, чтобы уткнуться мордой в мою протянутую руку. Затем Моджо садится рядом со мной и прислоняется к моей ноге, тревожно оглядываясь и дрожа.

Слоан говорит:

— С каких это пор он нервничает?

— С никогда.

Мы обмениваемся взглядами.

— Я запру входную дверь. На тебе задняя.

Слоан смотрит на меня так, будто я только что предложила покурить крэка и воткнуть иголки в глазные яблоки.

— Ты не запираешь двери, когда остаешься в доме одна? Ты что же хочешь, чтобы к тебе вломился какой-нибудь сумасшедший и напал на тебя?

— Позволю отчитать себя после того, как мы проверим замки.

Моджо следует за мной, я быстро иду через дом к входной двери. Конечно же, она не заперта — я забыла сделать это после того, как вошла Слоан. Ругая себя, я задвигаю засов. Затем убеждаюсь, что все окна в гостиной заперты.

Я делаю то же самое со спальней и остальной частью дома, переходя из комнаты в комнату, задергивая жалюзи и закрывая шторы там, где я нахожу их открытыми.

Собака все время держится рядом со мной.

Я не могу сказать, кто больше беспокоится, он или я.

Когда я возвращаюсь на кухню, Слоан спокойно откупоривает еще одну бутылку вина.

— И что?

— Твоя задняя дверь была заперта. Я также проверила гараж. Все хорошо. Никаких сумасшедших.

С облегчением я сажусь за стол и почесываю Моджо за ушами. Он кладет морду мне на бедро и смотрит на меня, нахмурив свои мохнатые брови.

— Не волнуйся, приятель. У мамы есть незаряженный дробовик, которым она может размахивать и, вероятно, отпугнуть незваного гостя.

Слоан вытаскивает пробку из бутылки с вином.

— А у тетушки Слоан в ботинке лежит заряженный Магнум 357-го калибра, так что тебе не стоит беспокоиться.

Это заявление меня шокирует.

—  С каких это пор ты носишь оружие в ботинках?

Налив себе еще один бокал вина, Слоан останавливается и смотрит на меня.

— С тех пор, как я отправилась в круиз по Средиземному морю с дюжиной гангстеров.

—  Но они должны были защищать тебя!

Слоан усмехается.

— Никогда не знаешь, когда один из этих идиотов решит, что его честь уязвлена, и начнет палить из всех орудий по всем, кого увидит. К тому же, если кто-то другой, кроме Ставроса, решит поднапрячься, я должна была объяснить ему, почему это не такая уж хорошая идея, на языке, который он поймет. Дуло пистолета, приставленное к яйцам мужчины, дает ему довольно четкое представление о сути моего высказывания.

Слоан... эта девушка просто потрясающая. Я чертовски люблю ее.

— Откуда у тебя пистолет?

Она снова начинает наполнять свой бокал, потом мой.

— Я украла его у Ставроса.

— Украла.

Она корчит рожицу.

— Вряд ли он заметит. У парней повсюду валялось оружие подобно тому, как люди оставляют гостям тарелки с конфетами.

— Ух ты. Должно быть, это был тот еще круиз.

Ее улыбка едва заметная и загадочная. Слоан пододвигает ко мне стул и садится.

— Когда-нибудь я тебе все расскажу. Но прямо сейчас мне нужно услышать грязные подробности о том, что ты делала с этим прекрасным монстром, Кинг-Конгом Кейджем. И начни с секса в попку.

Мои щеки вспыхивают.

— Что заставляет тебя думать, что у нас был секс в задницу?

Мгновение молча рассматривая меня, она наклоняет голову. Ее маленькая улыбка становится шире.

— У тебя это анальное послесвечение.

Какое-то мгновение я пристально смотрю на нее.

— Это даже не важно.

— Нонсенс.

— Ты все выдумываешь! Никто не светится, только потому что у них был анальный секс!

С невозмутимым лицом Слоан говорит:

— Конечно. Это от фосфоресцирующих желез в твоем сфинктере. Как ты думаешь, почему у меня такой красивый цвет лица?

Я смотрю в потолок и вздыхаю.

— Хорошо, хорошо, кайфоломщица. Не рассказывай мне о своем потрясающем анальном сексе. Но тебе придется рассказать мне одну вещь.

— Что?

Положив локти на стол, она наклоняется ближе и понижает голос.

— У него как у коня, верно?

Теперь моя очередь загадочно улыбнуться.

Она возмущенно ахает и хлопает ладонью по столу.

— Ты дуреха! Ты не можешь держать это при себе!

Когда я только потягиваю вино и продолжаю улыбаться, она сердито смотрит на меня.

— Если ты не начнешь говорить, я пристрелю тебя из этого пистолета в моем ботинке. Клянусь, я так и сделаю.

— Нет, не пристрелишь.

— Назови мне хоть одну вескую причину.

— У меня есть твоя фоточка с тех самых пор, как ты впервые надела брекеты, когда тебе было пятнадцать. Помнишь, как это было во время твоего пубертата, когда ты ходила с ирокезом и черной помадой, когда ты хотела убежать и присоединиться к цирку, чтобы стать эмо-клоуном? И экспериментировала с пирсингом на лице? Тогда у тебя тоже были такие милые веснушки.

Слоан решительно говорит:

— Ты же знаешь, что это были прыщи. И это был панк-акробат, а не гребаный эмо-клоун. И ты сказала мне, что выбросила эту фотографию!

Я мечтательно вздыхаю, словно погрузившись в приятные воспоминания.

— Я солгала. Но я уверена, что местная газета с удовольствием поместила бы фотографию третьей участницы конкурса «Мисс Тахо-2014»...

— 2015.

—... в разделе «Образ жизни». Ты такая популярная учительница йоги в этой области. Сколько у тебя сейчас подписчиков в Instagram? Четыре тысячи?

— Сорок тысяч. Что ты знаешь. Ведьма.

— Эй, может быть, они захотят сделать фото До и После! Это всегда весело. Я думаю, что у меня все еще есть куча фотографий с лета между пятым и шестым классами, когда твои родители отправили тебя в лагерь для толстяков.

— Сучонка.

— Я тоже тебя люблю.

Через мгновение она поднимает свой бокал за меня в тосте.

— Отлично. Ты победила. Я просто буду продолжать думать, что у него член длиннее моего предплечья.

Я морщусь.

— Я бы сейчас отлеживалась в больнице.

В этот момент она замечает кольцо на моем пальце и замирает. Слоан смотрит на него так, словно это волосатый тарантул, ползущий по моей руке.

— Что это... такое?

— Кольцо.

— Ни хрена себе! Ты обручилась, не сказав мне?

Я кручу переплетенные золотые ленты на пальце, качая головой.

— Это кольцо обещания, — тихо произношу я.

Изучая выражение моего лица, она прищуривается.

— Было ли это обещание договором о самоубийстве?

Я вздыхаю, вытираю лицо руками, затем делаю большой глоток вина. Моджо решает, что пора снова спать, и сворачивается калачиком под столом.

— Это не обручальное кольцо, потому что мы не можем обручиться. Ему не разрешается жениться ни на ком, кроме тех, о ком скажет ему его босс. — Когда Слоан в шоке открывает рот, я смотрю на столешницу и добавляю с несчастным видом: — Мы также не можем жить вместе. Он не думает, что это безопасно для меня. И мы будем видеться только время от времени, когда он сможет уйти. Как бы часто это ни происходило, похоже, что это будет не очень часто. — Я колеблюсь. — И…

— Боже милостивый, это еще не все?

— Ага. — Я делаю еще один глоток вина, затем тяжело выдыхаю. — Он не может иметь детей. Нет, дело не в этом - он не хочет детей, поэтому ему сделали вазэктомию, когда он был еще молод.

Тишина.

Когда я поднимаю на нее взгляд, Слоан смотрит на меня в таком ступоре, который наступает у нее только тогда, когда она беспокоится обо мне.

— Ты видела свое лицо?

— Я просто надеюсь…

— Что?

Взглянув на свой бокал, Слоан медленно водит пальцем по ободку. Затем она поднимает свой взгляд на меня и тихо говорит:

— Я надеюсь, что он того стоит, детка. Потому что это звучит так, как будто ты многое отдаешь только для того, чтобы оседлать член парня.

— Эй, разве не ты так хотела, чтобы я с ним переспала.

— Да, переспи с ним. А потом двигайся дальше, как нормальный человек.

— Я говорила тебе, что это произойдет! Я говорила тебе, что влюблюсь в него, если пересплю с ним, а ты смеялась надо мной!

— Прости, не знала, что твое сердце находится внутри твоего влагалища.

Я с горечью говорю:

— Мы не можем все быть такими счастливыми, как ты, и иметь осколок льда вместо сердца.

Как только это вылетело у меня изо рта, я сожалею об этом. Я протягиваю руку и сжимаю ладонь Слоан.

— Прости. Я не это имела в виду.

Она сжимает мою руку в ответ, затем вздыхает.

— Ничего страшного. Потому что ты права. Но не думай, что мне повезло, потому что это не так. Я… — Она с трудом подыскивает слово, затем кривит губы. — Дефективная.

— Ты не дефективная.

Затем Слоан в не характерно мрачной для нее манере говорит:

— Мне не хватает той значимой части, которая заставляет людей влюбляться. Я единственная девушка, о которой я когда-либо слышала, которая закатывает глаза слыша песни о любви и ненавидит, когда парни привязываются к ней, и предпочла бы присутствовать на похоронах, а не на свадьбе.

— Это правда, ты в основном такая. Но ты все еще не дефективная. Говорю тебе, ты просто еще не встретила того самого, которого должна встретить.

Слоан смерила меня взглядом.

— А я тебе тут втираю, что не могу влюбиться, если что.

— Ты преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю. Я буквально неспособна на это. Мой мозг так не работает. Это как с математикой. Быстро, ответь: сколько будет девять на двенадцать?

После минутного сильного умственного напряжения я говорю:

— Хорошо, значит, ты не можешь влюбиться.

— Понимаешь? Насколько это удручающе?

—  По крайней мере, ты можешь удвоить количество ингредиентов в рецепте. В последний раз, когда я готовила банановые кексы, мне пришлось позвонить маме, чтобы выяснить, как удвоить две трети чашки муки.

На мгновение мы делим дружеское, подавленное молчание на двоих, затем Слоан оживляется.

— Я знаю, что нам сейчас нужно!

— Если ты сейчас скажешь «член», я за себя не ручаюсь.

Она игнорирует мое замечание.

— Пицца. Никто не может быть грустным, когда он поглощает сырный, мясистый кусочек пиццы.

— Звучит довольно аппетитно.

Изучая мое мрачное выражение лица, Слоан приподнимает брови.

— Ну и дела, не слишком перевозбуждайся. А-то кто теперь из нас эмо-клоун?

— Просто подумала… что, если мы закончим как две раздражительные одинокие старушки, живущие вместе, когда нам исполнится восемьдесят, дерущиеся из-за пульта от телевизора и кричащие соседским детям, чтобы они держались подальше от лужайки? Что, если вся эта история с любовью не должна была бы получиться ни у одной из нас, а в итоге... мы бы стали друг для друга любовью всей жизни?

Она тепло улыбается мне.

— Так и есть. Но не волнуйся, ты уедешь в закат с мафиозным Ромео. Это произойдет, даже если мне самой придется угрожать ему смертью.

Из всех случаев, когда Кейдж, вероятно, сталкивался с перспективой смерти, я не сомневаюсь, что перспектива быть убитым моей лучшей подругой оказалась бы страшнее всего.

Задыхаясь от переполняющих меня чувств, я говорю:

— Я так рада, что ты вернулась.

Поднявшись из-за стола, Слоан направляется к ящику у плиты, где я храню меню блюд на вынос.

— Я тоже. Но ты можешь передумать, когда я закажу пиццу с корочкой из капусты.

— Даже звучит отвратительно.

— С корочкой из цветной капусты.

— Что за приманка и подмена! Это претит самому понятию пиццы. Почему бы не сделать салат, ради всего святого?

— Потому что я ела салат на обед.

— Не сомневаюсь. Твоя зависимость от овощей вышла из-под контроля.

Держа меню в одной руке, другой Слоан набирает номер ресторана.

— То, что родители называли тебя «обезьянкой» все твое детство, оставило на тебе неизгладимый след, сестренка. До сих пор разбираюсь с последствиями.

Я встаю и обнимаю Слоан сзади, кладу голову ей на плечо, пока она заказывает пиццу с капустой и сверху с цветной капустой.

Я знаю, что это будет ужасно.

Но я все равно съем ее.

Кейдж – не единственный, ради кого я делаю что-то смертельно опасное.

Укол в сердце моментально заставляет меня начать скучать по нему так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Пока Слоан зачитывает номер своей кредитной карты в пиццерии, я достаю из кармана телефон и отправляю Кейджу сообщение, затем допиваю свой бокал вина и наливаю еще один, стараясь не думать о том, чем он может быть занят прямо сейчас.

Что бы это ни было, это не связано со мной.

И, вероятно, это что-то не совсем законное.

31 Кейдж

Когда приходит сообщение, я стою посреди холодного склада в Нижнем Ист-Сайде, окруженный девятнадцатью вооруженными до зубов и смертельно опасными русскими.

Надеюсь, это от моей девочки. Мне требуется что-то по-настоящему хорошее сегодня вечером.

Не обращая внимания на звон во внутреннем кармане пальто, я продолжаю.

— Немедленно обрубите все. Ничто не проходит, если это не наше. Порты, границы, входящие рейсы и регулярные перевозки отовсюду и везде. Я хочу, чтобы они почувствовали давление. Сделайте невозможным для них ведение бизнеса. Когда денежные потоки прекратятся, они будут более сговорчивы и назначат новую встречу. Тогда мы пустим молоток в ход. Доведите до сведения всех ваших капитанов и солдат, что мы находимся в состоянии войны. Правила мирного времени отменены.

Я смотрю на каждого парня в этом круге по очереди. Все они смертоносны. Все они преданы. Каждый из них готов убить или умереть, в зависимости от того, что я им прикажу.

Несмотря на то, что приказы исходят от Макса, я тот, кто их отдает. Руки и уста короля, я правлю в его отсутствие.

А правлю я железным кулаком.

— То, что произошло в канун Рождества, – это сигнал к действиям. Наши партнерские отношения с другими семьями шли слишком гладко. Они вконец осмелели. Пришло время напомнить им, кто мы такие и почему мы здесь главные.

Я обращаю свое внимание на одного из парней, стоящих напротив меня. Он крепкий, с бритой головой и шрамом, идущим от левой брови до челюсти. Глава Чикагской братвы, он неизменно предан нам. И не менее злобен.

— Павел, к тебе направляется большая партия скота Асифа. Проследи, чтобы он прибыл вовремя.

Он кивает, ему не нужно объяснять, что коровы, которых он собирается угнать, имеют до ста фунтов кокаина Асифа, тщательно упакованного в их кишечнике.

Я обращаюсь к другому члену круга, пожилому мужчине с длинной бородой, безумными глазами и обесцвеченными зубами. Его настоящее имя Олег, но все называют его Каннибалом из-за его пристрастия вскрывать грудную клетку каждого убитого им человека и откусывать по кусочку их окровавленных сердец.

В лицо его, конечно, так не называют.

Никто из нас не настолько глуп.

— Олег, контейнеры Чжоу прибудут в доки Майами завтра вечером. Полиция должна добраться туда первой.

— Я бы хотел оставить одну из девушек себе.

Мужчины по кругу обмениваются взглядами, но я не отрываю взгляда от развратного лица Олега.

— Нет. Мы не трогаем товар.

— Павел оставит себе кокаин! А что получу я?

— Продолжишь дышать. Только попробуй ослушаться меня, и ты тут же потеряешь это право.

Олег скалит зубы, шипит. Но я знаю, что он хочет остаться главой семьи Майами больше, чем иметь при себе одну из похищенных девушек в контейнере, так что у нас не будет проблем. Я продолжаю.

— Иван, у Родригеса дюжина наркокурьеров на рейсе в Лос-Анджелес из Мехико. Я расскажу тебе подробности. Забери их, как только они пройдут таможню.

— А после того, как мы извлечем продукт?

Он хочет знать, что делать с телами.

— Убедись, что Родригес увидит своих мертвых наркокурьеров в вечерних новостях.

Все хихикают. Им не только нравится идея разозлить высокомерного главу картеля Синалоа, но и не терпится увидеть, какое гротескное зрелище устроит Иван с телами.

В этом отношении у него репутация творческого человека.

— Александр.

— Да, Пахан?

Я замолкаю, застигнутый врасплох этим почтительным обращением.

Все остальные тоже удивлены, стоят, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая друг на друга, ожидая, как я отреагирую на это обращение.

Однако выбора нет. Пока Макс жив, я не Пахан, «большой босс». Именно поэтому он и провоцирует.

Я ясно дам понять, что я не предан нашему лидеру и намерен сам занять трон, если среагирую на ошибку Александра.

Если только это не было ошибкой.

Может быть, это было своеобразной проверкой.

И, возможно, эту проверку мне устроил тот, кто гораздо умнее Александра.

Мой взгляд леденеет, а тон смертельно мягкий, когда я говорю:

— На колени.

Александр не колеблется.

В шелковом костюме за пять тысяч долларов, туфлях ручной работы и пальто, сшитом из шерсти детенышей тибетских антилоп, он молча опускается на колени на холодный цементный пол склада.

Затем Александр ждет вместе со всеми остальными. Облака пара от его дыхания белеют в холодном ночном воздухе.

— Выверни карманы.

Александр сглатывает. Порывшись в карманах пальто, он достает сотовый телефон и сложенную пачку стодолларовых купюр. Он бросает их на пол, затем лезет в карман пиджака. Вскоре пистолет, складной нож, шариковая ручка и маленькая расческа летят вслед за деньгами и телефоном на пол.

Последнее, что Александр достает, – это плоскогубцы.

Он собирается бросить и их в импровизированную кучу вещей, но я останавливаю его:

— Постой.

Александр замирает. Он бросает на меня горящий взгляд.

Я вижу страх в его глазах, но также и смирение.

Он уже знает, о чем я его попрошу.

— Один из передних. И не вздумай его реставрировать. Я хочу, чтобы твое неуважение к Максиму видели все.

Александр выдыхает. Он смотрит на плоскогубцы в своей руке, затем зажимает металлические зубцы вокруг одного из своих передних коренных зубов и вырывает его.

Это длительный, кровавый процесс. Остальные парни наблюдают за происходящим с разной степенью скуки и интереса. Павел смотрит на часы. Олег облизывает губы. Когда все закончилось, Александр тяжело дышал, а костюм у него на груди был пропитан кровью.

Я жестом приказываю ему встать.

Он так и делает, сплевывая кровь на пол.

— Как я и говорил. Через два дня в порт Хьюстона прибудет грузовое судно, набитое АК и боеприпасами нашего армянского друга, господина Курдяна. Оружие отправится на поезд, направляющийся в Бойсе. Пустить поезд под откос. Чем сильнее будет взрыв, тем лучше.

Александр кивает: Его лицо бледное, и он весь в поту, но он не издает ни звука боли или каким-либо образом не проявляет неповиновения.

Обычно это доставляло бы мне удовольствие. Сейчас это просто утомляет меня.

После того, как я провел неделю в объятиях Натали, жизнь, которую я здесь веду, кажется мне кислой.

Я раздаю оставшимся инструкции. Когда с этим покончено, я их распускаю. Они исчезают в тени склада, возвращаясь к своим семьям и территориям, разбросанным по США.

Я распускаю всех, но оставляю подле себя одного.

Михаил – самый молодой член руководства Братвы, а также один из самых агрессивных и амбициозных ее представителей. Он был заместителем главы семьи Бостона, но был повышен в должности в прошлом году, когда его босса убили.

Положив руку на плечо Михаила, я говорю:

— Мне нужна твоя помощь.

Я вижу удивление в его глазах. Удивление же быстро сменяется гордостью.

— Благодарю за доверие. Что угодно.

— Я обнаружил несанкционированную операцию по онлайн-казино на Озере Тахо. Они – одни из наших, но не платят десятину.

— Что я должен сделать?

Я жестом приглашаю Ставроса выйти оттуда, где он ждал возле двери. Он нерешительно подходит, заламывая руки.

— Получи отчет об общей выручке, начиная с тех пор, как они начали работать. Они должны половину Максиму. Пусть пришлют мне ее не позднее понедельника на следующей неделе. Затем поставь их в ежемесячный график в двадцать процентов вперед.

— А если они не смогут найти деньги?

Я колеблюсь. Все было бы намного проще, если бы Ставрос не был связан с подругой Натали.

Если бы это было так, и он не смог бы предъявить деньги, я бы отрезал ему пальцы на руках и ногах за каждый день задержки, пока он этого не сделает.

А если это продлится десять дней, я начну отсекать другие вещи.

— Не волнуйся об этом сейчас. Просто убедись, что он понимает, каковы будут последствия, если он снова облажается.

Не то чтобы он уже не знал, но никогда не помешает подчеркнуть эти вещи.

Я отправляю Михаила на встречу со Ставросом. Затем я выхожу со склада к машине, ожидающей меня снаружи. Как только я сажусь в «бентли», я достаю свой сотовый телефон.

«Уже скучаю по тебе. Целую, обнимаю».

Мое желание исполнилось: сообщение от Натали.

В моей голове мелькает образ ее улыбающегося лица. Затем всплывает другой образ, воспоминание о ней, обнаженной и раскрасневшейся подо мной, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами, синяк от моего жадного рта темнеет пятном на ее стройной шее.

Стальная лента обвивается вокруг моего сердца. Тяжело вздохнув, я бормочу:

— Я тоже скучаю по тебе, детка.

Пока мой водитель выводит машину с пустынной парковки на главную улицу, я набираю ее номер, нетерпеливо ожидая, когда Натали возьмет трубку.

На третьем гудке она ее берет.

— Привет!

Похоже, она рада меня слышать. Удавка затягивается.

— Слышал, ты скучаешь по мне.

— Здесь странно скучно без властного русского, выкрикивающего мне приказы. Предлагаю тебе разобраться с этим.

— Тебе нравится, когда я отдаю тебе приказы.

— Только когда мы в постели.

Я представляю Натали с завязанными глазами и руками, сосущей мой член и покачивающей бедрами, когда я скольжу вибратором в ее мокрую киску и выхожу из нее, и почти издаю стон вслух от желания.

Мой голос падает.

— Готов отдать вам несколько приказов прямо сейчас. Ложись в постель.

Она смеется, затаив дыхание.

— Я бы так и сделала, но Слоан здесь. Это может быть неловко.

— Она вернулась из поездки.

— Ага. Она порвала со Ставросом… но ты, наверное, уже в курсе.

Я этого не знал, но теперь рад, что знаю. Все станет проще, если он не найдет денег для Макса.

— У тебя девичник?

— Мы заказали пиццу. Откупорили пару бутылок вина. Так что да, я думаю, это означает, что у нас будет девичник. Что ты собираешься делать сегодня вечером?

Я провожу рукой по волосам, откидываю голову на подголовник и закрываю глаза. Мой голос мягок, я говорю:

— Жаль, что я не зарылся лицом между твоих сладких бедер.

Натали, должно быть, слышит тоску в моем тоне, всю тоску и отчаянную потребность, потому что ее голос становится обеспокоенным.

— Ты в порядке?

Я отвечаю честно.

— Нет.

Натали повышает голос.

— Что стряслось?

— Я кое-что оставил в Калифорнии.

— Что?

— Мое сердце, детка. Мое холодное, мертвое, никчемное сердце, которое даже не билось до того, как я встретил тебя.

Наступает пауза, затем Натали шепчет:

— Я влюблена в тебя.

Теперь я действительно издаю стон вслух.

Она только что выпустила стрелу мне прямо в грудь. Я, блядь, убит.

— Я не говорила этого, когда ты был здесь, потому что… ну, в основном потому, что ты мне так сказал. Требовательно, на самом деле. Ты же в курсе, как ты добиваешься…

— Повтори еще раз.

Ее смех мягкий и теплый.

— Видишь? Такой требовательный.

— Пожалуйста. Пожалуйста, повтори это еще раз.

Натали, должно быть, слышит боль в моем голосе, потому что весь смех и поддразнивание исчезают, когда она говорит дальше. Ее голос торжественен и тих.

— Я люблю тебя, Кейдж. Я люблю тебя. Безнадежно. Я думала, что раньше знала, что значит быть влюбленной, но до тебя я этого точно никогда не знала. Как будто свет гаснет, когда ты выходишь из дома. Как будто мои легкие работают только тогда, когда ты со мной. Вообще-то, я… немного растеряна. Я не знаю, как с этим справиться. Все, чего я хочу, - это быть с тобой все время… — После короткой паузы Натали снова берет трубку, в ее голосе слышится раскаяние. — Прости. Все дело в вине. Клянусь, я не хотела, чтобы это было так... так…

— Отлично, — рычу я, мое горло сжимается так же, как и грудь.

Это никогда не сработает.

Я не могу быть вдали от Натали. Я не могу сосредоточиться. В моей голове нет ничего, кроме Натали, когда она должна быть сосредоточена на всем остальном. Я веду своих людей на войну, и мне все равно, что произойдет.

Ничто больше для меня не имеет значения.

Кроме Натали.

Женщина, которая заплатит своей жизнью, если два наших мира когда-нибудь столкнутся.

Женщина, чья сладкая любовь превратится в жгучую ненависть, если она обнаружит, какой я двуличный.

Женщина, с которой я не могу жить, но и без которой я не могу жить.

На мгновение мы замолкаем, пока она мягко не произносит:

— Оно будет здесь, ждать тебя. Твое сердце, я имею в виду. Я позабочусь о нем, пока тебя не будет. Но ты должен сделать мне одолжение.

— Просто скажи.

— Ты должен позаботиться о моем, потому что ты взял его с собой, когда уходил.

Придя в себя, я бормочу:

— Я буду рядом, как только смогу. Повтори снова, что любишь меня.

Я слышу улыбку в голосе Натали, когда она отвечает.

— Я люблю тебя, властный человек. Теперь ты - моя жизнь. Возвращайся ко мне поскорее.

Я должен отключиться, не отвечая.

Просто не могу.

Потому что впервые с тех пор, как я был еще мальчишкой, я борюсь с тем, чтобы не расплакаться.

32 Нат

После той ночи проходит три дня, и я не получаю от него вестей. Я хочу позвонить, но продолжаю останавливать себя на середине набора его номера.

Кейдж идет на войну, сурово напоминаю я себе. Этот человек занят.

На четвертый день я получаю от него короткое сообщение: «Ты снилась мне прошлой ночью».

Когда я пишу ему ответное сообщение с вопросом, о чем был сон, Кейдж не отвечает.

К шестому дню я не перестаю думать.

Кейдж мертв. В него стреляли. Зарезали. Отравлен. Его схватила полиция или ФБР. Что-то пошло ужасно не так, и я никогда не узнаю, что именно, я просто останусь без ответов и без возможности узнать, что с ним случилось.

Это чувство до жути знакомо.

И все же я ничего не слышу.

И при этом все еще жду.

Занятия в школе снова начинаются. Преподавание - это долгожданное облегчение от мании, которая овладевает мной, когда я остаюсь дома одна. В середине второй недели отсутствия контакта с Кейджем я начинаю исступленно рисовать, производя за три дня больше работ, чем за весь год.

К середине января я сойду с ума.

— Просто позвони ему, детка. Это просто смешно.

Я в постели, разговариваю по телефону со Слоан. Сейчас десять часов вечера. Я знаю, что больше не засну, потому что не спала с тех пор, как он ушел.

— Мне уже слишком поздно звонить. В Нью-Йорке сейчас час ночи.

— Ты идиотка.

— Я не хочу его беспокоить. У него уйма дел.

— Ты круглая идиотка.

Я скулю:

— Почему он сам мне не позвонит? Я сказала ему, что люблю его, а он стал таким странным и больше не звонил мне с тех пор!

— Я знаю, ты на самом деле не веришь, что он не звонил тебе, потому что ты сказала ему, что любишь его.

Мой выдох представляет собой огромный, подавленный порыв воздуха.

— Нет. Я не верю.

— Так в чем же настоящая проблема?

Я сглатываю, уставившись в потолок, боясь произнести это вслух.

— В основном... дежавю.

— А?

Слоан делает паузу.

— О. Класс, тебе бы стоило позвонить ему и сказать об этом прямо сейчас. Я уверена, что он понятия не имеет, потому что мужчины невежественны, но тебе не нужно снова переживать свое прошлое. Это жестоко. Позвони ему прямо сейчас и скажи об этом.

— Серьезно?

— Ага. Я вешаю трубку. Перезвони мне после разговора с ним, особенно, если он будет эпически пресмыкаться.

Слоан отключается, оставляя меня наедине с моей совестью.

Кейдж никогда не говорил, что я не должна звонить ему, когда он в отъезде, но я не хочу быть такой девушкой. Приставучей, неуверенной в себе, испытывающей потребность в нем девушкой.

У меня не так уж много потребностей, но у меня есть гордость.

Правда, по-видимому, у меня ее нет, потому что после того, как я повесила трубку, поговорив со Слоан, требуется всего десять секунд внутренних пререканий с самой собой, прежде чем набираю его номер.

Телефон звонит. Снова звонит. На третьем гудке я резко выпрямляюсь в постели, мое сердце колотится.

Потому что я слышу звон на линии, а также эхо звонка его телефона, доносящееся откуда-то из моего дома.

Я даже не успеваю встать на ноги, как Кейдж врывается в дверь моей спальни и хватает меня.

Мы падаем на кровать, безумно целуясь.

Кейдж так же неистовствует, как и я, пожирая мой рот и сжимая меня повсюду, его руки грубые и жадные. Я дергаю его за волосы и обвиваю ногами его талию. Кейдж наваливается на меня всем своим весом, прижимая к матрасу, и стонет мне в рот.

Я горю огнем. Эйфория. Опьяненная облегчением, похотью и чистым удовольствием от Кейджа, его огромного, твердого тела и теплого, пряного запаха. Его вкуса. Тихих звуков, которые Кейдж издает. Его ненасытная потребность во мне, как явно то, что он не может насытиться мной.

На мне ночная рубашка. Кейдж срывает ее.

Мои кружевные трусики разорваны надвое и отброшены.

Кейдж подтаскивает меня к краю кровати, падает на колени, раздвигает мои ноги и поедает меня, словно изголодавшийся зверь, издает отчаянные низкие горловые звуки.

Вздохнув с облегчением, я погружаю руки в густые волосы Кейджа и прижимаюсь бедрами к его лицу.

Кейдж хлопает меня по бедру. Я издаю стон в знак одобрения. Он щиплет разгоряченную плоть, затем снова шлепает по ней, сильнее. Покачивание моих бедер становится бешеным. Выгнув спину, я выкрикиваю его имя.

Кейдж резко переворачивает меня на живот, кладет руку на середину моей спины и начинает шлепать меня по заднице.

Извергая неразборчивый поток русских слов, он шлепает меня, пока моя задница не начинает гореть, моя киска пульсирует, и я отчаянно прижимаюсь бедрами к кровати.

Когда я нахожусь на грани оргазма, Кейдж переворачивает меня на спину, подтягивает в сидячее положение, расстегивает молнию на джинсах, сжимает в кулаке свою эрекцию и берет меня за горло.

Он не произносит ни слова. Ему и не нужно.

Я обхватываю обеими руками его член и облизываю губы.

Когда его твердый член скользит мне в рот, Кейдж издает облегченный стон.

Это рваный, отчаянный звук, наполненный эмоциями, в которых сквозит боль. Он стоит, расставив ноги, на краю кровати и трахает мой рот, одной рукой вцепившись мне в волосы, а другой сжимая мою шею.

— Ya tebya lyublyu. Ty nuzhnah mne. Ty moy.(Я тебя люблю. Ты нужна мне. Ты моя.)

Его слова - резкий скрежет в тихой комнате. Я не знаю точно, что они значат, но смысл мне их ясен.

Мне не нужен переводчик, чтобы услышать, что говорит его сердце.

Затем Кейдж вырывается из моего рта и снова толкает меня обратно на матрас, срывая с себя рубашку и отбрасывая ее. Он сбрасывает ботинки, срывает джинсы и трусы и падает на меня, тяжело дыша.

— Я не могу сдерживаться.

— Я убью тебя, если ты попытаешься.

Кейдж прижимается своим ртом к моему и глубоко проникает в меня.

Мы стонем вместе. Наши тела содрогаются в унисон. Мы на мгновение останавливаемся, чтобы насладиться этим чувством.

Когда я открываю глаза, Кейдж смотрит на меня с таким желанием и обожанием, что у меня перехватывает дыхание.

Он обхватывает мое лицо своей огромной ладонью и хрипло говорит:

— Каждый день, когда я без тебя, я умираю.

Я произношу его имя, изо всех сил стараясь не утонуть под волной эмоций, захлестывающих меня.

— Ты разрушил меня. Погубил меня. Я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя.

Я делаю прерывистый вдох. Кейдж сгибает бедра, слегка отстраняясь, затем снова толкается внутрь меня. Он начинает трахать меня жесткими, неглубокими толчками.

— Скажи мне то, что я хочу услышать.

Я шепчу:

— Я твоя. Я влюблена в тебя. Мое сердце принадлежит тебе полностью.

Кейдж прикрывает веки. Облизывает губы. Я могу сказать, что он хочет большего.

— Я тоже не могу думать ни о чем, кроме тебя. Все серое, когда тебя нет здесь рядом со мной. Ты - единственный цвет в моей жизни.

Кейдж снова целует меня, отчаянно. Он ускоряет темп и силу толчков. Изголовье кровати ударяется о стену.

Когда я дрожу и стону, близкая к кульминации, он прижимается ртом к моему уху.

Сквозь стиснутые зубы он говорит:

— Ты снова превратила этого монстра в мужчину, моя прекрасная девочка. А теперь, черт тебя возьми, кончи для меня.

Кейдж сосет один из моих ноющих сосков, и я немедленно подчиняюсь ему.

Извиваясь вокруг Кейджа, я выкрикиваю его имя.

Кряхтя и взбрыкивая, он трахает меня прямо во время моего оргазма. Затем Кейдж достигает кульминации, дергаясь на мне, изливаясь внутрь меня, кусая меня за шею и дергая за волосы.

После этого мы лежим вместе, тяжело дыша, наши груди прижаты друг к другу. Его сердце бьется так же бешено, как и мое. Время от времени мое тело сотрясают отголоски нахлынувшего оргазма, проявляющиеся в виде сокращений глубоко внутри моего естества. Это заставляет его тихо постанывать от удовольствия.

Затем Кейдж приподнимается на локтях и целует меня.

Это медленный поцелуй. До боли нежный. Он отдает мне всю свою преданность и потребность в этом поцелуе, затем опускает лоб на мое плечо и выдыхает.

Мне больно. Моя задница болит. Как и моя шея, в которую он меня укусил.

И я так чертовски счастлива, что могу летать.

Кейдж отстраняется от меня с тихим стоном, затем переворачивает нас. Лежа на спине, он обнимает меня своими большими руками и крепко прижимает к себе, целуя в висок и вздыхая.

Я шепчу:

— С возвращением.

Его смешок потрясает меня. Кейдж проводит рукой по моей спине к заднице, нежно поглаживая ее изгиб.

— Мне стоит намазать персик кремом.

Хмурясь в темноту, я говорю:

— Это кодовое слово для чего-то грязного?

Он снова хихикает.

— Нет. Я имел в виду, что должен положить что-нибудь успокаивающее на твою бедную задницу. Я был слишком строг с тобой.

Я прижимаюсь к нему ближе, довольно вдыхая запах на его шее.

— Мне очень понравилось.

Он бормочет:

— Знаю, детка. Мне тоже.

Некоторое время мы молчим, пока я не вспоминаю, о чем говорила со Слоан перед тем, как он ворвался в дверь.

— Гм. Мне нужно попросить тебя об одолжении.

Кейдж ласкал мою кожу, но его рука резко остановилась.

— Каком?

— Когда тебя здесь нет… Я не знаю, как это сказать, чтобы не прозвучало так, будто я жалуюсь.

— Все равно скажи.

Я тяжело выдыхаю.

— Отлично. Дело в том, что когда я не получаю от тебя вестей по нескольку дней подряд, я волнуюсь. Ты живешь опасной жизнью. У меня нет возможности узнать оперативно, если ты… если с тобой что-то случилось. А если и так, я никогда не узнаю. Это было бы похоже на…

Когда я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями, Кейдж просто говорит:

— Историю с твоим женихом.

Конечно, он знал. Кейдж всегда знает, что я чувствую. Я зажмуриваюсь, эмоции переполняют мою грудь.

— Обещаю, что с этого момента буду докладывать на базу каждый день.

Пряча лицо у него на шее, я шепчу:

— Я не хочу быть занозой в заднице.

— Нет, прости. Это моя вина. Я должен был понять, как тебе будет тяжело. То, что ты не знаешь, что со мной, напомнит тебе о том, что с ним произошло.

Кейдж сглатывает и крепче обнимает меня. Когда он снова заговаривает, его голос хриплый.

— Скажи, что ты меня прощаешь.

— Тут нечего прощать.

Я могу точно сказать, что его разум мчится со скоростью миллион миль в час, что рот его полнится невысказанными словами, борющимися за то, чтобы вырваться, но после долгой, напряженной паузы все, что он произносит, это:

— Есть что.

Тон Кейджа такой мрачный и леденящий, что это пугает меня. Моя интуиция гудит, посылая холодное покалывание по спине.

— Есть ли?

Кейдж молчит так долго, что я начинаю задыхаться. Все ужасные вещи, которые он мог бы сделать и которые потребовали бы моего прощения, мелькают в моей голове.

И в каждом из них замешана другая женщина.

Я поднимаю голову и смотрю на его профиль. Он смотрит в потолок, его челюсть напрягается.

— Кейдж?

Он поворачивает голову и встречается со мной взглядом. Выражение его лица невозможно прочитать. Голос Кейджа хриплый, когда он говорит:

— Я делал ужасные вещи, Натали. Вещи, которые я никогда не смогу исправить. Вещи, за которые ты возненавидела бы меня, если бы узнала обо всех них.

Мое сердце колотится в панике, я пытаюсь скатиться с него. Кейдж мне не позволяет. Его руки - тиски.

Дрожащим голосом я говорю:

— Есть еще кое-кто. Ты это хочешь мне сказать?

— Нет.

— Ты уверен? Потому что это звучит как…

— Я принадлежу тебе до самой моей смерти, — перебивает Кейдж, его голос тверд. — Ты носишь мое кольцо. Ты владеешь моим сердцем. Никогда не сомневайся в этом.

Я изучаю выражение его лица. Убедившись, что Кейдж говорит правду, я немного расслабляюсь. Но все же. Что он говорит?

Поколебавшись, я говорю:

— Не хочешь рассказать мне о том, что ты сделал?

— Черт, нет. — Кейдж закрывает глаза и издает тихий, жесткий смешок. — И именно это делает меня таким эгоистичным ублюдком.

— Прости, но я в замешательстве. Похоже, ты действительно хочешь мне что-то рассказать.

Кейдж делает глубокий вдох, его грудь поднимается. Он выдыхает. Когда Кейдж снова заговаривает, кажется, что со мной разговаривает столетний старик.

— Забудь об этом.

Леденящая боль ужаса пронзает мою грудь, оставляя дыру там, где раньше было мое сердце. Тихим, сдавленным голосом я говорю:

— О боже. Твой босс нашел тебе жену. Ты женишься.

Его глаза распахиваются. Кейдж в ужасе смотрит на меня.

— Нет! Натали, нет. Клянусь тебе. Господи, прости, детка. Это совсем не то, о чем я говорю.

Кейдж целует меня, крепко, держа мою челюсть и затылок, пока я лежу на нем, вся дрожа. Затем он переворачивает меня и перекидывает одну тяжелую ногу через обе мои.

— Послушай меня сейчас, — настойчиво говорит он, глядя мне в глаза. — Если это когда-нибудь случится, если он когда-нибудь придет ко мне с этим приказом, я этого не сделаю. Я ослушаюсь его. Я никогда не буду ни с кем, кроме тебя.

Изо всех сил стараясь не заплакать, я говорю:

— Но ты дал обет. Ты сказал мне, что тебе придется…

— Я скорее убью Макса, чем предам тебя. Я сожгу всю его империю дотла, прежде чем повернусь спиной к женщине, которую люблю.

Эта фраза ударяет меня в грудь, как сокрушительный мяч.

Я лежу, затаив дыхание, глядя на его суровое красивое лицо, понимая по его убийственному тону и свирепому взгляду, что то, что он только что сказал, - правда.

Я его королева... и он убил бы своего собственного короля ради меня.

Но, возможно, это не случайное заявление.

Может быть, это план.

Положив руки по обе стороны от его лица, я горячо говорю:

— Не делай глупостей. Не делай ничего, что может тебя убить.

Кейдж издает короткий мешок.

— Каждая минута моей жизни может привести к тому, что меня убьют.

— Ты знаешь, о чем я говорю, Кейдж. Не рискуй своей жизнью ради меня.

Глаза сверкают в темноте, он пристально смотрит на меня, пока медленно не качает головой.

— Я уже рискую, детка. Уже.

33 Нат

Прошло несколько часов, прежде чем я заснула.

Я лежу в темноте в сильных руках Кейджа, слушая его глубокое, ровное дыхание, прижавшись к нему, в тепле и безопасности. Он лежит на боку, закинув на меня одну руку и одну ногу, защищая меня даже во сне.

Кейдж заставил меня встать рядом с кроватью, затем нежно втирал лосьон в каждую из моих ягодиц. Потом он принес мне аспирин и стакан воды и заставил меня выпить. Кейдж поморщился, увидев отметину, которую оставил на моей шее, но его брови разгладились, когда я солгала и сказала, что совсем ее не чувствую.

Затем Кейдж потянул меня на кровать рядом с собой и мгновенно погрузился в глубокий сон.

Кейдж уже несколько часов не пошевелил ни единым мускулом.

Интересно, когда он в последний раз спал?

Мне также интересно, как эта трагедия, которую мы готовим, дойдет до конца.

Это неизбежно. В глубине души я знаю, что мы – корабль без руля с порванными парусами в открытом море, направляющийся прямо к предательскому рифу, заполненному плотоядными акулами и острыми, как бритва, камнями.

Я чувствую это. Грядет что-то плохое.

В нашу сторону надвигается буря.

Когда я пытаюсь выскользнуть из постели, Кейдж мгновенно просыпается в состоянии повышенной готовности. Его тон резок.

— С тобой все в порядке?

— Полегче, тигр. Мне нужно в туалет.

Кейдж откидывается на подушки, проводит рукой по лицу, зевает.

— Возвращайся скорее.

Я иду в ванную и возвращаюсь в постель, забираюсь под одеяло рядом с ним, ложусь на бок. Кейдж притягивает меня ближе, обнимает сзади и утыкается носом в мои волосы.

Тыча меня в задницу, его эрекция вскоре дает о себе знать. Но он игнорирует это, предпочитая вместо этого обнимать меня.

Я шепчу в темноту:

— Мне нужно, чтобы ты связал меня. — Кейдж замирает. — Мне нужно…

Я сглатываю, охваченная внезапным чувством страха. Я знаю, что он может избавить меня от страха, хотя бы на короткое время.

— Вырви меня из моих мыслей. Свяжи меня, как раньше, и…

Его голос низкий и грубый.

— И что?

Я шепчу:

— Заставь меня забыть обо всем.

Кейдж все еще лежит позади меня. Тихо и неподвижно. Только его учащенное дыхание говорит о том, как мои слова повлияли на него. Это и его эрекция, которая превратилась в стальной прут.

Кейдж наклоняется ближе и жарко выдыхает мне в ухо:

— Разреши трахнуть твою сладкую задницу.

Больше он не произносит ни слова. Кейдж не двигается. Он просто ждет, пока я решу.

Мой голос едва слышен, когда я говорю:

— Зеленый.

Теперь его дыхание становится тяжелым. Волосы у меня на шее встают дыбом. Он проводит рукой по моей руке к плечу, затем обратно к запястью, обхватывая его пальцами.

У него дрожат руки.

Его губы все еще рядом с моим ухом, когда Кейдж говорит:

— Я никогда не встречал никого, кем бы мне хотелось обладать так, как тобой. Я не понимаю этого, этой одержимости. Ради тебя, ради одного твоего вкуса, я готов умереть. Я бы отказался от всего. С первого дня нашей встречи я принадлежал тебе.

Я закрываю глаза. Одинокая слеза выскальзывает из уголка и скользит по переносице.

— Скажи, что ты моя.

Я шепчу:

— Ты же знаешь, что это так. Навсегда.

Кейдж выдыхает, прижимается нежнейшим поцелуем к моему плечу, затем толкает меня на живот.

Я лежу, дрожа, на кровати, зажмурив глаза, когда он встает, включает лампу и открывает ящики комода. Кейдж также открывает ящик прикроватного столика, и матрас прогибается под его весом.

Он связывает мои запястья вместе, привязывая их к изголовью кровати моими чулками, как в прошлый раз, но не закрывает мне глаза шарфом.

Читая мои мысли, он говорит:

— Мне нужно видеть твое лицо.

Я слышу всплеск жидкости, затем его рука скользит между моих ног. Она скользкая от смазки. Он проходится вокруг моей расщелины, скользя пальцами по моему клитору и внутри меня, пока я лежу неподвижно, тяжело дыша.

Кейдж скользит пальцами между моими ягодицами и смазывает меня там тоже, о, так нежно.

Жужжание вибратора заставляет меня испуганно втянуть воздух. Затем его голос звучит темным, пьянящим тоном приказа.

— Используй цвета, Натали.

Кейдж прижимает вибратор к моему клитору.

Все мои мышцы напряглись. Я натягиваю сдерживающие меня путы. Это автоматический рефлекс, и он заставляет Кейджа рычать от удовольствия.

— Какая красивая задница. Боже, посмотри на себя.

Кейдж проводит рукой по изгибу обеих моих ягодиц. Другая рука работает вибратором у меня между ног.

Я начинаю потеть.

Когда Кейдж вводит вибратор в меня, я издаю стон.

Затем его палец пробивает смазанное кольцо мышц у меня за спиной, и я стону громче, содрогаясь.

— Цвет, — требует Кейдж.

— Зеленый.

Он двигает пальцем и вибратором вместе на одной и той же медленной скорости, нажимая глубже с каждым проходом, пока он не погружается по костяшки пальцев, и я начинаю нетерпеливо прижиматься к его руке.

Он шепчет:

— Такая тугая. Такая жаркая. Черт возьми.

Я натягиваю путы снова, выгибая спину. Теперь я задыхаюсь, шире раздвигая бедра.

Наблюдая за мной, Кейдж одобрительно стонет.

Он вдавливает палец до упора. В моей киске он работает вибратором. Мой клитор набух и пульсирует. Мои бедра берут верх и начинают медленное, ритмичное вращение.

Встав на колени между моих раздвинутых ног, Кейдж говорит срывающимся голосом:

— Сначала будет больно. Дыши. Постарайся не напрягаться. Я буду двигаться медленно. Если тебе это нужно, я остановлюсь.

Все еще двигая бедрами против его вторгающегося пальца и вибратора, я шепчу:

— Зеленый.

Кейдж медленно убирает палец, опускается ко мне и подтягивает одно из моих колен еще выше на матрасе, полностью раскрывая меня для него.

Затем что-то гораздо большее, чем его палец, толкается в мой вход.

Я задыхаюсь и напрягаюсь, но он не просовывает свой член внутрь. Кейдж дает мне время на обдумывание, поглаживая головку своего члена вверх и вниз, направляя ее туда, куда он хочет вторгнуться.

— Дыши, детка, — шепчет он, лаская меня. — Впусти меня.

Мое сердце бьется так быстро, что я не могу отдышаться. Я пытаюсь делать глубокие, ровные вдохи, но в итоге просто задыхаюсь. Мои соски тверды, а клитор изысканно чувствителен, возбужденный вибратором и головокружительными ощущениями спереди и сзади.

Я говорю:

— Зеленый. Сделай это.

Легкий толчок бедрами, и Кейдж уже внутри.

И он огромный.

И, о боже, это и правда больно.

Я напрягаюсь, задыхаясь. Моя голова отрывается от подушки, и моя задница сжимается от внезапного огромного захватчика.

Сквозь стиснутые зубы Кейдж говорит:

— Цвет.

— Желтый. Черт! Желтый.

— Дыши, Натали.

Кейдж снова прижимает вибратор к моему клитору.

Я дрожу так сильно, что кровать трясется. Мое тело не может решить, что оно чувствует больше: удовольствие от вибратора или боль от головки огромного члена Кейджа.

Но через мгновение удовольствие становится сильнее, и я опускаю голову на подушку и стону.

Кейдж начинает говорить со мной по-русски.

Звук его слов смешивается с электронным гудением секс-игрушки и ревом океана, бьющегося в моих ушах. В моей голове звучит симфония, подчеркивающая кинематографическую волну ощущений в моем теле. Я вся в пульсирующих огнях и ярких цветах, сумасшедших карнавальных аттракционах и светящихся неоновых вывесках.

Затем Кейдж снова вставляет вибратор в мою киску, и я становлюсь ракетным кораблем, взлетающим на Луну. Я приподнимаю задницу и выдыхаю огромный, сдерживаемый вздох, расслабляясь в своих путах.

— Черт, да, детка, — шепчет он. — О, черт возьми, да.

Кейдж погружает свой член глубже в мою задницу.

Мы стонем одновременно.

Кейдж раздвигает мои ягодицы одной рукой, скользя пальцами по тому месту, где он находится глубоко внутри меня, поглаживая меня там, когда толкается еще глубже. Это не так больно, как раньше, но я все еще чувствую себя неуютно наполненной. Я полностью заполнена спереди и сзади, и мое лицо горит.

Я шепчу:

— Зеленый. Трахни меня, милый. Пожалуйста.

Кейдж рычит что-то по-русски, что звучит грязно. Затем он выгибает бедра и скользит всей твердой, как камень, длиной своего члена в мою задницу.

Ощущение неописуемое.

И Кейдж все еще гладит меня по краям того места, где трахает меня, превращая ощущения в ошеломляющие. Все пульсирует и покалывает, пульсирует и болит, горячее и скользкое.

Я дрожу, стону его имя.

Кейдж медленно вырывается, затем снова надавливает, сохраняя осторожный контроль, хотя я знаю, что он жаждет отпустить себя и сильно войти в меня.

Любовь, которую я чувствую к нему в этот момент, огромна и пугает, представляя собой внезапно нахлынувшее горячее, неконтролируемое расширение в моей груди.

Чувствуя, что мое сердце просто раскололось, я всхлипываю.

Кейдж замирает.

Я умоляю:

— Не останавливайся. Я в порядке, точно.

Кейдж наклоняется надо мной и кладет руку на матрас рядом с моей головой. Тяжело дыша, он целует меня в щеку.

— Скажи мне, детка. Скажи мне, что тебе нужно.

— Трахни меня. Заставь меня кончить. Скажи, что ты никогда меня не отпустишь, и что ты не шутишь.

Он тихо стонет, затем снова целует меня, в щеку, шею и плечо.

— Я никогда тебя не отпущу. — Он вливается в меня. — Никогда, детка. — Кейдж снова входит в меня. Он понижает голос. — Никогда.

Затем он встает на колени и тянет меня за собой, пока мои связанные руки не вытягиваются полностью, и я насаживаюсь на его бедра, моя грудь парит над матрасом.

Кейдж обнимает меня за талию, обматывает мои волосы вокруг запястья, как поводок, и начинает трахать меня, спасая нас лишь на какое-то время от кораблекрушения, к которому мы направляемся.

34 Кейдж

Когда вид за окном спальни меняется с черного на серый, меня угощают моей новой любимой вещью в мире:

Натали просыпается в моих объятиях.

Она шевелится, вздыхая. Ее голова покоится на моем плече. Я глажу ее по волосам и нежно целую в губы. Ресницы Натали трепещут, затем приподнимаются, потом я смотрю в эти удивительные серо-голубые глаза, и мое сердце разрывается от счастья.

— Ты наблюдал за мной, пока я спала, — шепчет она.

— Верно.

Подавив улыбку, Натали притворяется, что стонет.

— Так пугающе.

Я снова целую ее, наслаждаясь ощущением мягких губ Натали на моих.

— Ничего не могу с этим поделать.

— Я тебе нравлюсь, да?

Я говорю с полной убежденностью:

— Я бы насадил на свой меч целые армии, если бы ты меня об этом попросила.

Натали морщит нос.

— В этом нет необходимости. — И добавляет после паузы: — У тебя вообще есть меч?

— У меня их много, только все они стреляют пулями.

— А. Попался.

Мы улыбаемся друг другу.

Само небо не могло быть более чертовски совершенным, чем это.

Натали прижимается ко мне, как кошка, выгибая спину, все ее мышцы напрягаются, затем со счастливым вздохом откидывается назад, прижимаясь ближе к моей груди.

Я зарываюсь лицом в ее волосы и шмыгаю носом, как какой-то наркоман.

Смех Натали мягкий и сладкий.

— Мне обязательно следует отправить благодарственное письмо компании-производителю моего шампуня для волос.

— Это не твой шампунь так хорошо пахнет, — говорю я хриплым голосом. — А ты. Ты восхитительна. — Я вдыхаю у ее шеи. — От запаха твоей кожи у меня кружится голова.

Натали скользит рукой по моей шее и погружает пальцы в мои волосы, все еще тихо смеясь.

— Ты слушаешь слишком много песен о любви.

Потом мы целуемся. Медленные, мягкие поцелуи, которые задерживаются, становятся горячими.

Натали прижимается грудью к моей груди. Я погружаю пальцы в изгиб ее бедра и притягиваю ее ближе.

— Тебе больно?

Я двигаю рукой, и теперь я ласкаю ее ягодицы.

— Ага. Везде. Но мне это нравится.

Я выдыхаю, кровь приливает к моему члену. Я шепчу:

— Ты такая чертовски милая, детка. Ты так сильно кончила для меня.

— Помнится, у тебя самого был довольно сильный оргазм, — поддразнивает Натали.

— Я видел звезды.

— Ты зарычал, как лев.

— Да. Вот что ты заставляешь меня чувствовать. Лев. Я твой одурманенный лев, который ходит за тобой на четвереньках.

— Одурманенный. Ты гуглишь любовные слова. Мне нравится.

Целуя шею Натали, я провожу открытой ладонью по ее заднице, бедру, потом снова бедру и спине, запоминая каждый изгиб ее тела. Кожа Натали мягкая и гладкая, теплая и податливая.

Я хочу вонзить зубы в каждый дюйм ее кожи.

— Ты рычишь, Симба, — шепчет Натали.

Я игриво кусаю ее за шею. Мой член пульсирует.

Но я уже опаздываю.

Когда я вздыхаю у горла Натали, она знает.

— О нет. Так скоро?

Разочарование в ее голосе пронзает мое сердце. Я перекатываюсь на спину и усаживаю ее на себя, устраивая так, как мне нравится, так что мы оказываемся грудь к груди, живот к животу, бедра на бедрах.

Моя грудь сжимается, когда я говорю:

— Я не смогу вернуться некоторое время.

— Как долго?

Я колеблюсь, но должен сказать ей правду.

— Наверное, месяц.

Натали не издает ни звука, а затем шепчет:

— У меня день рождения двадцатого февраля.

— Знаю.

— Это примерно через месяц. Так, может быть?..

— Ага. Обещаю.

Часть напряжения уходит из ее тела.

— Хорошо, — тихим голосом говорит Натали.

Это еще один кол в мое сердце, только на этот раз он вонзается в меня снова и снова.

Мы тихо лежим вместе. Наше дыхание становится синхронным. Снаружи птица начинает петь сладкую, грустную песню расставания.

Боже. Я схожу с ума.

Боль в груди усиливается, вызывая комок в горле.

После долгого молчания она шепчет:

— Хотела спросить тебя – что случилось с Крисом? Я уже несколько недель не видела, чтобы он проезжал мимо.

— Я обезглавил лошадь и оставил ее в его постели, пока он там мирно спал.

Натали вскидывает голову и смотрит на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Я пошутил, Натали.

Она выдыхает.

— О боже. Господи Иисусе. Не делай так больше!

Я чувствую себя немного оскорбленным.

— Во мне много плохого, но я не из тех людей, которые отрезают головы невинным сельскохозяйственным животным.

Натали кривит губы и говорит:

— Не будь таким дерзким, гангстер. Это очень известная сцена из очень известного фильма о мафии, а у тебя явная склонность к драматическим жестам. Это не значит, что это невозможно.

— У меня нет склонности к драматическим жестам.

— О, правда? Как бы ты тогда назвал трастовый фонд в десять миллионов долларов? Обычным делом?

Приподняв бровь, я тихо угрожаю:

— Кто-то напрашивается на хорошенькую порку.

Выражение моего лица заставляет Натали прикусить губу.

Я тоже хочу ее укусить.

Я переворачиваю нас, прижимаю ее к матрасу и жестко целую.

Это более жесткий поцелуй, чем раньше. Она так же настойчива, как и я, целует меня в ответ с тем же отчаянием, впиваясь ногтями мне в спину.

Я так сильно хочу засунуть свой член в ее влажное тепло и трахнуть ее в последний раз, прежде чем уйду, но это не поможет.

Нет никакой помощи от этой ужасной, грызущей потребности.

Ничего не поделаешь, и никуда от этого не деться.

— Так каков пароль?

— Что?

— То, что ты сказал, чтобы заставить Криса уйти с дороги.

— Ты прервала наш поцелуй, чтобы спросить меня о другом мужчине… пока мы лежим с тобой обнаженные в постели?

— Не уходи от вопроса.

— Отлично. Помощник шерифа Придурок получил от меня очень цивилизованный телефонный звонок с пространными объяснениями о том, почему это не в его интересах снова приближаться к тебе. Никогда.

Натали пристально смотрит на меня. Вероятно, пытаясь получить подсказки того, где я бросил тело.

Я улыбаюсь ей.

— Я сказал, что я цивилизованный человек.

— Да, верно. Но я не думаю, что ты и правда в курсе, что на самом деле означает это слово.

— Он жив и здоров, дорогая. Зуб даю.

Травмирован, в том числе с психологической точки зрения, но жив.

Я обрисовал ему очень четкую картину того, что я сделаю с ним, если он меня не послушает.

Я в последний раз от всего сердца целую Нат, затем встаю с кровати и одеваюсь.

Она молча наблюдает за мной.

Если ее слова уже не ранили мое сердце, то теперь это сделают ее глаза.

Своим хриплым голосом я говорю:

— Ложись спать. Увидимся в твой день рождения, детка.

Затем я выхожу за дверь, закрывая ее за собой.

Я стою там с минуту, положив руку на ручку двери, закрыв глаза, делая глубокие вдохи, чтобы попытаться справиться с болью в груди. Когда я чувствую толчок в коленную чашечку, я смотрю вниз.

Моджо, ужасный сторожевой пес, сидит на полу рядом со мной, его язык счастливо высунут изо рта.

— Чертов пес, — бормочу я, наклоняясь, чтобы почесать его за ушами. — Ты слишком большой, чтобы быть таким мягкотелым.

Моджо тихонько повизгивает. Полагаю, на собачьем языке это значит: «Кто бы говорил».

Я беру свое пальто с кухонного стула, на который накинул его, когда вошел через заднюю дверь, и роюсь во внутреннем кармане в поисках картечи 12-го калибра, которую принес с собой.

Затем, прежде чем уйти, я заряжаю дробовик Натали.

35 Нат

Проходит январь.

Наступает февраль, принося с собой сильные метели, которые накрывают город и закрывают школу на несколько дней. Я провожу время со Слоан, сосредотачиваюсь на своей картине и отмечаю черным крестиком в своем календаре каждый день, который приближает меня к тому моменту, когда я снова смогу увидеть Кейджа.

Мой день рождения обведен красным сердцем.

За неделю до моего дня рождения – День святого Валентина, который я отмечаю, съедая целую пинту мороженого на ужин в одиночестве на диване во время просмотра телевизора. Слоан гуляет с Брэдом Питтом-младшим, вероятно, набиваясь по самые гланды этим симпатичным членом.

Кейдж посылает мне сто красных роз и бриллиантовое ожерелье, которое я не смогу носить за пределами дома, потому что оно такое чертовски огромное.

Мне все равно. Я ношу его внутри вместе с халатом и тапочками, чувствуя себя королевой.

Потерянной, одинокой королевой, тоскующей по своему одурманенному льву.

Дважды, когда я выхожу на улицу, чтобы уйти на работу или вынести мусор, я вижу следы на снегу вокруг дома. Я могу сказать по размеру, что они мужские. Я знаю, кому они принадлежат.

Но я не скажу Кейджу, что Крис все еще вынюхивает, потому что я знаю, что произойдет, и я не хочу, чтобы на моих руках была кровь.

Тысячу лет спустя наступает мой день рождения.

Сегодня суббота. Я встаю рано, переполненная волнением. Сообщение Кейджа с  прошлой ночи гласило только: «Скоро увидимся», так что я не уверена, во сколько он приедет. Но я хочу быть готовой к его приходу, поэтому принимаю душ, бреюсь, одеваюсь, прибираюсь в доме, застилаю постель свежими простынями и жду.

И жду.

И жду.

К восьми часам вечера я совсем уже сникла.

Я стою перед зеркалом в своей спальне, уныло глядя на свое отражение. На мне красное платье-футляр, которым Кейдж восхищался в тот вечер в ресторане Майкла несколько месяцев назад, а также ожерелье, которое он прислал мне на День святого Валентина. Мои волосы уложены, макияж безупречен, а лицо выглядит так, будто кто-то только что сказал мне, что моя собака сдохла.

Я знаю, что несправедливо разочаровываться в том, что его еще нет. Обычно он приходит очень поздно. Кроме того, нужно подумать о пяти часах полета, а также о войне, с которой он имеет дело, и обо всем, что связано с управлением мафиозной империей. У него много дел в списке.

Просто мне хотелось бы оказаться чуть ближе к вершине.

Сидя в одиночестве за кухонным столом, я ковыряюсь в холодном филе миньон, которое приготовила ранее, изо всех сил стараясь не жалеть себя.

Это проигранная битва.

Когда звонит домашний телефон, это так пугает меня, что я роняю вилку. Она со стуком ударяется о тарелку. Мое сердце бьется быстрее, я вскакиваю, чтобы ответить, надеясь, что это Кейдж.

— Алло?

Предварительно записанный электронный голос говорит: «Здравствуйте, вам звонят из исправительного учреждения Грин-Хейвен. Чтобы принять звонок, нажмите два. Чтобы отклонить звонок, нажмите девять».

Мое сердце замерло в груди.

Кейдж арестован. Он в тюрьме.

Дрожащими руками я нажимаю на цифру два.

Электронный голос говорит: «Спасибо. Пожалуйста, подождите».

Я слышу серию щелчков, как будто сообщение передается по линии.

Затем:

— Привет, Натали.

Голос мужской, скрипучий, с сильным акцентом. Он говорит, как курильщик, выкуривающий две пачки в день. Это определенно не Кейдж.

— Кто это?

— Максим Могдонович.

Я буквально перестаю дышать. В состоянии шока я стою, застыв, уставившись на кухонные шкафы.

— Судя по твоему молчанию, ты знаешь, кто я?

Мои руки дрожат, а желудок скручивается в узел, я шепчу:

— Я знаю, кто вы.

Кейдж. О боже, Кейдж. Что с тобой случилось?

Потому что, должно быть, что-то случилось. Что-то ужасное. Глава русской мафии не стал бы звонить из тюрьмы, чтобы поздравить меня с днем рождения.

— Отлично. Ты, наверное, удивлена, почему я звоню.

Могдонович делает паузу, ожидая, что я что-то скажу, но мои легкие замерзли. Все во мне застыло в чистом, холодном ужасе. Кроме моего сердца, которое теперь бешено бьется, как крылья колибри.

Он продолжает спокойным, разговорным тоном.

— По правде говоря, dorogaya(дорогая), когда я впервые узнал о том, что происходит, я не мог поверить, что это реально. Мой собственный Казимир, который последние двадцать лет был мне как сын, никогда бы меня не ослушался. Он никогда бы мне не солгал. И он определенно не предаст меня. Особенно ради женщины. — Ослушаться? Предать? О чем, черт возьми, он говорит? — Но все эти необъяснимые поездки на Западное побережье вызвали у меня любопытство, поэтому я послал маленькую птичку, чтобы она все для меня разузнала. Когда я увидел твою фотографию, то в этих отлучках стало немного больше смысла. Такая красивая. Эти черные волосы.

Следы на снегу. В ту ночь, когда мне показалось, что кто-то стоит за окном моей кухни. Все это время мне казалось, что кто-то наблюдает за мной - это был он.

— Ты так похожа на свою мать. Кстати, как Наоми? Наслаждается жизнью на поле для гольфа? Лично я никогда не смог бы жить в Аризоне. Там так сухо. И все эти уродливые кактусы. Но я полагаю, что Скоттсдейл полезен для здоровья твоего отца.

Он знает все о моих родителях. Он им угрожает? О боже, о боже, о боже!

Я начинаю задыхаться. Меня сейчас стошнит. Стейк, который я съела, может всплыть в любую секунду, и я выблюю его на кухонный пол.

Крепко сжимая трубку, я говорю дрожащим голосом:

— Я не знаю, о чем вы говорите, но мои родители ни при чем. Пожалуйста…

— Конечно, знаешь. Они дали тебе жизнь. Ты, женщина, которая настроила Казимира против меня. Они соучастники. Они заплатят, как и ты.

— Я не настраивала его против вас! Я не понимаю, что вы имеете в виду! Пожалуйста, выслушайте меня…

— Это станет слабым утешением, dorogusha(дорогуша), но, возможно, тебе будет интересно узнать, что у Казимира никогда раньше не было серьезных отношений с женщиной. Они всегда были для него одноразовыми. Теми, кого он с легкостью забывал. До тебя. Надеюсь, ты того стоила.

Он хихикает. Это ужасный звук, как будто наждачная бумага скребет по дереву.

Надеюсь, этот нездоровый хрип в его легких – это признак развития рака.

Своим высоким и полным отчаяния голосом я требую:

— Где Кейдж? Что вы с ним сделали?

— Пока ничего. Но если я правильно рассчитал время, он скоро приедет и найдет тебя мертвой. В твой день рождения, не меньше. Как трагично. Жаль, что я не могу быть там, чтобы увидеть его реакцию, но Виктор расскажет мне.

На грани истерики я кричу:

— Кто такой Виктор?

— Это я.

Я оборачиваюсь и вижу мужчину, стоящего посреди моей кухни и улыбающегося мне.

Он высокий и широкоплечий, в черном костюме, черном шерстяном пальто и черных кожаных перчатках. Его волосы цвета оружейного металла коротко подстрижены. У него самые ясные голубые глаза, которые я когда-либо видела.

Пистолет, который он направляет на меня, огромен.

По телефону Максим говорит:

— Он очень хорош в том, чем занимается. Почти так же хорош, как Казимир. Если ты будешь сотрудничать с ним, тебе же будет лучше. Так будет быстрее. — Его голос становится приглушенным. — И поверь мне, когда я говорю тебе, что ты не захочешь, чтобы он делал все медленно.

Я бросаю трубку.

Приятно улыбаясь, Виктор указывает на один из кухонных стульев.

— Садись. Давай с тобой поболтаем.

Я никогда в жизни не была так напугана. Дело не только в пистолете, направленном на меня, или в телефонном звонке, который я только что получила, или в очевидном факте, что глава русской мафии нанес удары и по мне, и по Кейджу.

Это из-за улыбки на лице Виктора.

Эта теплая, нетерпеливая улыбка, как будто Виктор собирается заняться одним из своих любимых хобби.

Когда я застываю на месте, вцепившись в кухонную стойку и тяжело дыша, Виктор говорит:

— Сядь, Натали, или я трахну твой труп после того, как закончу с тобой, и отправлю видео твоим родителям.

Горячая и едкая желчь обжигает мне горло. Я делаю несколько вдохов, но чувствую, что мои легкие будто окунули в воду. Мне кажется, я тону.

Когда улыбка Виктора угасает, я нахожу в себе силы пошевелиться и бросаюсь к ближайшему ко мне стулу.

— Отлично. А теперь. Скажи мне, где деньги.

Обливаясь потом и дрожа, я шепчу:

— Деньги?

Виктор делает короткий разочарованный вздох через ноздри.

— Я занятой человек. У меня нет времени на игры. Поэтому я спрошу тебя еще раз, ты скажешь мне правду, и мы продолжим.

Его голос становится жестче.

— Где деньги?

Мой желудок сжимается. Струйка холодного пота стекает у меня между лопаток.

— Вы имеете в виду трастовый счет?

Выглядя заинтересованным, Виктор поднимает голову.

—  Он открыл траст?

Облизнув губы, я киваю. Боковым зрением я вижу Моджо, стоящего неподвижно в гостиной, прижавшего уши и смотрящего на Виктора, вся шерсть на его спине встала дыбом.

— Полагаю, в этом есть смысл. Гребаные счетоводы. В каком банке?

Счетоводы?

— М-мораБанк. В Андорре.

— Андорра? Интересный выбор. Он всегда пользовался армянскими банками, когда работал на Макса. Они дают десять процентов на свои счета. Хороший способ приумножить свои деньги. Дай мне номер счета.

Когда он работал на Макса? Кейдж ушел на вольные хлеба?

Мой уровень паники настолько высок, что я почти не слышу слов, вылетающих из моего рта, из-за моего внутреннего крика.

— Я его не знаю. Я... я не снимала с него никаких денег.

Виктор пристально смотрит на меня, улыбка исчезает, голубые глаза сверкают, как сосульки на солнце.

— Не принимай меня за идиота. Ты не могла позволить себе такое ожерелье на зарплату учителя.

Я протягиваю руку и касаюсь камней у себя на шее.

— Это был подарок на День святого Валентина, — шепчу я.

Прищурившись, Виктор изучает мое лицо.

— В этом году?

— Да.

Виктор делает шаг ближе ко мне, повышая голос.

— Ты все еще поддерживаешь с ним связь? Где он? Где он жил?

Что-то происходит, чего я не понимаю. Часть головоломки отсутствует. Как будто Виктор говорит о ком-то помимо Кейджа.

Но сейчас я не могу сосредоточиться на этом, потому что пытаюсь найти способ избежать выстрела в лицо.

— Да, мы поддерживаем связь. Он сказал мне, что живет на Манхэттене.

Виктор издает тихий, удивленный смешок, качая головой.

— Все это время, прямо у нас под носом, — бормочет он.

Затем он оглядывает меня с ног до головы, изучая с новым интересом.

— Ты была очень занятой девушкой. Где ты находишь время, маленькая школьная училка?

Когда я в замешательстве качаю головой, Виктор делает пренебрежительный жест свободной рукой.

— Там, где есть воля, есть и способ, я полагаю. Я бы не назвал тебя шмарой, но никогда нельзя сказать наверняка. Иногда те, кто выглядит самым невинным образом, оказываются самыми большими шлюхами из всех.

— Ты только что назвал меня шлюхой и шмарой одновременно?

Виктор выглядит слегка удивленным моим тоном. Даже я удивлена своим тоном. Это было сказано громко, сердито и даже немного угрожающе.

Мягким голосом, возвращая улыбку на прежнее место, он говорит:

— А как бы ты назвала женщину, которая трахается с двумя мужиками одновременно?

За спиной Виктора Моджо бесшумно подкрадывается ближе, опустив голову и оскалив зубы.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Они знают друг о друге? — смеется он. — Надеюсь, что нет. Я скажу ему, прежде чем убью его. Я не могу дождаться, чтобы увидеть выражение его лица.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь!

Когда я кричу это Виктору, Моджо издает леденящее кровь рычание.

Виктор поворачивает голову на звук. Я пользуюсь случаем, чтобы вскочить из-за стола.

Как только я двигаюсь, Моджо делает выпад.

Заметив летящий в него стофунтовый клубок меха, Виктор стреляет в сторону Моджо. Звук оглушительный. Я кричу, чисто инстинктивно, но не оглядываюсь, когда пробираюсь через дом к входной двери.

Когда я нахожусь в пяти футах от неё, пуля свистит мимо моей головы и вонзается в гипсокартон, осыпая меня брызгами штукатурки. Я пригибаюсь и продолжаю бежать, но еще одна пуля проходит прямо через дверь. Я падаю на пол, слыша, как Виктор рычит от боли, и перекатываюсь, врезавшись в угол между дверью и стеной.

Виктор изо всех сил пытается заставить Моджо отпустить его руку. Моджо схватил его за запястье руки, сжимающей пистолет, и, вероятно, поэтому его выстрелы пролетели мимо и не попали в меня. Собака яростно рычит и сильно дергает головой взад-вперед, пятясь, чтобы Виктор не потерял равновесия.

Но каким-то образом Виктор освобождается.

Он не утруждает себя еще одним выстрелом в собаку. Он просто поднимает руку и шагает ко мне, направляя пистолет мне в лицо.

Я поднимаю руки и кричу:

— Стой!

Затем раздается оглушительный взрыв горячего воздуха и белого света, и голова Виктора взрывается, как спелый помидор.

Кровь и мозговое вещество забрызгивают стены и потолок.

То, что от него осталось, падает лицом на пол и лежит, не двигаясь. Кровь хлещет из порванной артерии на шее.

Я сижу ошеломленная, не понимая, что произошло. Я в полном недоумении смотрю на мертвеца на полу в моей гостиной, пока не поднимаю взгляд и не вижу Кейджа, стоящего в другом конце комнаты, держащего дробовик моего отца.

Думаю, он зарядил его.

С днем рождения меня.

36 Нат

Kейдж роняет дробовик и летит через комнату, падает на колени рядом со мной и обхватывает мое лицо руками.

— Детка. Детка, поговори со мной. Ты ранена? Натали, посмотри на меня. Посмотри на меня.

Ошеломленная, я отрываю взгляд от обезглавленных останков Виктора и сосредотачиваюсь на Кейдже.

Я прерывисто шепчу:

— Максим… деньги… мои родители… ты у-убил его…

Кейдж обнимает меня и крепко прижимает к себе. Он целует меня в голову.

— Ты в порядке. Все в порядке. Я здесь. Вставай, — говорит он мне на ухо.

Кейдж пытается помочь мне подняться, но мои ноги меня не слушаются. Я оседаю на него, онемев. Кейдж берет меня на руки и несет к дивану, осторожно опускает и убирает волосы с моего лица.

Стоя надо мной, он говорит:

— Мне нужно позаботиться о теле. Оставайся здесь. Понятно?

Я медленно моргаю, киваю, ничего не понимая.

Кейдж целует меня в лоб. Затем выпрямляется, подходит к Виктору, заворачивает его в ковер в гостиной, перекидывает через плечо и выносит через заднюю дверь.

Наблюдая, как они уходят, Моджо скулит из своего укрытия под кофейным столиком.

Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем Кейдж возвращается. Кажется, что прошло всего несколько минут, но это могут быть часы. Дни. Недели. Когда Кейдж возвращается, он опускается на колени передо мной и берет мои руки в свои.

Я стараюсь не думать о том, сколько на них крови, и вместо этого сосредотачиваюсь на лице Кейджа.

— Расскажи мне, что случилось.

Я сглатываю, закрывая глаза, чтобы прогнать изображение взрывающейся головы Виктора, которое продолжает воспроизводиться в замедленной перемотке.

Глухим голосом, который звучит далеко для моих собственных ушей, я говорю:

— Мне звонил Максим. Он сказал, что ты предал его. Ослушался его. Он упомянул моих родителей. Он сказал, что мы все должны заплатить за то, как я настроила тебя против него. Потом Виктор появился здесь. Он спросил, где деньги. Я рассказала ему о трастовом фонде, который ты открыл на мое имя. Тогда он… он повел себя странно. Виктор хотел знать, где ты живешь. Были ли мы на связи. Он вел себя так, будто ты больше не работаешь на Максима. Я не поняла, что он имел в виду. Тогда это не имело значения, потому что он собирался застрелить меня. Я попыталась сбежать… Моджо укусил его… а потом все произошло так быстро…

Я открываю глаза. Кейдж становится на колени передо мной, сжимая мои руки, на его лице написано страдание и вина.

— Зачем он пришел? Что ты сделал? Что случилось?

Кейдж мгновение молчит, затем отпускает мои руки и встает. Он отворачивается, делает несколько шагов, останавливается, затем поворачивается обратно.

Выражение его лица при этом становится пустым. Когда Кейдж говорит, его голос звучит глухо.

— Он пришел за деньгами. Как и я.

Я пристально смотрю на Кейджа. Внезапно мне становится очень трудно произносить слова.

— Как и ты? Я не понимаю.

Когда Кейдж молчит, я подсказываю:

— Ты имеешь в виду, что он хотел получить деньги, которые ты мне дал?

— Нет.

— Тогда о каких деньгах он говорил?

То, как Кейдж смотрит на меня, пугает. В его глазах мертвенность, конец, но я не знаю, что это значит.

— Сто миллионов долларов, которые твой жених украл у Макса, — тихо говорит Кейдж.

Мое бешено бьющееся сердце замирает.

Однажды, когда мне было десять лет, я спрыгнула с самой высокой платформы для дайвинга в общественном бассейне. Слоан подбила меня на это, и я, конечно, сделала это.

Я хотела сделать пушечное ядро, потому что это было весело и броско. Но я все испортила, слишком быстро отпустив ноги и кувыркнувшись вперед, так что приземлилась плашмя на поверхность воды.

Лицо, грудь, живот, бедра – я ударилась всем разом.

Удар был сильным. У меня перехватило дыхание. Это было больно, как огонь, как будто гигантская рука ударила меня по замерзшему асфальту и раздробила каждую кость в моем теле.

Я была буквально парализована. Каждый дюйм моей кожи горел.

Ошеломленная, измученная, я плыла лицом вниз ко дну бассейна, пока Слоан не прыгнула и не спасла меня.

Пока Дэвид не исчез, это была самая сильная боль, которую я когда-либо испытывала.

Теперь я снова чувствую это, ту яростную боль. Эту сокрушительную, удушающую боль.

Я шепчу:

— Мой покойный жених? Дэвид?

Кейдж делает паузу. Смотрит на меня пустыми, прощальными глазами.

— Его зовут не Дэвид, а Деймон. И он все еще жив.

37 Кейдж

По крайней мере, один раз в жизни каждый человек сталкивается с необходимостью расплаты.

Мой отец говорил мне об этом. Он много знал о расчетах. О расчете прибылей и убытков. О том, чтобы вовремя прощаться. Он оставил все, что имел в России, чтобы начать новую жизнь на новой земле. Чтобы у его детей было больше возможностей, чем у него самого.

Отец заплатил жизнью за этот риск, но я сомневаюсь, что он пожалел бы об этом. Он был сильнее меня. Отец никогда ни о чем не жалел.

Но я сейчас стою здесь… Я сожалею обо всем этом.

Если бы я только сказал Натали с самого начала, мне не пришлось бы сейчас выносить это выражение на ее лице.

Мне не пришлось бы видеть, как любовь Натали ко мне сгорает в огне.

Она сидит совершенно неподвижно. Ее спина прямая. Лицо бледное. Руки Натали раскинуты на бедрах. На ее шее ожерелье, которое я ей купил, и оно блестит, словно лед.

Тихим голосом она говорит:

— Деймон?

Это приглашение продолжать. Или, может быть, это просьба остановиться. Я не могу сказать.

Единственное, что я знаю наверняка, это то, что если бы человек мог умереть от одного взгляда, я уже был бы мертвецом.

— Он был нашим бухгалтером.

Ноздри Натали раздуваются. Что-то темное собирается в ее глазах.

— Ты знал его лично?

— Да.

Я не могу вынести выражение ее лица, поэтому отворачиваюсь, проводя рукой по волосам.

— Макс безоговорочно доверял ему. Он блестяще разбирался в цифрах. Сэкономил организации кучу денег. И мы тоже много чего сделали. Фондовый рынок, оффшорные счета, международная недвижимость… Деймон был гением. Настолько умным, что никто даже не заметил, что он снимал деньги со счетов. Что он открыл сотни подставных счетов, на которые переводил деньги. Что он планировал свой побег в течение многих лет, прежде чем, наконец, сбежал.

Тиканье часов на стене кажется неестественно громким. Когда Нат молчит, я поворачиваюсь к ней.

Она словно превратилась в статую.

Холодная. Безжизненная. Пустая. Одна из тех мраморных скульптур, которые украшают гробницу.

Чтобы справиться с агонией, подступающей к горлу, я продолжаю говорить.

— Он заключил сделку с федералами. Дал им показания в обмен на свою защиту. Свидетельствовал против Макса на суде. Предоставлено огромное количество данных, записей, гроссбухов, файлов. Макс был осужден и приговорен к пожизненному заключению. Деймон вошел в систему защиты свидетелей. Правительство дало ему новое имя. Новую личность. Новую жизнь. Его перевели сюда. — Я делаю глубокий вдох. — А потом он встретил тебя.

Натали неподвижно смотрит на меня. Когда она говорит, голос звучит так, будто ее накачали наркотиками.

— Я тебе не верю. У Дэвида не было ни пенни за душой. Это ложь.

Я достаю из кармана сотовый телефон, открываю приложение с картинками, листаю его, пока не нахожу то, что ищу. Затем я протягиваю ей телефон.

Натали молча берет его у меня. Она смотрит на картинку на экране. Ее горло сжимается, но Нат не издает ни звука.

— Проведи пальцем влево. Это еще не все.

Палец Натали скользит по экрану. Она делает паузу, затем снова проводит пальцем. Она продолжает листать фотографии  несколько мгновений, ее лицо становится все более и более бледным, пока не становится белым.

Она перестает стучать по экрану и говорит:

— Кто эти люди с ним?

Когда Натали поворачивает телефон лицом ко мне, я напрягаюсь. Затем я смотрю ей в глаза.

— Его жена и дети.

Ее губы приоткрываются. Часы тикают. Мое сердце колотится в груди, как барабан.

— Его… жена.

— Он был женат, когда вошел в программу по защите свидетелей. Клаудия все еще живет в том же доме. Понятия не имеет, что с ним случилось. Он оставил все позади, включая ее.

Ее голос срывается, Нат говорит:

— И детей.

— Да.

— Когда мы были вместе, Дэвид был женат и имел детей.

— Да.

— Он присвоил деньги у мафии, передал доказательства штату, посадил Макса в тюрьму, бросил свою семью… затем приехал сюда с новой личностью и… и…

— Встретил тебя. Сделал тебе предложение.

Схватив телефон, Натали опускает его на колени и закрывает глаза. Потом она сидит, не двигаясь и ничего не говоря, бледная, как привидение, и такая же безжизненная, если не считать вены, дико пульсирующей сбоку на ее шее.

Я бы перерезал себе вены и истек кровью на коленях перед Натали, если бы думал, что это избавит ее от боли, но я знаю, что этого не случится.

Единственное, что я могу сделать, это продолжать говорить ей правду.

— До прошлого года мы не знали, куда он делся. Затем мы установили контакт внутри бюро. Кто-то, кто готов обменять информацию на наличные. Он дал нам знать, куда они перевели Деймона, дал нам его новое имя, все. Но к тому времени Деймон уже двинулся дальше.

— Предполагаю, что переезд произошел чуть более пяти лет назад, верно? — Смех Натали тихий и горький. — Верно. За день до нашей свадьбы. О боже.

Я не знаю, что сказать, кроме:

— Прости.

Натали открывает глаза и смотрит на меня жестким, полным ненависти взглядом. Это так жестоко, что я почти делаю шаг назад.

Она говорит:

— И ты знал. Все это время ты знал все это.

— Натали…

— Не говори. Ты больше не имеешь права со мной разговаривать.

— Прошу. Позволь мне все объяснить.

Пошатываясь, Натали встает. Она протягивает телефон дрожащей рукой.

— Бери и убирайся.

— Послушай меня, детка…

— Убирайся из моего дома.

Этот крик с таким же успехом мог быть пулей, так мне больно. Я беспомощно стою, качая головой.

Тяжело дыша, дрожа всем телом, она говорит:

— Ты должен был убить меня, не так ли? Вот почему Макс сказал, что ты предал его. Ты должен был прийти сюда и выяснить, знаю ли я, где Дэвид спрятал деньги или куда он отправился, а затем убить меня, как и Виктора. Но вместо этого… — Она смеется. Это худший звук, который я когда-либо слышал. — Вместо этого ты решил поступить по-другому. Ты решил сначала немного повеселиться. Итак, ты трахнул меня. Заставил меня влюбиться в тебя. Подарил мне кольцо и наговорил миллион милых небылиц.

Я твердо говорю:

— Нет, Натали. Нет.

— Когда ты собирался начать задавать мне вопросы о нем? Втягивать его в разговор ненавязчивым образом?

Мой голос становится громче.

— Я не собирался этого делать. Все реально. Я влюбился в тебя.

Натали смотрит на меня с болью во взгляде, ее глаза блестят от слез.

— Верно. Так же, как и Дэвид. А теперь убирайся к черту из моего дома, Казимир.

Она произносит мое имя как проклятие.

Хотя мой желудок переворачивается, кровь кипит, и я едва могу дышать от боли, я сохраняю свой голос ровным и удерживаю ее взгляд.

— Ты не хочешь, чтобы я уходил. Ты любишь меня. Ты моя.

Ее вдох – тихий, прерывистый всхлип.

— Ты болен! Посмотри, что ты со мной сделал! Посмотри!

Натали показывает на свое лицо. Теперь оно красное, а не белое. У нее дикие глаза. На шее проступают вены. Выражение ее лица – эквивалент здания, сгоревшего дотла.

— Я могу загладить свою вину.

— Можешь идти к черту! Макс угрожал моим родителям! Моим родителям, Кейдж! Что, если у него там сейчас кто-то есть? Что, если другой Виктор в Скоттсдейле стучится в дверь моих родителей, пока мы здесь разговариваем?

— Нет. Виктор работал один, как и я. Он планировал сначала приехать сюда, а потом отправиться туда.

Натали недоверчиво смотрит на меня.

— Ты серьезно думаешь, что это должно заставить меня почувствовать себя лучше, не так ли?

Когда я не отвечаю, Натали убегает.

Она выбегает из гостиной на кухню и направляется к задней двери. Я хватаю Натали прежде, чем она успевает подойти к двери, и крепко прижимаю к груди, пока она пытается вырваться.

— Отпусти меня!

— Остановись на минутку! Послушай меня!

— Отвали!

— Я люблю тебя! Я не имел в виду...

— Ты ничего не имел в виду, лживый сукин сын!

Нат извивается в моих руках, прижимаясь ко мне, отчаянно желая высвободиться.

Я не даю ей такой возможности.

Вместо этого я целую ее.

Натали отказывается открыть для меня рот, отворачивая голову. Я запускаю руку в ее волосы и крепко держу ее голову, затем снова целую.

На этот раз Натали позволяет мне засунуть язык ей в рот. Она позволяет мне попробовать ее на вкус, обнять ее, пока мы тяжело дышим через нос, а наши тела плотно прижаты друг к другу.

Затем я чувствую, как холодное дуло пистолета прижимается к моему виску.

Она вытащила его из-за пояса и приставила к моему черепу.

Я чувствую вспышку восхищения моей храброй, умной девочкой, но она быстро впадает в отчаяние.

— Назад, мать твою, — тихо говорит она мне в рот.

Когда я открываю глаза, Натали смотрит прямо в них. Поэтому я ясно вижу, что в ее собственной душе не осталось ни капли тепла, любви или милосердия.

Моя душа в пепле. Внутри меня ничего нет. Я – гнилая, пустая оболочка.

Я опускаюсь на колени у ног Натали и склоняю голову.

— Тогда сделай это. Без тебя я все равно умру.

Наступает долгое, напряженное молчание. Затем Натали прерывисто шепчет:

— Я должна.

Она упирает дуло пистолета мне в макушку.

Но что-то в ее голосе зажигает крошечную искорку надежды в моей груди. Я поднимаю голову и смотрю на Натали, на эту женщину, которую я обожаю, которую я только что разрушил.

Когда Натали направляет пистолет в дюйме от моего лба, а ее палец на спусковом крючке, я смотрю ей в глаза.

— Я люблю тебя. Это не ложь. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше, чем я хочу сделать следующий вдох. Я отдам все, чтобы ты простила меня, и это включает даже мою жизнь.

Я наклоняюсь вперед, так что пистолет упирается мне между бровей. Я поднимаю руки и кладу их ей на бедра.

Я вкладываю сердце в то, что говорю дальше:

— Убей меня, если это заберет твою боль, любовь моя. Если это даст тебе хоть немного покоя, нажми на курок и прикончи меня.

Натали с трудом сглатывает. Ее руки дрожат. Она облизывает губы. Свободной рукой она сердито вытирает слезящиеся глаза.

После долгого, затаенного мгновения она тяжело выдыхает и опускает пистолет на бок.

Застонав, я обнимаю Натали за талию и зарываюсь лицом ей в живот. Я крепко обнимаю ее, пока она не вздыхает.

— Встань с колен, гангстер. Я не могу так с тобой обращаться.

Я встаю. Когда пытаюсь взять лицо Натали в свои руки, она отстраняется, качая головой, и протягивает мне оружие.

— Просто возьми эту чертову штуку, ладно?

Я засовываю пистолет за пояс джинсов на пояснице, затем снова тянусь к ней. Но Натали снова отстраняется, поворачивается ко мне спиной и обхватывает себя руками. Она подходит к раковине и прислоняется к ней, глядя вниз.

Ее голос очень тихий, когда она говорит:

— Что теперь?

Облегчение, которое я испытываю от того, что Натали не кричит, чтобы я уходил, настолько велико, что я почти снова опускаюсь на колени.

— Я засунул Виктора в машину, но мне нужно…

Я колеблюсь, не желая больше травмировать ее.

— Избавиться от тела. Я поняла. Действуй, — говорит Натали.

Я должен был знать, что она соберется, моя королева валькирий.

— Я вернусь в течение часа.

Натали поворачивает голову и говорит через плечо:

— Куда ты его отвезешь?

— На озеро.

Она делает паузу.

— Это туда ты бы меня отвез? Если бы ты не влюбился в меня, я имею в виду. — О, черт. — Хватит врать, гангстер, — тихо говорит Натали.

Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, о чем она.

— Да.

Натали отворачивается. Глядя на закрытые жалюзи над раковиной, она говорит:

— Спасибо за честность.

Звучит как: «Отвали и сдохни», но у нас нет времени на препирательства.

— Не подходи ни к двери, ни к телефону, пока меня не будет. Не выходи на улицу. Когда я вернусь, я уберу все остальное. Тогда мы разработаем план.

— План?

— Когда Виктор не отметится, Макс пришлет кого-нибудь другого.

— Понимаю. План. В этом есть смысл.

Натали неестественно спокойна, особенно учитывая, в какой истерике была всего несколько минут назад. Начинается шок.

Я делаю шаг к ней, мое сердце саднит.

— Детка…

— Просто уходи, Кейдж. Мне нужна минута, чтобы все обдумать. Когда ты вернешься, мы поговорим. Обещаю.

Я хочу обнять Натали. Я хочу поцеловать ее. Я хочу, чтобы это ужасное расстояние между нами исчезло. Но на данный момент я благодарен за это подобие перемирия.

Я мог бы сейчас лежать в луже собственной крови.

И я должен делать все быстро, потому что часы тикают.

Я ухожу, не сказав больше ни слова.

Когда я возвращаюсь через час, дом Натали в полном беспорядке, и ее нет.

38 Нат

Как только дверь за Кейджем закрывается, я влетаю в свою спальню, бегу к шкафу и срываю с верхней полки альбом с фотографиями с помолвки.

Когда я открываю кожаную обложку, письмо Дэвида вылетает и приземляется у моих ног. Я спрятала его здесь в тот день, когда покинула банк.

Отбросив альбом в сторону, я хватаю письмо и быстро просматриваю его. Мои руки дрожат так сильно, что бумага дрожит.

Наконец-то это имеет смысл, это странное письмо из сейфа.

Внутри есть ключ к разгадке.

Я пропустила это раньше, потому что у меня не было правильных ориентиров. Я смотрела на него другими глазами. Но теперь, когда я знаю то, что знаю, все складывается идеально.

Дэвид не рассказал мне о сейфе, потому что это был секрет. Секрет, предназначенный только для меня. Его способ сказать мне, что это что-то особенное, состоял в том, чтобы отправить мне ключ по почте.

Если бы он не застрял в его ветхом почтовом ящике, я бы получила этот ключ через несколько дней после его исчезновения. Может быть, даже в тот же день, когда мы должны были пожениться. А если бы я получила его тогда, я бы показала его полиции. Не задавая вопросов. Они бы отыскали сейф и заставили банк открыть его.

И точно так же, как когда я открыла его, внутри было бы только любовное письмо.

Не наличные. Не немаркированные облигации на предъявителя. Ничего подозрительного, просто письмо.

Полиция решила бы, что это тупик. Но я могла бы уже тогда знать лучше.

Из-за той единственной строчки, которую я так отчаянно хочу перечитать сейчас, что, думаю, расскажет мне все.

«Нат

Я люблю тебя. Прежде всего и всегда помни об этом. Ты - единственное, что когда-либо делало мою жизнь достойной жизни, и я каждый день благодарю Бога за тебя и твою драгоценную улыбку».

Я бормочу:

— Лживые говнюки.

Затем перехожу к следующему абзацу.

«Ты как-то сказала мне, что всегда находишь себя в искусстве. Ты сказала, что когда чувствуешь себя потерянной, то находишь себя в рисовании.

Моя прекрасная Натали, я надеюсь, что ты тоже найдешь меня там».

— Найди меня на своих картинах, — медленно произношу я.

Холодок пробегает по моей коже. Я поднимаю голову и оглядываю спальню, смотря на все картины, висящие на стенах.

Я смотрю на все свои картины, висящие на стенах.

И я помню фильм, который мы с Дэвидом смотрели за неделю до того, как должны были пожениться, сидя в постели.

Эта криминальная драма называлась «Траффик». В фильме было несколько разных взаимосвязанных историй, все они были связаны с незаконной торговлей наркотиками. У судьи есть дочь-наркоманка. Два агента УБН защищают информатора.

Жена наркобарона ведет все дела, когда его сажают в тюрьму.

Кэтрин Зета-Джонс сыграла роль жены наркобарона. Конечно, она выглядела потрясающе. Но была одна сцена, где она навещает своего мужа в тюрьме, жалуясь, что у нее и ее детей нет денег, потому что правительство арестовало все их банковские счета.

Ее муж, оставаясь очень спокойным, зная, что охранники наблюдают и каждое их слово записывается, говорит что-то небрежное вроде:

— Может быть, продать несколько вещей. У нас много дорогих вещей.

Многозначительная пауза.

— Посмотри на картины.

А потом он одаряет ее этим взглядом.

Она, будучи женой наркобарона, знает, что означает этот взгляд.

И это не значит, что надо продавать гребаные картины.

Поэтому она исследует все произведения искусства в доме и находит микрофильмы, спрятанные в рамках, на которых подробно описаны десятки секретных оффшорных банковских счетов, где ее муж хранил большую часть своих незаконно заработанных денежных средств.

На этом моменте в фильме Дэвид повернулся ко мне и сказал:

— Умно придумано. Тебе так не кажется?

Я не помню своего ответа, но помню, что он смотрел на меня так же, как наркобарон на свою жену.

Я шепчу:

— Господи, Дэвид. Это была натяжка.

Затем я хожу из комнаты в комнату, срывая картины со стен.

Я осматриваю рамы, спереди и сзади. Я рассматриваю полотна, спереди и сзади. Я осматриваю маты, монтажные доски, опорные доски. В исступлении я разрываю на части десятки и десятки произведений искусства.

Я ровным счетом ничего не нахожу.

Сорок пять минут спустя я пребываю в отчаянии.

Кейдж вернется в любую секунду, и мне придется объяснить, что я делаю. Поэтому я хожу, опрокидывая стулья и разбивая лампы, пока все не выглядит так, как будто у меня случился хороший срыв, а не попытка отыскать спрятанные пиратские сокровища.

Когда теряю рассудок, я стою посреди гостиной, оглядывая обломки и гадая, что я пропустила.

Затем мой взгляд падает на картину над камином.

Мне следовало начать поиски с нее.

Эту картину я нарисовала в подарок Дэвиду на день рождения. Он любил это особое место на альпийском лугу с видом на озеро Тахо, называемое хребтом Синицы. Зимой и весной вы можете отправиться туда с пригоршней птичьего корма, и маленькие птички пролетят прямо над вами и сядут на вашу протянутую руку, чтобы покормиться. Это прекрасное, волшебное место, и картина отражает его тихое величие.

Из всех пейзажей, которые я когда-либо рисовала, когда мы были вместе, этот был у Дэвида самым любимым.

Я говорю картине:

— Ты, коварный кусок дерьма.

Жена. И дети.

И я почти вышла за него замуж.

Как бы я хотела сейчас, чтобы он упал со склона горы, как я думала, и разбил свою драгоценную голову.

Я знаю, что скоро мне понадобится интенсивная терапия, чтобы разобраться в этом. Наверное, многочасовая. Возможно, на всю оставшуюся жизнь. Но сейчас я нахожусь в какой-то странной Стране под названием «Никогда». «Реального» мира в ней не существует.

Поиски Дэвида-Деймона стали моей единственной реальностью.

Я снимаю картину со стены и кладу ее лицевой стороной вниз на пол. Я снимаю деревянную подложку, обнажая раму и заднюю часть холста…

И единственное слово, нацарапанное почерком Дэвида на нижнем краю.

Панама.

Ему не нужно было больше писать. Он знал, что я буду знать, куда отправиться, зная только это.

Я собираю сумку, звоню родителям, убеждаю их остаться у друзей, пока они не получат от меня весточки, и высаживаю Моджо у Слоан.

Когда она спрашивает меня, куда я еду, я говорю ей правду: в мой медовый месяц.

Потом я беру такси до аэропорта и покупаю билет первого класса.

Тот трастовый счет, который Кейдж открыл для меня, очень пригодится.

39 Нат

Отель Вилла «Камилла» расположен в Панаме, между пляжем, вьющимся серебряной нитью, и тропическим лесом на полуострове Азуэро на Тихоокеанском побережье. В нем всего семь номеров, это небольшой, но сказочно красивый отель.

Когда я приезжаю, уже ранний полдень, девяносто градусов(чуть больше +32 градусов по Цельсию) и невыносимо влажно. Я просто погибаю в ботинках, свитере с высоким воротом и тяжелом зимнем пальто.

Симпатичная консьержка встречает меня дружелюбной улыбкой.

— Добро пожаловать на Виллу «Камилла», сеньорита. Вы будете регистрироваться?

Вспотевшая, измученная двенадцатичасовым полетом с перелетом через Лос-Анджелес, я бросаю свою сумку на красную испанскую плитку и прислоняюсь к краю резной стойки из красного дерева, которая отделяет нас.

— Я еще не уверена.

— Хотите осмотреть дом или одну из комнат? У нас есть два прекрасных люкса, оба с видом на океан.

— На самом деле, я хотела спросить, есть ли у вас какие-нибудь сообщения для меня.

— Я, конечно, могу проверить. Как зовут гостя, который оставил вам сообщение?

— Дэвид Смит. Но он не гость.

Она выгибает брови.

— Это сложно объяснить. Мы должны были приехать сюда в наш медовый месяц, но… свадьба не состоялась.

Консьержка сморщивает рот в озабоченную О-образную форму.

— Мне так жаль это слышать.

— Это к лучшему. Оказывается, он уже был женат.

Она моргает.

— Dios mio.(исп. О, Боже)

— Верно? Козел. В любом случае я почти уверена, что он оставил мне сообщение здесь. Меня зовут Натали Петерсон. Не могли бы вы проверить?

— Конечно. — Она начинает печатать на клавиатуре.

— Когда он мог оставить сообщение?

— Это было чуть больше пяти лет назад. — Ее пальцы замирают. Женщина смотрит на меня. — Знаю. Это долгая история.

Я не могу сказать, было ли на ее лице любопытство или она собирается вызвать охрану. В любом случае она снова начинает печатать, затем качает головой.

— У меня нет ничего в системе для Натали Петерсон.

Вот черт.

— Есть ли какое-то место здесь, где вы могли бы хранить сообщения или что-то в этом роде? Почтовый ящик? Папка?

— Нет. Все сообщения поступают в компьютер. Это было нашим стандартом с тех пор, как мы открылись.

Я уронила голову на руки и застонала.

Весь этот путь проделан зря. Почему, черт возьми, я сначала не позвонила?

Что мне теперь делать?

Затем загорается лампочка. Я достаю свой мобильный телефон, игнорирую все пропущенные сообщения и уведомления голосовой почты от Кейджа и использую веб-браузер для поиска имени. Затем я нетерпеливо перегибаюсь через стойку ресепшена.

— Попробуйте имя Хелена Айала.

У консьержки очень красноречивые брови. Прямо сейчас они передают, что она начинает беспокоиться о своей личной безопасности из-за сумасшедшей дамы перед ее столом.

Я стараюсь, чтобы моя улыбка выглядела как можно более нормальной.

— Это была такая шутка между нами двумя.

На самом деле так звали жену короля наркоторговцев в фильме «Траффик», но я не собираюсь говорить ей об этом.

После минутного колебания консьержка снова начинает печатать. Затем выражение облегчения сменяет беспокойство на ее лице.

— Ага. Вот оно.

— Что там написано?

Я почти кричу: «Матерь божья!», но сдерживаюсь.

—  Что там написано?

Она поднимает плечо.

—  Это просто адрес.

Она быстро нацарапала его в маленьком блокноте, оторвала листок бумаги и протянула его мне.

— Это где-то поблизости?

— Это примерно в девяти часах езды. — Когда мои глаза вылезают из орбит, она поспешно добавляет: — Или один час в самолете.

Чувствуя каждую милю пути от Тахо до этого места в своих ноющих костях, я закрываю глаза и выдыхаю.

— Отлично. Спасибо. Думаю, я возвращаюсь в аэропорт.

— Еще вам предстоит поездка на пароме.

Когда я открываю глаза и смотрю на нее, женщина делает шаг назад.

Наверное, я смотрю на нее сумасшедшим взглядом.

— Это остров, сеньорита.

Я медленно повторяю:

— Остров.

— Хотите, я вызову вам такси?

Она уже берет трубку. Бедняжка не может дождаться, когда избавится от меня.

Я поднимаю с пола сумку, достаю из бумажника двадцатидолларовую купюру и протягиваю ей.

— Да, пожалуйста. И спасибо. Вы мне очень помогли.

Я проявляю к ней милосердие и жду такси на улице.

~

Как оказалось, консьержка либо была дезинформирована о пароме, либо просто издевалась надо мной в отместку за то, что я ее напугала, потому что есть прямой рейс из Панама-Сити до моего пункта назначения. К тому времени, когда я выхожу из самолета на маленький изумрудно-зеленый остров под названием Исла-Колон в Бокас-дель-Торо, уже поздно, и я буквально в бреду от усталости, голода и стресса.

У меня дрожат руки. Веко дергается. Спазмы в животе. Кроме того, у меня галлюцинации, потому что безголовый Виктор прячется за каждым уличным фонарем и пальмой, его перерезанная сонная артерия разбрызгивает кровь на прохожих.

Я ловлю такси и называю водителю адрес, который дала мне консьержка в отеле, надеясь, что меня не отправят в очередную погоню за дикими гусями.

Если по этому адресу, куда я направляюсь, меня ждут банк и депозитная ячейка, я говорю, что к черту весь этот нелепый беспорядок, и лечу прямо в Андорру, чтобы забрать свои десять миллионов долларов.

Я отправлюсь жить в Антарктиду, где единственными жителями являются одинокие самцы-пингвины.

Закрываю глаза и откидываю голову на спинку сиденья, гадая, что, черт возьми, я скажу, когда увижу Дэвида.

Что может быть уместным в данных обстоятельствах?

Привет! Давно не виделись, придурок! Бросал женщин в последнее время?

Или… Рада тебя видеть, урод! Спасибо за адские последние пять лет!

Или… Умри, подонок!

Или, возможно, я должна быть проще и просто сказать: «Сюрприз!»

Не могу дождаться, когда увижу его лицо.

А еще мне не терпится поджечь его и потушить молотком.

Я не знаю, какие эмоции я испытываю больше всего, но все они собраны в ужасный узел в моем животе и извиваются вокруг, будто в моем животе поселилась целая корзина ядовитых змей.

Хуже всего то, что мысли о Кейдже продолжают властно выходить на передний план моего сознания, настаивая на том, чтобы остаться, даже когда я задвигаю их назад.

Я всегда думала, что любовь и ненависть – две совершенно разные вещи, но сейчас они неразделимы.

Я знаю, что только шок и адреналин удерживают меня от того, чтобы не развалиться на куски.

Чтобы мое сердце не разбилось окончательно.

Удерживая меня от того, чтобы выцарапать себе глаза от боли.

Я бы создала группу поддержки для женщин, которые влюбились и были преданы убийцей, которого послали, чтобы он убил их, но единственным членом этой группы стала бы я.

Помогите. Я схожу с ума.

Такси останавливается. Должно быть, я заснула, но теперь я полностью проснулась, глядя в окно на массивные железные ворота, окруженные двумя высокими каменными колоннами, увенчанными резными львами.

За воротами, по извилистой гравийной дороге, стоит дом, примостившийся на вершине холма с видом на кристально-голубое Карибское море.

Нет. Дом – не то слово.

Это дворец.

Сияя белым в лучах заходящего солнца, поместье раскинулось на нескольких акрах ухоженной земли. Многоярусные каменные фонтаны купаются в бассейнах. Алая бугенвиллея каскадом ниспадает на мраморные балюстрады. Мимо бредет павлин, царственно расправляя свое оперение.

И посреди всего этого, у главного входа в главное здание, две огромные двери из темного дуба широко распахнуты.

В пространстве между ними стоит мужчина.

Когда я выхожу из такси, он выходит из дверного проема и начинает спускаться по длинной гравийной дорожке.

Он высокий, худощавый и сильно загорелый. Его темные волосы бронзовеют на кончиках от солнца. Одетый в незастегнутую белую рубашку, закатанную до локтей, шорты цвета хаки и шлепанцы, он подходит ближе.

Когда мужчина это делает, он смотрит на меня острыми карими глазами, которые я узнала бы где угодно на земле.

И из всех вещей, которые я думала, что могу сделать или сказать в этот момент, из всех проклятий, которые я хотела выкрикнуть, и оскорблений, которые я хотела бросить, единственное, что я на самом деле делаю, это опускаюсь на колени и хватаю ртом воздух.

Когда мои колени касаются гравия, Дэвид бросается ко мне бегом.

40 Кейдж

Я  стою посреди обломков разрушенной гостиной Натали и думаю.

Она не отвечает на звонки.

Ее сумочка, как и машина исчезли.

Собака тоже исчезла.

Моя первая мысль, что Натали отправилась к Слоан, но Нат знала бы, что я пойду туда. Она отправилась бы куда-нибудь еще, если бы хотела избежать встречи со мной.

Я сомневаюсь, что Натали побежит к своим родителям, но это вполне вероятно. Я уверен, что у нее тоже есть друзья по работе, или, может быть, она просто отправилась бы в отель, чтобы пересидеть там какое-то время.

Есть только один способ узнать.

Я достаю сотовый телефон и открываю GPS.

— Аэропорт, — бормочу я, глядя на маленькую красную точку на экране.

Твою же мать.

Я надеюсь, что успею туда до того, как она сядет на рейс, но даже если я опоздаю, сигнал позиционирования с мобильного телефона, который я ей дал, даст мне знать ее конечный пункт назначения.

А пока я должен придумать, как убить заключенного в тюрьме строгого режима.

Чего бы мне это ни стоило, даже если ценой будет моя собственная жизнь, Макс пойдет ко дну вместе со мной.

Никто не угрожает моей девочке.

41 Нат

Когда я прихожу в себя, я лежу на спине на кожаном диване с холодной мочалкой на лбу. Прошло некоторое время, потому что солнце село, и снаружи стрекочут сверчки.

Комната просторная, интерьер оформлен в тропическом балийском стиле. Блестит полированный пол из темного дерева. Папоротники, орхидеи и пальмы уютно устроились рядом с резными столами из тикового дерева и улыбающимися каменными буддами. Прозрачные белые льняные занавески колышутся на ветру из пары открытых французских дверей. Я вдыхаю соленый воздух, слышу крики чаек где-то вдалеке и пытаюсь вспомнить, как я сюда попала.

Дэвид сидит на диване напротив и наблюдает за мной.

Его загорелые босые ноги скрещены, а пристальный взгляд устремлен на меня. Он смотрит не мигая.

Когда я резко сажусь, мочалка падает мне на колени, и комната начинает вращаться.

— У тебя тепловой удар, — тихо говорит Дэвид.

Его голос. Этот низкий, насыщенный голос, который я так часто слышала за последние пять лет в своих мечтах и заветных воспоминаниях… вот он.

Ничего для меня не значит в этот момент.

Нас разделяет квадратный деревянный журнальный столик. На нем артефакты из его жизни: книги о путешествиях, стеклянная чаша с красивыми ракушками, маленькая бронзовая скульптура лежащей обнаженной женщины.

Меня охватывает желание ударить его этой скульптурой.

Я встречаюсь взглядом с Дэвидом и провожу несколько молчаливых мгновений, просто глядя на него, стараясь не раскроить ему череп. Дэвид хорошо выглядит. Здоровый и хорошо отдохнувший. Как будто ему на все наплевать.

Лживый, лживый, коварный, сын одноногой собаки.

— Или, может быть, сказались пять лет, которые я провела, оплакивая твою смерть, в то время как ты жил как король на райском острове, который мне только снился.

Дэвид медленно моргает, как будто вбирает услышанное в себя. Легкая улыбка кривит его губы.

— Мне не хватало этого убийственного чувства юмора, тюльпанчик.

— Назови меня еще раз этим старым прозвищем, и я засуну эту миску с ракушками тебе прямо в задницу.

Мы пристально смотрим друг на друга. Наконец Дэвид двигается, распрямляя ноги и наклоняясь вперед, чтобы положить руки на бедра. Он пристально смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Почему ты так долго добиралась сюда?

Дэвид говорит это мягко, не как обвинение, но именно так это и ощущается.

Как если бы он думал, что я провалилась.

— Ну, я не знаю. Может быть, дело в том, что я думала, что ты умер.

— Я послал тебе ключ…

— Этот дурацкий ключ застрял в твоем почтовом ящике. Я получила его совсем недавно, после того как владелец «Торнвуда» нашел его во время ремонта.

Губы Дэвида приоткрываются. Затем он закрывает глаза и выдыхает.

— Ага. Отличный план, Дэвид. Знаешь, что было бы лучше? Позвонить.

Он качает головой и хмурится.

— Я не мог рисковать, связываясь с тобой напрямую. Полиция пасла тебя месяцами.

— Хорошо, это было первые несколько месяцев. Как насчет четырех с половиной лет после этого?

Когда Дэвид смотрит на меня сейчас, его взгляд оценивающий, как будто я кто-то, кого он раньше не встречал.

— Ты изменилась, — тихо констатирует Дэвид.

— Да. Я больше не беспокоюсь о том, что меня легко проглотить. Ты можешь задохнуться.

После еще одной паузы он говорит:

— Почему ты так злишься на меня?

Не помню, чтобы он был таким глупым до этого.

— Боже, с чего начать? О, вот хорошее начало: ты исчез. За день. До. Нашей гребаной. Свадьбы.

Дэвид резко встает и идет через комнату, засунув руки в карманы шорт, его плечи напряжены. Глядя через открытые французские двери на море, он говорит:

— Я не тот человек, за которого ты меня принимаешь, тюльпанчик. Я многого тебе не сказал.

— Я уже в курсе последних событий, Дэвид. И не дави на меня своими тюльпанами. Я имела в виду то, что сказала о миске с ракушками.

Дэвид бросает на меня взгляд через плечо. Затем он смотрит на мою левую руку.

— Ты ведь тоже чего-то недоговариваешь, не так ли?

Я кручу кольцо с обещанием Кейджа большим пальцем. Внезапно я чувствую жар, как будто он может прожечь мою кожу и опалить кости.

Когда я молчу, Дэвид подсказывает:

— Я узнаю русский любовный узел, когда вижу его, Натали.

— Держу пари, что узнаёшь. Ты же подарил такой Клаудии?

В его глазах вспыхивает удивление. За этим быстро следует тревога.

Дэвид отворачивается от французских дверей и возвращается ко мне, выражение его лица обеспокоенное, а тон повышается на октаву.

— Откуда ты знаешь о Клаудии? Кто тебе рассказал?

— Что, никаких отпираний? Это не похоже на тебя – не иметь наготове хорошей легенды для прикрытия.

Дэвид игнорирует мой язвительный сарказм.

— Кто бы это ни был, ему нельзя доверять. Он просто пытается сблизиться с тобой, чтобы выведать обо мне информацию…

Я громко перебиваю:

— Знаю. Я в этом замешана не меньше тебя. В последние несколько дней это было забавно, позвольте мне заметить.

Дэвид присаживается передо мной на корточки, хватает мои липкие от пота руки и смотрит мне в глаза.

— Скажи мне, кто с тобой связался. Расскажи мне, что случилось. Расскажи мне, как ты сюда попала… расскажи мне все.

Он, должно быть, видит, что я собираюсь выдавить ему глаза приятным, резким ударом большими пальцами в глазные яблоки, потому что мягко добавляет:

— Пожалуйста.

Я чувствую его запах теперь, когда он так близко. Эту привычную, опьяняющую смесь специй и сандалового дерева. Сладкий и сливочный, гладкий и теплый, он доносится до моего носа, словно зов сказочной сирены.

Как я любила этот аромат. Как он успокаивал меня раньше.

Агентируюсь на слове «любила».

Вместо того, чтобы чувствовать удивление или боль от того, что голос, запах и пристальный взгляд Дэвида больше не властны надо мной, я испытываю невероятное облегчение.

Теперь, когда я больше не люблю его, будет намного проще послать его к чертям собачьим.

Перед моими глазами мелькает красивое лицо Кейджа. Когда я с силой моргаю, оно исчезает.

— Ты первый, красавчик. Скажи мне, почему ты бросил меня за день до нашей свадьбы, даже не попрощавшись. Неожиданный мандраж? Или ты ударился головой и вспомнил, что уже женат?

Дэвид делает глубокий вдох, затем выдыхает, склонив голову, чтобы опереться на наши сцепленные руки. В отличие от моего, его лоб холодный и сухой.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль. Мне так жаль, Натали, — бормочет Дэвид.

— Отлично. Перейдем к хорошей части.

Дэвид тяжело выдыхает, нежно целует тыльную сторону каждой из моих рук и отпускает их, поднимаясь. Он возвращается на диван напротив меня и садится.

— Я так понимаю, ты в курсе, что я был связан с мафией.

— Да.

— Я был бухгалтером в нью-йоркском синдикате. Я отчитывался непосредственно перед большим боссом.

— Максимом Могдоновичем.

Дэвид кивает.

— Это была кабинетная работа. Я не марал руки. Я никогда никому не причинял вреда.

— Хвала тебе. Продолжай.

Дэвид делает паузу, чтобы скрежетнуть челюстью. Ему не нравится новая, властная я.

— Они завербовали меня сразу после колледжа, предложив смешную зарплату. В двадцать два года я не мог устоять перед такой суммой денег. Поэтому я взялся за эту работу. Я сказал себе, что не делал ничего плохого. Я не причинял людям вреда. Но после почти десяти лет работы на них я передумал. Я был соучастником их насилия, даже если никогда не проливал ни капли крови. Мои навыки помогли им преуспевать. Поэтому я решил, что хочу уйти. Навсегда.

Дэвид кажется искренним, но этот человек – законченный лжец. Я спала с ним много лет и понятия не имела, что он не тот, за кого себя выдает.

Я жестом прошу его продолжать.

— Только вот из Братвы нет выхода. Ты не можешь подать заявление об отставке и уйти. Мне нужно было составить тщательный план, что я и сделал.

— Значит, это ты сдал Могдоновича правительству.

— Ага. Я дал им все, что им было нужно, чтобы прижать его за достаточное количество преступлений, чтобы посадить его на всю жизнь. Взамен они дали мне новую личность, переселили меня и стерли любое упоминание обо мне. Это были вещи, которые я не мог сделать сам.

Я смотрю на Дэвида, такого скучного и прилежного. Такого непохожего на Кейджа.

Перестань думать о Кейдже!

— А как насчет твоей жены, Дэвид? А как насчет твоих детей?

Выражение его лица становится жестким. На мгновение он больше похож на гангстера, чем на бухгалтера.

— Клаудия ненавидела меня до глубины души. Это был брак по расчету. Она была из одной из итальянских семей, с которой Макс хотел заключить союз. Он всегда принуждал людей к такого рода договоренностям, чтобы доказать их лояльность. Она все время мне изменяла. Вопиюще. Я даже не думаю, что эти дети были от меня. Они выглядели точь-в-точь как ее волосатый телохранитель-сицилиец.

Вспоминаю, как Кейдж рассказывал мне, как он не мог жениться на мне, потому что Макс контролировал всю его жизнь, включая это, и чувствую укол сочувствия к Дэвиду.

Потом я вспоминаю, сколько раз мне хотелось покончить с собой после того, как Дэвид исчез, и приступ сочувствия улетучивается в клубах дыма.

— Ты мог бы сказать мне. Ты мог бы рассказать мне все это.

Его карие глаза светятся от затопляющих его эмоций. Он медленно качает головой.

— Мне следовало бы. Но я слишком сильно любил тебя. Я не хотел рисковать, боясь, что ты бросишь меня, если узнаешь правду.

Он всегда не любил рисковать. Снова чувствуя головокружение, я отвожу взгляд.

— И вместо этого ты бросил меня. Сказал мне, что ты собрался в поход и не вернулся. — Я нахожу в себе силы снова встретиться с ним взглядом и прошептать: — Разбил мое сердце тысячью возможных способов и оставил меня, как зомби. Оставил меня умирать. Можешь себе представить, каково мне было? Не знать, что с тобой случилось? Все это время… не в состоянии двигаться дальше?

Я могу сказать, что он хочет встать с дивана и обнять меня, но Дэвид этого не делает. Вместо этого он смотрит на мое кольцо.

Его голос становится хриплым.

— Разве ты не двигаешься дальше?

Надежда в его голосе заставляет меня хотеть что-нибудь сломать.

— Давай вернемся к той части, где ты объясняешь, почему уехал за день до нашей свадьбы. Давай остановимся на этом немного.

Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и закрывает лицо руками. Его вздох – огромный, тяжелый порыв воздуха.

— Мой куратор в программе защиты свидетелей сказал мне, что они получили достоверную информацию о том, что мое местоположение на озере Тахо было скомпрометировано. Они настояли, чтобы я снова переехал, немедленно. Они не приняли во внимание мои пожелания, когда перемещали меня.

Когда Дэвид поднимает голову и смотрит на меня, его глаза полны боли.

— Они сказали, что я больше никогда не смогу с тобой связаться. Они сказали, что люди Макса будут вечно следить за тобой. Что они используют тебя как приманку, чтобы заманить меня обратно. И если я когда-нибудь совершу ошибку, попав в ловушку, ты им больше не понадобишься. Тебя убьют. С таким же успехом я мог бы сам нажать на курок. Но пока я держался подальше, ты продолжала жить. И я подумал… Я думал, что ты получишь ключ и найдешь письмо, и поймешь, что тебе нужно принять крайние меры предосторожности…

— Это большое предположение о моей способности соединять воедино некоторые точки, расположенные довольно далеко друг от друга.

Дэвид мягко говорит:

— Ты всегда была умнее, чем считала. Я в тебя верил.

Мы пристально смотрим друг на друга. Миллион воспоминаний о нашей совместной жизни переполняют мою голову. Проходит мгновение, прежде чем я, наконец, снова могу говорить.

— А как насчет денег, которые ты украл у Макса? Мы жили как нищие. Ты стащил все до последнего пенни. Ты заставлял меня полоскать и повторно использовать пластиковые пакеты для сэндвичей, помнишь? А теперь ты здесь, живешь как кинозвезда.

— Федералы не знали, что я взял деньги. Но если бы я начал покупать шикарные машины и большие дома, они бы поняли, что я сделал. И поверь мне, когда я говорю тебе, что федеральному правительству больше ничего не нужно, кроме денег. Они бы придумали, как вытащить их из меня, так или иначе. Они, вероятно, отправили бы меня в тюрьму, если бы я не подчинился их приказу. И я бы не исключил, что они посадили бы меня в ту же тюрьму, что и Макса.

Это становится все хуже и хуже.

Теперь моя очередь закрыть лицо руками и тяжело выдохнуть.

Дэвид продолжает.

— Я провел первую неделю после того, как оставил тебя в Джуно, Аляска, живя в однокомнатной квартире, которую федералы сняли для меня под именем Энтони Ковальски. Потом я сбежал. Я знал, что ты будешь искать меня в Панаме, поэтому и приехал сюда. Долгий путь. Автостопом по панамериканскому шоссе, так что не было никаких следов того, куда я поехал. Затем, после того, как я попал сюда, я ликвидировал часть криптовалюты, в которую вложил деньги Макса, и купил это место. Потом я стал ждать.

Дэвид замолкает на мгновение, чтобы сделать медленный вдох.

— С тех пор я жду.

Мне больше нравилось, когда я злилась. Теперь я просто измотана и подавлена.

Когда я ничего не говорю, он мягко спрашивает:

— Кто рассказал тебе обо мне?

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом, зная, что следующая часть будет плохой.

— Казимир Портнов.

Лицо Дэвида мгновенно становится белым как полотно.

— Ага. Так реагируют почти все, когда слышат его имя.

— Он… он…

Дэвид сглатывает, с трудом моргая.

— Он причинил тебе боль?

— Не физически.

— Я не понимаю.

Я пытаюсь придумать, как сказать это вслух, чтобы всё не звучало нелепо. Его нет, поэтому я просто говорю ему правду.

— Он приехал в Тахо в сентябре прошлого года, чтобы пытать меня, чтобы получить информацию о тебе, а затем убить меня.

Дэвид издает тихий, испуганный звук. Я мрачно улыбаюсь.

— Подожди. Дальше все станет только хуже. Вместо того, чтобы быть хорошим убийцей и выстрелить мне в голову, а затем сбросить в озеро, он подумал, что было бы забавно сначала заставить меня влюбиться в него. Что он и сделал, ублюдок. — У Дэвида отвисает челюсть. Он выглядит так, будто его вот-вот вырвет. — Знаю. Я идиотка. По-видимому, у меня очень специфический тип: мафиози, которые врут сквозь зубы, чтобы залезть ко мне в трусы, но не планируют оставаться со мной. Или сохранить мне жизнь. В любом случае перенесемся на пять месяцев вперед, и Могдонович обнаружит, что Кейдж еще не убил меня. Он все еще играется с полной идиоткой, которую должен был убить. Как кошка с мышью. Ну, знаешь, как кошки некоторое время гоняют мышей, наслаждаясь охотой и возможностью нанесения увечий, прежде чем они, наконец, приступят к делу и откусят ей голову? Вот что делал со мной Кейдж. Но я отвлеклась – поэтому Могдонович злится, что я не умерла, и посылает Виктора. — Дэвид издает сдавленный звук. — О, ты знаешь Виктора? Эти голубые глаза старого друга? Такой очаровашка. По крайней мере, он не пытался заставить меня влюбиться в него. Он был весь занят делом. Такая самоотдача. Только судьба над ним пошутила нехило, потому что ему оторвало голову пулей из дробовика. — Дэвид хрипит от ужаса. Я продолжаю говорить. — Кстати, я узнала о деньгах и подсказке в письме благодаря Виктору. Если бы он не появился, я бы до сих пор пребывала в блаженном неведении, что ты жив, а Кейдж играет со мной, как на скрипке.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, но не могу. Мои легкие замерзли. В этот момент я понимаю, что мое лицо скривилось, а щеки мокрые.

Я плачу.

Затем глубокий голос позади меня говорит:

— Я никогда не играл с тобой, детка. Я любил тебя с первого дня.

Я оборачиваюсь. Дэвид вскакивает на ноги.

Мы оба в ужасе смотрим на Кейджа, выходящего из тени дверного проема.

Выражение его лица каменно-холодное, в его глазах застыл смертоносный взгляд, и он держит пистолет наготове.

Дуло направлено на Дэвида.

42 Нат

Что-то в моем животе резко ухает вниз. У меня начинают дрожать руки. На долгое, ужасное мгновение воцаряется тишина. Я смотрю на Кейджа, такого опасного и прекрасного, и мое сердце снова разрывается.

Я люблю его.

И я ненавижу себя за то, что люблю его, этого человека, который заставляет мое тело гореть, и который потчует меня сладчайшей ложью.

— Как ты меня нашел? — тихо говорю я с дрожью в голосе.

Кейдж удерживает свой смертоносный взгляд на Дэвиде, когда отвечает мне.

— На земле нет места, где ты могла бы спрятаться от меня.

Дэвид говорит:

— Ты всегда был хорош в поиске людей, Казимир. Полагаю, у тебя все еще есть контакты в Федеральном управлении гражданской авиации, которых ты можешь подкупить, чтобы получить доступ к журналам полетов и спискам пассажиров?

Когда Дэвид говорит, слышно, что он потрясен до глубины души, но пытается храбриться. Кейдж игнорирует это и рычит:

— Я должен убить тебя за то, через что ты заставил ее пройти.

Я шепчу:

— Кейдж, нет. Не делай ему больно. Пожалуйста.

Когда Кейдж смотрит на меня, его взгляд смягчается.

— Не буду, детка. Обещаю. Но только потому, что ты этого не хочешь.

Кейдж снова смотрит на Дэвида, и вся его мягкость превращается в лед.

— Между прочим, до прошлого года мы понятия не имели, что ты ездил на озеро Тахо. До тех пор у нас в бюро не было ни одного человека. Так что либо твой контакт в Службе защите свидетелей соврал о том, что мы нашли тебя пять лет назад, либо это сделал ты. Я ставлю на тебя. Ты всегда был тем еще куском дерьма.

Я хочу повернуться, чтобы увидеть выражение лица Дэвида, но не могу. Мой взгляд прикован к лицу Кейджа, в то время как мой одурманенный мозг работает подобно тому колесу, в котором бегает бедный хомячок, дико вращаясь, переполненный вопросами.

Если он не собирается убивать Дэвида, зачем он последовал за мной сюда?

Почему он все еще называет меня «деткой», когда знает, что я знаю, какую игру он ведет?

И зачем Кейджу рисковать собственной жизнью только ради того, чтобы переспать со мной?

Он, должно быть, знал, что его босс не потерпит неповиновения. Кейдж бы знал, что его голова будет насажена на пику, если бы этот мудак Максим обнаружил, что он не убил меня сразу, а вместо этого играл в течение нескольких месяцев, не получая от меня никакой информации о Дэвиде…

Или, может быть, этот телефонный звонок от Максима был частью тщательно продуманного плана, чтобы напугать меня, чтобы я начала предпринимать отчаянные действия? Они еще ничего от меня не получили, поэтому устроили большую драматическую конфронтацию, которая определенно заставила бы меня заговорить, если бы я что-то знала?

Но тогда зачем Кейджу было стрелять в Виктора? Это тоже было частью плана?

Без понятия. Я не знаю! Боже!

Кейдж все еще лжец, несмотря ни на что. Он никогда не говорил мне, что знает Дэвида. Он знал, что Дэвид был в мафии, женился, украл деньги, сбежал и скрылся, и все остальное. Он знал все это, пока трахал меня до бесчувствия.

Но действительно ли это была ложь или что-то другое?

Что-то вроде… необходимости держать все в тайне.

На что я на 100% согласна.

О боже.

Выводя меня из задумчивости, Дэвид говорит:

— Тебе понадобятся деньги. Я могу вернуть все, что взял у Макса…

— Мне не нужны твои гребаные деньги, Деймон.

Слышно, как Дэвид судорожно сглатывает.

— Тогда чего же ты хочешь?

Кейдж снова смотрит на меня, и теперь его глаза горят. Два пылающих темных уголька любви.

— Мою девочку.

Мы снова молчим. Я чувствую, как Дэвид смотрит мне в спину, но не могу повернуться и посмотреть на него. Я слишком глубоко проваливаюсь в глаза Кейджа.

Наконец, Дэвид говорит:

— Если Макс узнает, что ты ослушался его, и ты не вернешь деньги…

— Я мертвец. Знаю.

Тон Кейджа указывает на то, что ему поровну на этот факт.

— Вам обоим конец.

— Он ее не тронет. Я справляюсь с этим.

Я шепчу:

— Если только…

В то же время Дэвид и Кейдж повторяют:

— Если только?

Я облизываю губы, дрожа всем телом.

— Мы не спрячемся.

Глаза Кейджа вспыхивают огнем. Он опускает пистолет на бок и тихо говорит:

— Мы?

Я закрываю глаза и делаю вдох, собираясь с силами. Затем я снова открываю глаза и смотрю на него.

— Не думай, что я тебя прощаю. Я не прощаю. Мне просто нужно новое место для жизни. Я больше не могу спать в этом доме, зная, что призрак Виктора бродит поблизости.

Своим голосом, полным любви, Кейдж говорит:

— Ты лгунья.

— Беру пример с тебя, гангстер.

Откуда-то из глубины дома раздается женский голос:

— Дорогой? Где ты? Я дома!

На секунду я ошеломлена, затем поворачиваюсь и смотрю на лицо Дэвида. Оно почему-то стало еще белее, чем раньше. Оно буквально цвета копировальной бумаги.

За его спиной из-за угла в комнату выходит привлекательная брюнетка. Она молода и соблазнительна, широко улыбается, но улыбка стирается с ее лица, когда она замечает нас троих, стоящих там, и Кейджа, держащего пистолет.

Девушка замирает. Смотрит туда-сюда между нами широко раскрытыми глазами.

— Никки? — произносит она высоким и напряженным голосом. — Что происходит?

Встревоженная, она подносит руку к горлу. Огромный бриллиант на ее левом безымянном пальце сверкает так ярко, что почти ослепляет.

Все еще ждет меня, да чтоб тебе пусто было. Боже, мужики – сплошное разочарование.

Глядя на Дэвида, я тихо говорю:

— Как долго ты на самом деле ждал, пока я найду тебя?

Он сглатывает. Облизывает губы. Переминается с ноги на ногу.

— Год.

Кейдж сухо спрашивает:

— Теперь ты хочешь, чтобы я пристрелил его?

Я жду, когда начнется боль, но она так и не приходит. Я ничего не чувствую.

После всего того времени, что прошло, мне уже все равно.

Кейдж обходит диван и поднимает с пола мою дорожную сумку, перекидывая ее через плечо. Он засовывает пистолет за пояс джинсов.

— Пошли, детка. Пора уходить.

Затем Кейдж стоит и ждет, протягивая руку.

Я подхожу к нему и беру за руку.

До того, как мы с ним уходим, я поворачиваюсь к Дэвиду и говорю:

— Кстати, Деймон, твои дети ни разу не похожи на сицилийцев. Я видела фотографии. Они выглядят точь-в-точь как ты.

Когда мы выходим, я слышу, как новая жена Дэвида громко говорит:

— Кто такой Деймон? Какие дети?

Если ей повезет, то понадобится не более пяти лет жизни, чтобы узнать правду о человеке, которого она называет Никки.

Надеюсь, она получит половину из этих ста миллионов.

Уверена, что она этого заслуживает.

43 Кейдж

Когда мы уходим от Деймона, Натали со мной не разговаривает.

Мы проводим ночь в гостиничном номере. Я заказываю еду в номер и готовлю ей ванну. Я смотрю, как Натали ест в удушающей тишине. Я прислушиваюсь к звукам ее купания из-за запертой двери ванной и хочу распахнуть ее и заставить ее поговорить со мной.

Я этого не делаю.

Это страдание – мое покаяние. Как бы долго ни длилось ее молчание, я буду ждать.

Она спит в большой двуспальной кровати. Я лежу без сна на диване, мое сердце саднит, и слушаю, как она дышит.

На следующее утро мы вылетаем в Нью-Йорк. Нат не спрашивает, куда мы едем. Я думаю, она в состоянии глубокого шока после встречи с Деймоном.

Я должен был пристрелить этого придурка, когда у меня был шанс.

Когда мы прибываем в Ла-Гуардиа, она спит. Я отстегиваю ремень безопасности и провожу рукой по ее волосам.

— Детка. Просыпайся. Мы приехали.

Закрыв глаза, она бормочет:

— Куда?

— Домой.

Веки Натали трепещут, затем поднимаются. Мгновение она смотрит на меня, потом смотрит в окно.

Очевидно, она может сказать по виду, что мы не приземлились в международном аэропорту Рено-Тахо.

Но она только делает глубокий вдох и встает, избегая моего взгляда.

Нат отказывается смотреть на меня по дороге в город. Она также не смотрит на моего водителя и не выказывает удивления, увидев «бентли», ожидающий нас на взлетной полосе. Она просто смотрит в окно, ее взгляд устремлен куда-то вдаль.

Мне приходится держать руки сжатыми в кулаки по бокам, чтобы не прижать Натали к груди и не зарыться лицом в ее волосы.

Когда мы въезжаем на Манхэттен, она вытягивает шею, чтобы посмотреть на небоскребы, мимо которых мы проезжаем. Натали выглядит очень юной, смотрит в окно широко раскрытыми глазами, ее губы приоткрыты в благоговейном страхе.

Я хочу возить Натали по всему миру, чтобы снова и снова видеть это выражение на ее лице.

Как только я верну ее доверие, я так и сделаю.

Натали продолжает рассеянно играть с кольцом, которое я ей подарил, крутя его большим пальцем. То, что она его не сняла, – хорошее предзнаменование.

Я чертовски хочу, чтобы она сказала мне, о чем думает.

Когда мы въезжаем в гараж моего дома на Парк-авеню, Натали откидывается на спинку сиденья и, взявшись за ручку двери, смотрит прямо перед собой. Даже в профиль я вижу ее беспокойство.

Я чувствую его. Оно идет от нее волнами.

Я мягко говорю:

— Это мой дом. Один из них. Мы будем здесь в безопасности, пока все не уляжется.

Натали сглатывает, но не спрашивает, что я имею в виду под словом «все».

Я протягиваю ладонь и беру ее за руку. Она холодная и липкая. Когда я сжимаю ее, Натали отстраняется, просовывая обе руки между бедер, держа их вне моей досягаемости.

Мы поднимаемся на частном лифте на восемьдесят второй этаж. Двери открываются, но она не двигается. Натали застыла в углу, моргая, глядя в фойе пентхауса.

— У нас в распоряжении весь этаж, семьсот сорок три квадратных метра и 360-градусный обзор на Нью-Йорк. Тебе понравится.

Через мгновение Натали нерешительно делает шаг вперед. Я держу двери открытыми для нее, игнорируя электронный сигнал тревоги, когда он начинает звонить. Натали выходит из лифта и входит в мой дом, не останавливаясь, пока не пересекает гостиную и не останавливается у стеклянных окон от пола до потолка на противоположной стороне лифтов.

Долгое время она молча любуется видом Центрального парка.

Затем поворачивается ко мне и тихо говорит:

— Я не собираюсь возвращаться на работу, не так ли?

Зная, что я никогда больше не смогу скрыть от нее ни крупицы правды, я отвечаю без колебаний.

— Нет.

— Или на Озеро Тахо.

— Нет.

— Никогда?

— Правильно.

— А что, если я скажу, что хочу?

Я мягко говорю:

— Не надо, детка. Ты бы уже сказала мне об этом.

Натали медленно вздыхает. Мы пристально смотрим друг на друга. Мои руки болят от ощущения ее тепла.

— Я оставила Моджо со Слоан.

— Я привезу его сюда. Вместе со всеми твоими вещами из твоего дома.

Через мгновение она хрипло шепчет:

— Просто сожги этот чертов дом дотла. Сожги его дотла.

Когда я делаю шаг к Натали, мое сердце колотится, она поднимает руку, чтобы остановить меня.

— Еще не время, Кейдж. Тебе нужно оставить меня в покое на некоторое время.

Голос Натали прерывается. Ее глаза блестят от непролитых слез.

Позже я оставлю ее в покое, на сколько она захочет, но сейчас Натали нужен ее мужчина.

Когда я шагнул вперед, мой взгляд остановился на ней, Натали твердо сказала:

— Нет.

— Да.

Я хватаю Натали, прижимаю к груди и крепко сжимаю. Она не отстраняется, но и не обнимает меня в ответ. Я запускаю руку в ее волосы и шепчу ей на ухо:

—  Скажи мне, что делать. Я сделаю все что угодно.

Спрятав лицо в моей рубашке, Натали вздыхает.

— Ты можешь начать с того, что принесешь мне бокал вина. Я не могу справиться с этим дерьмом на трезвую голову.

— Ты сбежишь, как только я пойду на кухню?

— У меня была такая мысль. Но я знаю, что ты последуешь за мной, так что…

Она снова вздыхает.

— Я бы так и сделал. Я всегда буду следовать за тобой. Ты моя полярная звезда.

Натали издает сдавленный звук и еще глубже зарывается лицом в мою грудь. Мое сердце взлетает, я целую Натали в шею и прижимаю ближе.

— Прекрати нюхать мои волосы, извращенец.

— Я ничего не могу с этим поделать. Твой запах – мой любимый наркотик.

— Если ты скажешь еще одну романтическую вещь, меня вырвет.

Натали сердита, обижена и потрясена, но под всем этим я слышу что-то еще в ее словах.

Любовь.

Я чуть не застонал вслух.

Спрятанный в заднем кармане, звонит мой сотовый телефон. Я не хочу отвечать, но я жду важного звонка.

Если это тот, кого я жду, я не могу его пропустить.

— Давай, — мягко говорит Нат, отстраняясь. — Я могу сказать, что тебе это нужно сейчас.

— Принесу тебе бокал вина. Сейчас вернусь.

Кивнув, Натали отворачивается и обнимает себя за талию. Я оставляю ее смотреть в окно и направляюсь на кухню, достаю телефон и прикладываю его к уху.

Номер заблокирован, что является хорошим знаком. Все остальные, кто звонит мне, запрограммированы.

— Скажи мне.

— Все кончено.

Голос на другом конце провода говорит с легким итальянским акцентом. Массимо жил в Италии только до десяти лет, но все еще сохраняет намек на родину в своей речи.

— Отлично. Как?

— В столовой началась драка. Все выглядело так, будто он оказался не в том месте и не в то время. Попал, так сказать, под перекрестный огонь. Не будет никаких вопросов.

Услышав это, я вздохнул с облегчением. Пока Массимо не добавляет:

— Ты мой должник.

Эти напористые итальянские ублюдки. Всегда хотят большего.

Но я ожидал этого. Такая сложная сделка, как эта, никогда не бывает простой.

— Я открываю для тебя порты, помнишь? Ты можешь снова заняться торговлей, получить приток денег, когда все остальные семьи все еще заблокированы. Таков был уговор. Мы в расчете.

Его смех короткий и жесткий.

— Нет. Свалить босса семьи – это слишком много, чтобы сравняться. И ты знаешь, что все, что мне нужно, – это рассказать об этом, и ты будешь в полном дерьме.

— Тебе никто не поверит, Массимо. Ты патологический лжец.

— Полагаю, тебе придется воспользоваться этим шансом, не так ли? В рядах всегда найдется какой-нибудь амбициозный недовольный, который с радостью устроит переворот и станет новым королем. — Он снова смеется. — Тебе ли не знать.

Меня не беспокоит эта угроза. Я чувствую, что у Массимо есть еще что-то, чего он хочет. Он не заботится о том, чтобы разоблачить меня, но он заботится о том, чтобы получить преимущества.

Что бы это ни было, в конце концов, он раскроет карты.

— Давай. Говори, что хочешь. Мои люди мне верны, и мы находимся в разгаре войны. Ты будешь выглядеть идиотом.

— Твои люди? Макс еще даже не остыл, а ты уже берешь бразды правления в свои руки? Ты просто злобный ублюдок, Казимир.

— Помни об этом в следующий раз, когда будешь угрожать мне.

Он усмехается.

— Как будто у меня нет страховки на этот случай. Как только меня завалят, все главы русских семей получат от меня миленькую посылочку с объяснением того, что ты сделал.

— Верно. Доказательства?

— Во-первых, запись этого разговора.

Я улыбаюсь, открывая холодильник с вином.

— Жаль, что у меня на этот случай имеется скремблер на сигнале, так что все, что ты услышишь при воспроизведении, – это белый шум.

В наступившей тишине я слышу, как закипает Массимо.

— Послушай. Я ценю твои усилия. И я в хорошем настроении. Если то, что ты сказал, окажется правдой, и я увижу в новостях, что Макс погиб в тюремной драке как невинный свидетель, попавший под горячую руку кучки сумасшедших итальянцев, избивающих друг друга из-за наркотиков, я окажу тебе услугу. Смотри в другую сторону, если захочешь украсть одну из наших партий, я предупредил. Accordo?(итал. Согласен?)

Массимо делает паузу.

— Accordo.

Его пауза была слишком короткой, чтобы я поверил, что это будет что-то такое маленькое и неудобное, как кража груза, но я разберусь с этим, когда это произойдет.

По одной вещи за раз.

Мы вешаем трубку, не попрощавшись.

Я наливаю два бокала вина и возвращаюсь в гостиную. Нат стоит там, где я ее оставил, и смотрит в окно.

Она берет бокал, который я протягиваю ей, не говоря ни слова.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Потягивая вино, она смотрит на меня.

— Вот как.

Я поворачиваюсь и ухожу, зная, что самый верный способ заставить ее что-то сделать – это не настаивать на том, чтобы она это сделала.

Если только Натали не связана в постели, она ненавидит, когда ею командуют.

Конечно же, она следует за мной, ее шаги мягко ступают по деревянному полу. Я веду Натали мимо кухни и официальной столовой, по коридору, в одну из гостевых комнат в конце. Затем я открываю дверь и отступаю, чтобы она могла заглянуть внутрь.

У нее настороженный взгляд, но она заглядывает в комнату и ахает.

— Это твое, — бормочу я, наслаждаясь выражением удивления Натали.

Она смотрит, на мгновение оглядываясь вокруг, широко раскрытыми глазами.

— И давно ты так обустроился?

— С тех пор, как ты впервые сказала мне, что принадлежишь мне.

— Но ты сказал, что мы никогда не сможем жить вместе. Что я никогда не смогу даже навестить тебя здесь. Так зачем же идти на все эти неприятности?

Натали указывает на комнату. Это мастерская художника, заполненная вещами художника: красками, кистями, мольбертами, чистыми холстами всех размеров, ожидающими, когда их раскрасят.

Протянув руку, чтобы погладить бархатную кожу ее щеки, я бормочу:

— Когда тоска становилась слишком сильной, я приходил сюда и представлял, как ты сидишь на табурете перед мольбертом, рисуя что-то, что делало тебя счастливой. Может быть, мой портрет.

Натали смотрит на меня со слезами на глазах.

Я хочу поцеловать ее, но не делаю этого. Что бы ни случилось дальше, она должна быть той, кто инициирует это.

Возможно, сейчас я и король русской мафии, но моя королева всегда будет обладать наибольшей властью. Только она может заставить или сломать меня одним словом.

— Ты сказал, что никогда не приведешь меня сюда. Так что же изменилось? — интересуется Натали.

— Макс мертв.

Натали моргает. Я киваю, давая ей время обдумать это.

— Ты…

— Да.

— Потому что?

Я тихо говорю:

— Любой человек, который угрожает тебе, распрощается со своей жизнью, кто бы он ни был.

Натали снова моргает. Облизывает губы. Делает еще глоток вина.

Ее рука дрожит.

— Но для тебя это очень важно, правда? Я имею в виду, политически.

— Да.

— Это будет грязно?

— Что ты имеешь в виду?

— Будут ли другие парни бороться с тобой за то, чтобы стать главарем теперь, когда Макса больше нет?

Натали закусывает губу. Ее брови сведены вместе. Я не уверен, что она на самом деле имеет в виду, пока до меня не доходит, что она беспокоится.

О моей безопасности.

Обо мне.

Независимо от того, что это за эмоция, которая расширяется, как горячий шар в моей груди, я никогда не чувствовал ее раньше.

Мой голос звучит хрипло.

— Нет. Будет голосование, но это формальность.

Натали кивает, отводя взгляд. Тихим голосом она говорит:

— Хорошо.

Мне требуется каждая капля моего самообладания, чтобы не швырнуть этот чертов бокал вина, который я держу в руках, на пол и не прижаться губами к ее рту. Мне так нужно попробовать ее на вкус, что у меня почти слюнки текут.

Натали это чувствует. Глядя на мое лицо, ее щеки покраснели. Нат снова отводит взгляд, сглатывая.

— Мне нужно позвонить родителям. Они, наверное, думают, что у меня был нервный срыв. Я кричала как сумасшедшая, когда звонила им.

Я стараюсь говорить мягко, чтобы не отпугнуть ее жалобным рычанием.

— Конечно. Я оставлю тебя наедине. Я буду на кухне.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но она останавливает меня, произнося мое имя.

Когда я поворачиваюсь к ней, я вижу, как сильно она пытается держать себя в руках. Ее нижняя губа дрожит, лицо бледное, но плечи прямые, и она стоит прямо.

Она говорит:

— Спасибо.

— За что?

—  За то, что спас мне жизнь.

Мы пристально смотрим друг на друга. Воздух между нами потрескивает.

Я тихо говорю:

— Я же говорил тебе, детка. Это мой долг и удовольствие – заботиться о тебе.

Затем я поворачиваюсь и ухожу, оставляя Натали решать, достаточно ли этого, чтобы искупить все мои прочие грехи.

Жаль, что я не из тех, кто молится.

Мне бы сейчас очень пригодилась помощь высших сил.

44 Нат

В том отчаянном звонке, который я сделала своим родителям перед отъездом из Тахо, я сказала им, что бывший парень, с которым я встречалась некоторое время, угрожал, что он придет к ним домой и порубит их мачете, если я не вернусь к нему.

Драматично, я знаю, но это было эффективно.

Они любят смотреть документальные фильмы о настоящих преступлениях. Моя мать годами ждала, что кто-то ворвется в их дом и убьет их.

Поэтому, когда я перезваниваю им и говорю, что предполагаемый бывший был арестован и находится в тюрьме, она почти разочарована.

Когда она спрашивает меня, как идут дела, я отвечаю:

— Отлично.

Потому что ни одна мать не захочет услышать, что новый парень ее дочери – глава русской мафии, который изначально должен был убить ее, но вместо этого влюбился в нее и недавно спас ее от выстрела в лицо другим убийцей, чей мозг теперь украшает потолок дома, в котором она выросла.

Это было бы чересчур даже для нее.

Я вешаю трубку и звоню Слоан.

Она берет трубку и кричит.

— Я ужасно волновалась! Ты в порядке?

Я соскальзываю на пол и сажусь, прислонившись спиной к стене, подтянув колени и закрыв глаза.

— Прости. Я знаю, что ушла в состоянии невменяемости.

— Невменяемости? Ты сбежала, как будто за тобой гналась орда демонов, пожирающих души! И ты не сказала мне, что, черт возьми, происходит! Что произошло?

Я на мгновение задумываюсь, делаю глоток вина и решаю просто пойти и прыгнуть в воду.

— Убийца из мафии по имени Виктор пришел в дом, чтобы убить меня.

Тишина.

— Ну, сначала он должен был выудить у меня информацию о Дэвиде…

— Дэвиде?

— Кстати, на самом деле его зовут Деймон. Он тоже был в мафии. Долгая история. Но давай по существу. Итак, убийца появляется и как раз собирался застрелить меня, когда Кейдж врывается и стреляет в него вместо этого. Наконец-то мне повезло. Затем моя удача снова превращается в дерьмовый пшик, потому что я узнаю, что Кейдж изначально должен был выполнять работу Виктора, но отвлекся на мою ослепительную вагину.

Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание.

— Ты все еще на линии?

— Просто достаю попкорн. Продолжай говорить.

Слоан никогда не пропускает ни одного удара, эта девушка. Она должна баллотироваться в президенты. Страна будет приведена в форму в мгновение ока.

— Итак, Кейдж ослушался прямого приказа своего босса, Макса, который также был боссом Дэвида, прежде чем Дэвид присвоил у него сто миллионов долларов и передал доказательства штату, чтобы федералы дали ему новую личность, чтобы он мог уйти из мафии и сбежать.

— У этого скряги было сто миллионов баксов все время, пока ты была с ним?

Слоан возмущена деньгами. Мне приходится удивляться ее приоритетам.

— Ага. У него также есть новая жена. О, я убежала вперед. Дэвид жив. Я нашла его в Панаме.

Слоан начинает смеяться.

— Конечно, ты это сделала. Господи Иисусе, а как же иначе.

— А у него еще была другая жена, до этой новой. Все время, пока мы были вместе, он был женат на какой-то принцессе сицилийской мафии. И у него было двое детей. Ты можешь в это поверить? Он двоеженец!

Слоан смеется еще громче.

Я кисло говорю:

— Извини, мы здесь говорим о моей жизни. Это не смешно.

—  Детка, это самое смешное дерьмо, которое я слышала с тех пор, как нам было по двенадцать, и ты засунула тампон так глубоко в свою киску, что твоему отцу пришлось отвезти тебя в отделение неотложной помощи, чтобы вытащить его.

— Это были мои первые месячные! Я не знала, как правильно их использовать! И почему ты не беспокоишься о моем психическом состоянии? Меня чуть не убили! У меня тут нервный срыв!

Она вздыхает. Я представляю, как Слоан вытирает слезы от смеха с глаз и как ее лицо становится маслянистым от попкорна.

— У тебя не нервный срыв. Но я не виню тебя за то, что ты расстроена. Все это время и этот скряга Дэвид был на самом деле при деньгах. Какая огромная дыра в заднице.

Я потираю виски, недоверчиво качая головой.

— Ты не собираешься спросить, где я сейчас?

—  Очевидно, что ты с Кейджем.

— Почему это так очевидно?

— Потому что, несмотря на то, что тебя чуть не убили, и твой мертвый жених на самом деле не мертв, просто конченный придурок, и бог знает, что еще ты мне не сказала, ты в порядке. И единственный раз, когда тебе было хорошо за последние пять лет, это когда ты была с ним.

У меня сжимается горло. Как и мой желудок. Я говорю тихим голосом:

— Он солгал мне.

Она не впечатлена моим заявлением.

— Фу. Он мужчина. Просто лиши его секса на неделю или две, и он больше никогда не будет тебе лгать.

— Неуместно наказывать кого-то, отказывая ему в интиме.

—  Не говори глупостей. Это самый мощный инструмент в вашем арсенале.

—  Что будет, когда ты найдешь того, кто тебе действительно дорог, Слоан?

—  Боже милостивый. Ты все еще ставишь на эту дохлую лошадь, не так ли?

— Так и есть. Я знаю, что ты просто еще не встретила своего суженого.

— Это потому, что ты повредилась умом, когда тебе было шесть лет, когда ты упала с велосипеда и ударилась головой о бордюр.

—  На мне был шлем.

— По фигу. С тех пор ты стала другой. Я пыталась убедить твоих родителей выдернуть вилку из розетки, но они привязались к тебе и отказались. Идиоты.

Я понимаю, что улыбаюсь.

— Я никогда не лежала в больнице, но спасибо за твою любовь.

— Не за что. И я знаю, что ты сейчас улыбаешься, так что даже не пытайся притворяться, что тебе больно, что я нахожу твою нелепую личную жизнь забавной.

—  Кстати, о личной жизни, как поживает Брэд Питт-младший?

Слоан делает паузу.

—  Кто?

—  Тот сексуальный блондин, которого ты встретила в такси.

— О. Он. В зеркале заднего вида, детка.

Чем больше вещей меняется, тем больше они остаются прежними.

—  Я скучаю по тебе.

— Я тоже по тебе скучаю. Возвращайся поскорее. Этот твоей собакен – самое скучное животное на планете. Все, что он делает, – это спит.

—  Ты удивишься, если я скажу, что он напал на Виктора, убийцу, которого послали убить меня?

— Да, верно. Теперь ты просто все выдумываешь. Кстати, вчера вечером я видела Криса в магазине.

— О нет.

— О да. Он просил передать тебе, что извиняется за все, что когда-либо сделал, чтобы обидеть тебя, и надеется, что ты простишь его, а потом сбежал. Как думаешь, что заставило его это сделать?

Вспоминая свою последнюю встречу с Крисом, я корчу гримасу.

— Кейдж немного поболтал с ним как мужчина с мужчиной после того, как я сказала ему, что Крис проезжал мимо моего дома в любое время дня и ночи.

—  Именно так я и подумала. Я бы хотела, чтобы у меня был мужчина, который защитил бы меня от всех придурков в мире.

— Он у тебя может быть, но он тебе наскучит.

— Ты поняла мой посыл. Кейдж без ума от тебя, детка. Сделай ему перерыв. А теперь мне пора идти, потому что в библиотеке встреча одиночек, на которую я опаздываю. Я слышала, будет Бинго.

Слоан вешает трубку, это ее способ сказать мне, чтобы я не жалела себя.

Слоан королева жесткой любви, но я подозреваю, что под этой стальной броней, которую она носит, бьется самое мягкое сердце в мире.

Не то чтобы я когда-нибудь узнаю наверняка, потому что она скорее бросится со скалы, чем признается в этом.

Я допиваю свой бокал вина, затем брожу по комнате, открывая ящики и проводя пальцами по кистям и тюбикам с краской, мой разум гудит, а тело так устало, что я едва чувствую ноги.

Потом я ложусь на бок на пол и смотрю на Нью-Йорк, пока не засыпаю.

~

Я просыпаюсь в объятиях Кейджа. Он несет меня по коридору.

Зевая, я бормочу:

— Куда ты меня несешь?

— В постель.

Я не утруждаю себя борьбой. Сейчас я не готова бороться.

Кейдж несет меня в хозяйскую спальню. Она оформлена в спокойных оттенках бежевого и коричневого с большим количеством деревянных акцентов. Из высоких окон открывается еще один нелепый вид, но он исчезает, когда Кейдж говорит Алексе закрыть шторы.

Кейдж сажает меня на кровать, снимает с меня туфли и натягивает на меня одеяло.

Затем он поворачивается, чтобы уйти.

— Ты уходишь?

Кейдж останавливается и оглядывается. Легкая улыбка играет на его полных губах. Я могу сказать, что мой тон ему понравился, но Кейдж старается не быть навязчивым.

— Ты не хочешь, чтобы я уходил?

— Нет. Да. Я не знаю. — Я вздыхаю и глубже зарываюсь под одеяло. — Может быть?

—  Дай мне знать, когда будешь уверена. А до тех пор спи спокойно.

Кейдж уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Теперь я снова полностью проснулась.

Я перекатываюсь на спину, сбрасываю одеяло и долго смотрю в потолок, прокручивая все в голове. За исключением того, что мысли в моей голове как картофельное пюре. Как будто я пытаюсь заниматься алгеброй. Я не могу придумать ничего, что имело бы смысл.

Единственное, что я знаю наверняка, это то, что независимо от того, что Кейдж сделал или как я злюсь на него, я бы чувствовала себя лучше, будучи заключенной в кольцо рук Кейджа.

Я свешиваю ноги с кровати, подхожу к двери и открываю ее. Затем я резко останавливаюсь.

Кейдж стоит там, прислонившись к стене рядом с дверью, сложив массивные руки на груди и склонив голову.

Он поднимает на меня глаза. Наши взгляды встречаются. Толчок, похожий на удар молнии, проходит сквозь меня, горячий и мощный, до самых пальцев ног.

Мы стоим и смотрим друг на друга в потрескивающей тишине, пока я мягко не говорю:

— Пожалуйста, зайди и…

Кейдж отталкивается от стены и хватает меня, прижимаясь своим ртом к моему.

Поцелуй отчаянный. Пожирающий. Когда мы оба глотаем ртом воздух, я говорю, задыхаясь:

— Обними меня?

Ведя меня задом к кровати, он рычит:

— Обнять тебя? Конечно. Сразу после того, как я трахну тебя.

— Кейдж...

— Красный или зеленый, детка.

Кейдж толкает меня на кровать, опускается на колени, кладет руки по обе стороны от моей головы и снова жадно целует.

Как будто у моих рук есть собственный разум, потому что они мгновенно запутываются в его волосах и начинают дергать.

Он отрывается от моего рта, хихикая.

— Так я и думал.

Кейдж встает на колени, стягивает рубашку через голову и отбрасывает ее, ухмыляясь мне.

Он так красив, что у меня перехватывает дыхание.

Его ухмылка исчезает, и Кейдж рычит:

— Мне чертовски нравится, когда ты так на меня смотришь.

— Как?

— Как будто ты моя.

Кейдж стягивает с меня рубашку. Срывает с меня лифчик. Он избавляется от моих джинсов и трусиков несколькими быстрыми движениями, а затем я оказываюсь голой под ним, дрожа.

Кейдж медленно проводит руками по моему телу, от груди до бедер, глядя на меня глазами голодного волка. Затем он расстегивает ширинку джинсов.

—  Скажи это.

Я перехожу на шепот.

— Я твоя.

Кейдж на мгновение закрывает глаза, выдыхая. Когда он открывает их, Кейдж залезает в штаны и сжимает в кулак свой эрегированный член, вытаскивает его, поглаживая от основания до кончика.

— Скажи это еще раз, детка.

Я делаю вдох и выдыхаю. Каждая клеточка моего тела поет.

— Я твоя, Кейдж. Даже когда я ненавижу тебя, я люблю тебя. Что бы ни случилось, мы все уладим.

Со стоном он падает на меня сверху. Затем снова целует меня, приподнимаясь на локте и раздвигая мои бедра своими бедрами. Я провожу руками по его мускулистой спине к заднице, просовываю руки под джинсы и впиваюсь ногтями в его кожу.

Затем я тихо смеюсь.

Кейджу не терпелось снова снять штаны и ботинки.

— Засмейся, пока я трахаю тебя, и ты схлопочешь от меня по заднице, — сексуально говорит он.

— Тогда, наверное, мне лучше продолжать смеяться.

Глядя на меня обожающими глазами, он шепчет:

— Ya tebya lyublyu. Я люблю тебя. Ty nuzhnah mne. Ты мне нужна. Ty moy. Ты моя.

Затем Кейдж скользит в меня и доказывает все это.

45 Нат

На следующей неделе, кажется, сотня мужчин в костюмах приходят и уходят из пентхауса, отдавая дань уважения своему новому королю.

Эти серьезные рукопожатия. Формальные поцелуи в обе щеки. Тихие разговоры в библиотеке с виски и сигарами.

И всегда, по прибытии и отъезде, поклон и поцелуй перстня Кейджа с печаткой.

Он знакомит меня с некоторыми парнями. Когда приходят другие, он быстро выводит меня из комнаты. Я знаю, что цель не в том, чтобы сохранить больше секретов, а в том, чтобы защитить меня.

Ни один актерский состав ни в одном фильме о мафии, который я когда-либо видела, даже не близко к реальности тьмы и опасности, которые эти люди носят с собой словно сменный комплект одежды. Это ощущение реально. Страшная вибрация в воздухе. Над ними витает безошибочная энергия насилия, исходящая из их прищуренных, настороженных глаз.

Если бы Слоан была здесь, она оказалась бы на седьмом небе от счастья.

Я изо всех сил стараюсь быть уравновешенной и вежливой, хотя и не знаю, чего от меня ждут. Я не знаю, как я вписываюсь в этот мир, да и вписываюсь ли вообще. Единственная уверенность в том, что Кейдж всегда хочет, чтобы я была на расстоянии вытянутой руки от него.

Если я буду на другом конце комнаты, он подойдет и встанет рядом со мной. Если он с кем-то разговаривает, а меня нет рядом, Кейдж поманит меня пальцем. Его взгляд тоже всегда на мне, он следит за мной с таким вниманием и теплом, что я чувствую покалывания под кожей.

Я сказала ему, что люблю его, но не уверена, что любовь – достаточно сложное слово.

В том, что я чувствую к Кейджу, есть какой-то вес. Тьма. Жестокая грань, как то, что я вижу в глазах опасных мужчин.

Это пугает меня, потому что я знаю, что его жизнь по самой своей природе небезопасна. Я думала, что никогда не оправлюсь, когда Дэвид исчез, но в конце концов я выжила. Я даже жила припеваючи без него.

Если что-нибудь случится с Кейджем, я сомневаюсь, что буду такой стойкой. Во мне есть трещина, которую он сдерживает собой. Если я когда-нибудь потеряю Кейджа, я сломаюсь.

Так что я не могу его потерять. Все очень просто.

— Вот ты где.

Когда Кейдж нежно целует меня в затылок, я подпрыгиваю от неожиданности. Я была погружена в свои мысли, глядя из окна гостиной на шикарный вид на Центральный парк. Солнце садится. Тени удлиняются над прудами, беговыми дорожками и деревьями.

— Я хотела дать тебе побыть минутку со Ставросом. Бедняга выглядел так, словно вот-вот наложит в штаны. Я не хотела усугублять его положение, стоя там, когда у него случится нервный срыв.

Кейдж ухмыляется. Обняв меня за талию, он притягивает меня ближе.

— Хорошо, что тебя там не было. Ты бы взбесилась.

— Это еще почему?

— Он попросил разрешения похитить Слоан.

— Что?

— Он не забыл ее. Хочет ее вернуть. Думает, что лучший способ сделать это – заставить ее сблизиться с ним.

Когда я в ужасе смотрю на Кейджа, он добавляет:

— Я отказал ему, детка.

— Я не беспокоюсь о Слоан. Я беспокоюсь о том, что случится с бедным Ставросом, если он посмеет похитить ее. Она кастрировала бы его ржавым ножом для масла и задушила бы его до смерти обрубком его собственного члена.

Кейдж хихикает.

— Ага. Вот это проблема. — Его взгляд потеплел, а голос понизился. — Она не такая, как моя хорошая девочка.

Я кривлю губы и толкаю Кейджа локтем под ребра.

— Не будь так уверен, что я хорошенькая. Есть причина, по которой мы лучшие подруги, гангстер. Мы души-близнецы.

Кейдж хватает меня за подбородок и нежно целует в губы.

— Твоя душа-близнец причина, по которой мы сейчас воюем.

— Что ты имеешь в виду?

— Перестрелка началась той ночью в La Cantina, потому что один из убитых ирландцев шлепнул ее по заднице, когда она проходила мимо, пока они сидели там за столом. Тогда она не дала Ставросу выстрелить в него, но когда мы с тобой встали и вышли из-за стола, подошел ирландец и начал нести чушь. Спрашивал ее, что она делает с кучей русских кисок. Можешь представить, что было дальше.

— О боже мой.

— Вот именно. Затем, на ежегодном собрании всех семей в канун Рождества, ирландцы разозлились и потребовали компенсации за нарушение перемирия и потерю своих людей. Я, конечно, отказался. Ты шлепаешь женщину по заднице и называешь ее мужчину пиздой, ты напрашиваешься автоматом на пулю в голову. Ирландцам мой ответ не понравился. В тот раз именно они начали стрелять. Оттуда все пошло к черту.

— Вау.

Я замолкаю, размышляя.

— Когда я скажу Слоан, что из-за нее вся американская мафия воюет, она будет на седьмом небе от счастья. Я уже слышу сравнения с Еленой Троянской.

— Ты можешь сказать ей, когда она придет сегодня вечером.

Удивленная и взволнованная, я говорю:

— Она придет сюда?

Кейдж кивает.

— С Моджо. Я послал за ней самолет.

Я смеюсь.

— Не удивляйся, если она его не вернет. И спасибо. Это много значит.

— Я подумал, что тебе не помешает компания. Сейчас здесь не совсем нормально.

Улыбка Кейджа теплая и мягкая. В идеально скроенном черном костюме от Brioni, белая рубашка распахнута на воротнике, обнажая мощную шею, он никогда не выглядел таким красивым и мужественным.

Когда мои яичники сжимаются, я отворачиваюсь, сглатывая.

Его тон становится резче.

— В чем дело?

Я закрываю глаза и выдыхаю. Жизнь будет трудной, если жить с человеком, читающим мысли.

— Я задумалась.

— Серьезно.

— Я не могу смотреть на тебя, когда говорю это, поэтому, пожалуйста, не проси меня об этом.

Рука Кейджа крепко обхватывает меня, его взгляд прожигает мой профиль, но он молчит и выжидает.

Потеряв самообладание, я качаю головой.

— Неважно. Сейчас неподходящее время.

Кейдж издает короткий смешок.

— Хорошая попытка. Поговори со мной.

Я так нервничаю, что заговорила об этом, но я знаю, что должна сказать ему правду, иначе я никогда не услышу конца этой симфонии. Я делаю паузу на мгновение, собираясь с силами, затем выплескиваю все, что держу в себе.

— Дело вот в чем. Я... я никогда не думала о том, что стану мамой. То есть, я просто предполагала, что когда-нибудь у меня будут дети, но я никогда не планировала этого. Это не было целью или чем-то подобным. Но теперь, когда я знаю, что у меня их не будет...

Через мгновение он хрипло говорит:

— Что?

Я переношу вес на другую ногу и смачиваю губы, желая, чтобы мое сердце не билось так сильно. Из-за этого мне трудно сохранять ровный голос.

— Думаю, мне бы понравился этот выбор.

Кейдж поворачивает меня лицом к себе, притягивая и хватая за челюсть, чтобы я не могла отвести взгляд. Низким, напряженным голосом он говорит:

— Ты хочешь сказать, что хочешь иметь от меня детей?

Я шепчу:

— Я знаю, ты сказал, что не хочешь иметь детей в этой жизни...

«Ты хочешь сказать, что хочешь иметь от меня детей?»

— ...и тебе уже сделали вазэктомию…

— Отвечай на этот чертов вопрос.

— ...но я думаю, что ты можешь вернуть все обратно…

— Если ты сейчас же не скажешь «да» или «нет», я перекину тебя через колено, — рычит Кейдж.

Я бросаю взгляд на Ставроса в другом конце огромной гостиной, тихо разговаривающего с двумя другими парнями и время от времени бросающего на нас обеспокоенные взгляды.

— Здесь вообще-то люди.

— Думаешь, это меня остановит?

— Нет. Итак, вот что будет: красный.

Кейдж стискивает челюсти, его темные глаза сверкают. Он выглядит так, словно его макушка вот-вот взорвется, как вулкан. Кейдж произносит мое имя, четко выговаривая каждый слог.

Я выдыхаю и выпаливаю:

— Я говорю, что хочу знать, будешь ли ты открыт для этого.

Ответ Кейджа мгновенен.

— Если я отвечу тебе «да», ты выйдешь за меня замуж?

Мои глаза расширяются. Я смотрю на Кейджа, мое сердце колотится в груди, а руки дрожат.

Затем, мой желудок скручивается в узел, я опускаю взгляд на его грудь и качаю головой.

— Это не могут быть переговоры. Это должно быть что-то, что ты действительно хочешь сделать. То, что мы оба хотим сделать. Ты не должен делать детей разменной монетой.

После молчаливого, напряженного мгновения Кейдж убирает руку с моего лица и отпускает меня.

— Иди в мой кабинет. Посмотри в верхнем ящике.

Выражение его лица непроницаемо, и теперь я в замешательстве.

— Сейчас? Мы находимся в середине важного разговора.

— Сделай это сейчас, пока я не потерял терпение и не сделал чего-нибудь такого, о чем потом пожалею.

Гнев формируется в горький маленький комок в моем животе, и я смотрю на Кейджа, стоящего там и смотрящего на меня во всей красе альфа-самца.

— Не надо так командовать.

— А тебе не следует быть такой упрямой. Топай.

Кейдж отворачивается и с важным видом возвращается к Ставросу и двум другим мужчинам, проводя рукой по своим темным волосам.

Я хочу пойти на кухню и взять чан вина, чтобы выпить, но я делаю то, что мне говорят, бормоча себе под нос что-то о властных, доминирующих мужчинах.

Войдя в его кабинет, я направляюсь прямо к большому дубовому столу. Я открываю верхний ящик посередине, но там ничего нет, кроме чистого блокнота с линованной бумагой, рулона марок, нескольких шариковых ручек и конверта без надписи.

Я уже собираюсь закрыть ящик, когда останавливаюсь и снова смотрю на конверт.

После письма Дэвида из сейфа каждый пустой конверт выглядит подозрительно. Я никогда больше не смогу войти в магазин канцелярских товаров, не получив очередной психологической травмы.

Не вынимая конверт из ящика, я осторожно приподнимаю верхний клапан и смотрю, что внутри.

Это глянцевая цветная брошюра из клиники Майо об отмене вазэктомии.

Великие умы мыслят одинаково.

Я кладу обе руки на стол, наклоняюсь, опираюсь на него и глубоко дышу. Через мгновение я начинаю тихо смеяться.

— Что смешного, детка?

Из-за моей спины доносится теплый голос Кейджа, полный сдерживаемого смеха. Он проводит рукой по моему позвоночнику к шее, которую начинает массировать.

— О, ничего. Просто интересно, сколько точно таких разговоров будет в моем будущем.

— Ты имеешь в виду разговоры, в которых ты должна извиниться передо мной за то, что была такой упрямой?

— Упрямой? Ты снова принялся читать любовные романы эпохи регентства.

Кейдж поднимает меня и заключает в объятия, улыбаясь моему раскрасневшемуся, счастливому лицу. Я обнимаю его за талию и прижимаюсь к нему.

Он поддразнивает:

— Верно. Именно оттуда я позаимствовал идею положить твое кольцо в карман моих спортивных штанов. У героев любовных романов всегда есть такие творческие идеи.

— Не знаю. Я читаю только научпоп.

— А. Ну, может быть, мне стоит попросить тебя еще раз заглянуть в мой карман.

— Хм, дорогой, я не думаю, что это была бы лучшая идея, заняться этим прямо сейчас, со всеми теми парнями, ждущими тебя снаружи и все такое.

Кейдж качает головой, посмеиваясь, затем целует меня.

— Я не хочу, чтобы ты хватала меня за член, любимая.

— С каких это пор?

— Просто сунь руку мне в карман.

Я смотрю на его прекрасно подогнанный костюм и хмурюсь.

Он тихо говорит:

— Пальто. Левая сторона.

Мое сердце начинает трепетать, я просовываю руку в карман его пальто, ища, пока мои пальцы не обхватывают что-то маленькое, круглое и металлическое.

В отличие от последнего круглого металлического предмета, который я достала из его кармана, у этого с одной стороны есть солидный квадратный кусок чего-то гладкого и прохладного.

Своим грубоватым голосом Кейдж говорит:

— Если десяти карат недостаточно, я обменяю его на больший.

Я закрываю глаза и опускаю голову на грудь Кейджу, обхватывая кольцо рукой.

Мое сердце колотится в горле, а душа летит, я шепчу:

— Десять карат? Такой крошечный. Боже, ты скряга, гангстер.

Кейдж крепко обнимает меня, целует в макушку, в мочку уха, в шею. В мое ухо он тихо шепчет:

— Выходи за меня замуж.

Конечно, это должен был быть приказ, а не вопрос.

Мой голос срывается, когда я отвечаю.

— Позволь мне сначала взглянуть на это крошечное кольцо. Я дам тебе знать через минуту.

— Это безупречный бриллиант огранки «подушка» на кольце из платины. Гарри Уинстон, между прочим.

Я прижимаюсь щекой к груди Кейджа, слушая успокаивающий звук его колотящегося сердца.

— Тьфу. Звучит отвратительно.

— Это «да» или «нет»?

Когда я не отвечаю, Кейдж нетерпеливо подсказывает:

— Используй цвета, упрямая девочка.

Слеза скатывается по моей щеке, я шепчу:

— Зеленый, милый. Все зеленое во вселенной.

Эпилог Слоан

Когда я высаживаюсь в частном реактивном терминале, в Ла-Гуардиа темно, на улице сорок градусов и моросит дождь. С таким же успехом это могло бы быть восемьдесят градусов и солнечно за то, как я счастлива.

Я стою на верхней ступеньке шикарного самолета Кейджа и широко раскидываю руки, крича:

— При-и-и-в-е-е-т Нью-Йорк!

Шофер в форме, ожидающий с зонтиком у подножия лестницы на асфальте, косится на меня, как на сумасшедшую, но я игнорирую его. Я никогда не была в Нью-Йорке, и я собираюсь наслаждаться каждой секундой этого визита сюда.

Может быть, мне повезет и я наткнусь на случайного миллиардера, которого смогу обработать.

Если нет, всегда есть магазины. Бутик Louis Vuitton на Пятой авеню звал меня по имени всю дорогу от Тахо.

— Давай, собакен. Пора навестить маму.

Моджо поднимает голову от того места, где он спал весь полет, на первом кремовом кожаном сиденье в салоне рядом с дверью. Моджо с сомнением косится на дверь, потом снова на меня.

Я улыбаюсь ему я.

— Шевели задницей, или я сделаю из тебя коврик, косматый.

Двигаясь со скоростью слизняка, Моджо слетает с сиденья на пол, зевает, почесывает ухо задней лапой, затем моргает на меня.

Качая головой, я фыркаю.

— Ты ни за что ни на кого не нападешь. Это потребовало бы слишком много энергии.

Моджо снова зевает, подтверждая мою точку зрения.

Я спускаюсь по узкой металлической лестнице, собака следует за мной. Когда я спускаюсь, водитель торжественно говорит:

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, мисс. Меня зовут Сергей, я ваш водитель.

Сергей молод, зеленоглаз и достаточно велик, чтобы поднять машину над головой, если бы он того захотел.

Большая энергия большого члена. Он мне уже нравится.

— Благодарю, Сергей! Я так счастлива быть здесь.

— Я займусь вашим багажом. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он указывает на блестящий черный «бентли», припаркованный на асфальте в нескольких ярдах от него. Я позволила Сергею прикрыть мою голову зонтиком и последовала за ним к машине, чувствуя легкий укол вины за то, что он один справляется с моим багажом, потому что я не прибыла сюда налегке.

Перевод: Я привезла с собой почти все, что у меня есть.

Нельзя ожидать, что девушка будет знать, что она захочет надеть за несколько дней до этого. Это зависит от настроения.

Мы с Моджо устраиваемся в машине, а бедный Сергей ведет себя как мой личный носильщик, пока загружает все мои сумки в багажник. Когда он, наконец, садится на водительское сиденье и закрывает дверцу, он весь в поту.

— Извини за весь багаж, Сергей. Я ужасно разбираюсь в выборе одежды.

Он смотрит на меня в зеркало заднего вида и пожимает плечами.

— Ты же женщина.

Я решаю не обижаться на откровенный сексизм и вместо этого улыбаюсь ему.

— Ты заметил! Это мои сиськи выдали это?

Его взгляд на мгновение падает на мою грудь. Затем он снова встречается со мной взглядом.

— Да.

Он заводит машину и отъезжает, заканчивая разговор.

Энергия большого члена, нулевое чувство юмора. Следующий.

Мы едем по городу, а я охаю и ахаю, глядя на яркие огни и большие здания. Рядом со мной на сиденье храпит Моджо. Мы сворачиваем в гараж небоскреба и едем по извилистым пустым этажам, пока не останавливаемся около лифтов, расположенных в ряд.

Перед лифтами стоит шеренга крепких парней в черных костюмах, уставившихся на машину так, словно она вот-вот взорвется.

А, русские гангстеры. Такая доверчивая группа товарищей. Я просто хочу ущипнуть их за милые розовые щечки.

Я жду, пока Сергей откроет мне дверь, прежде чем выйти, потому что нет ничего лучше, чем царственно появиться перед целевой аудиторией, плененной твоей красотой.

Особенно когда эта аудитория – кучка сильных, опасных мужчин.

У меня такое чувство, что эта поездка в Нью-Йорк будет эпичной.

Улыбаясь, я выхожу из машины. Интересно, не будет ли перебором посылать армии гангстеров флюиды королевы красоты?

Возможно. Эти парни, похоже, не поняли шутки.

Но внезапно они перестают смотреть на меня. Их внимание привлекла другая машина, подъезжающая к нам сзади.

Это большой черный внедорожник с затемненными окнами, и с таким же успехом на крыше может быть неоновая вывеска, кричащая: «Вы все сдохнете!» Достаточно взглянуть на то, как на нее среагировали русские.

Скоординированным движением, которым мог бы гордиться любой военный генерал, все они залезли в карманы пальто, вытащили оружие и направили его на лобовое стекло внедорожника. Один из мужчин начинает что-то кричать по-русски, как сумасшедший.

Затем, когда еще пять внедорожников с визгом останавливаются позади первого, кричащий парень окончательно наложил в штаны. Он опускается на колено и начинает стрелять.

О боже. Это выглядит не очень хорошо.

Мне следовало прихватить с собой «Магнум», который я стащила у Ставроса. Похоже, это единственное, что я не взяла с собой в дорогу.

Я ныряю обратно в «бентли», почти раздавив Моджо, когда приземляюсь на него сверху на заднем сиденье. Он вылезает из-под меня и съеживается на полу. Вокруг нас раздаются выстрелы, болезненно громко отдающиеся эхом от цементных стен и потолков гаража.

Я лежу на сиденье с закрытыми ушами и подтянутыми к груди коленями, просто ожидая, пока у всех закончатся патроны, и тот, кто останется в живых, перейдет на рукопашный бой, пока все они не перебьют друг друга таким образом.

Тогда я ускользну. Как только эти парни начинают наносить удары, они больше ничего не замечают.

Когда я была в Средиземном море со Ставросом и его командой, постоянно вспыхивали драки. Я могла бы расхаживать голышом, они бы не заметили. Они как питбули, как только начинают двигаться.

Мой план рушится, когда кто-то хватает меня за плечи и вытаскивает из машины.

Я падаю на спину с глухим стуком, от которого у меня перехватывает дыхание. Моя голова резко ударяется о цемент.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, меня поднимают и заталкивают на заднее сиденье одного из внедорожников, так сильно, что я пролетаю через все сиденье к противоположной стороне машины. Моя голова ударяется об окно с тревожным треском, как яйцо вкрутую, брошенное в стену.

Я вижу звезды.

Мир скользит в сторону.

Пушки все еще стреляют.

Я слышу лай Моджо, но звук становится слабее, заглушаемый ревом двигателя и визгом шин по земле, когда внедорожник мчится вперед.

Я пытаюсь сесть, но не могу. Что-то не так работает. Мой мозг не сообщается с мышцами.

В поле моего зрения материализуется лицо, плавающее в фокусе.

Надо мной склоняется мужчина. Ему за тридцать, у него черные как смоль волосы, твердый подбородок и глаза цвета Карибского моря. Они такие ярко-синие, что дух захватывает.

Низким голосом с ирландским акцентом он говорит:

— Итак, это та женщина, из-за которой погибли двое моих людей.

Его взгляд скользит по моему лицу. Он останавливается на моих губах, где задерживается чуть дольше.

— Не могу сказать, что понимаю, из-за чего весь этот сыр бор.

Я бы ударила его, но в данный момент это невозможно. Может быть, позже, когда мой мозг не будет плескаться в черепе, как гупешка во вращающемся аквариуме.

После некоторого сосредоточенного усилия мне удается оформить мысли в слова.

— Кто ты? Куда ты меня везешь?

— Меня зовут Деклан. Я везу тебя в Бостон, чтобы поговорить с моим боссом. Что касается того, что произойдет, когда мы туда доберемся… это не мое дело, милая. — Голубоглазый незнакомец замолкает, наклоняясь ближе. Он понижает голос. — Но ты развязала войну, так что, полагаю, тебе это не понравится.

Вылетая из гаража, машина приземляется с таким наклоном, что моя одурманенная голова ударяется о дверную ручку.

Последнее, что я вижу, когда мир погружается в черноту, – это пронзительные голубые глаза Деклана и их пристальный взгляд в мои собственные глаза.

КОНЕЦ