Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот фай ...

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

«Правила бунта» Калли Харт

Название: Калли Харт, «Правила бунта»

Серия: "Неисправимые грешники" #2

Переводчик: Светлана П

Редактор: Лилия С

Вычитка: Екатерина Л

Обложка: Екатерина О

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours

Аннотация

КЭРРИ

Думаешь, что знаешь меня, но ты ошибаешься.

Ты смотришь на меня и видишь Карину — девушку с растрепанными волосами в нелепых нарядах. Надежную Кэрри. Дружелюбную. Странную. Возможно, немного не от мира сего.

Но что на самом деле ты знаешь обо мне?

Подробности моего прошлого не подлежат обсуждению. Я тщательно скрывала свои грехи и еще более тщательно следовала правилам.

Я делаю то, что мне говорят, держусь особняком, не связываюсь с парнями и всегда готова бежать.

По крайней мере, так я себе говорю.

Но с тех пор как встретила его, я нарушила все эти правила.

Он невыносимый. Высокомерный. Ужасающий. Если я не буду осторожна, то золотой мальчик Вульф-Холла сделает больше, чем заставит меня нарушить правила.

В конце концов он сломает меня.

ДЭШИЛ

Сначала они ненавидят меня, потом ненавидят себя за то, что хотят меня. Так было всегда.

Я умный. Очаровательный. Парень с акцентом, от которого у девушек слабеют колени. Как жителю Бунт-Хауса, мне суждено править Вульф-Холлом. Не имеет значения, откуда ты родом, сколько у тебя денег и что ждет тебя в будущем. Встань на пути бунтовщика, и ты гарантированно заплатишь за это.

В этой девушке нет ничего особенного. Она просто еще один винтик, вращающий колесо. Так почему же тогда я защищаю ее? И почему держу в секрете?

Меня называют монстром.

Дьяволом.

Мое поведение достойно порицания.

+18

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ПРАВИЛА

ПРАВИЛА

Правило № 1: Если кто-то спрашивает о тебе, соври. Даже малейшая частичка истины раскроет нашу тяжелую работу. Часть правды приведет к другой. Будь осторожна в своих словах.

Правило № 2:Друзья — для слабаков, детка. Они не нужны ни тебе, ни мне. Друг — это уязвимость и отвлечение. Ты не можешь себе позволить ни того, ни другого.

Правило № 3: Никаких парней. Повторяю, абсолютно НИКАКИХ парней. Никаких свиданий и влюбленностей. Ни в коем случае. Я серьезно. НИКАКИХ ПАРНЕЙ!

Правило № 4: Если тебя раскроют, не мешкай ни секунды. БЕГИ.

ПРОЛОГ

Темный Лорд.

Бог Солнца.

Анархист.

Он умирает, я знаю. Розоватая слюна вокруг его рта подтверждает это. Тонкие капилляры, словно нити красной ваты, оплели белки его глаз. Он руками хватается за воздух, как будто пытается ухватиться за саму жизнь, но пальцы смыкаются вокруг... ничего.

— Чертова сука. Я... бл*дь... убью тебя!

— Карина?

Ахнув, я роняю мобильник.

Передо мной Вульф-Холл, окутанный пеленой утреннего тумана. Темные, увитые плющом башни вздымаются вверх из тумана, разделяя западное и восточное крыло академии. Роса покрывает лужайку, которая тянется между изгибом гравийной дорожки и внушительным входом в здание, и травинки блестят так, будто покрыты бриллиантами.

Рядом со мной Мара Бэнкрофт, любимица Вульф-Холла, изогнув бровь, протягивает мне телефон, который я только что уронила. Сейчас только половина седьмого утра, но на ее лице безупречный макияж, и ни одна прядь черных, как смоль, волос не выбилась из прически. Впрочем, как и всегда, она словно готова к съемке.

— Воу, девочка. Я лишь спросила, поедешь ли ты домой на весенние каникулы.

Мара улыбается, потому что для нее возвращение домой означает воссоединение со своей отвратительно богатой семьей в Хэмптоне. Для меня же возвращение домой… что ж, для меня пути домой нет. Вульф-Холл с его пыльными коридорами, бесконечными узкими лестницами, жуткими витражами и потайными комнатами теперь стал для меня домом.

В то время как большинство старшеклассников мечтают о боди-шотах в Кабо во время весенних каникул, у меня здесь есть все, на что я могу надеяться: какое-то подобие нормальной жизни. Безопасность. Убежище.

В Нью-Гэмпшире, возможно, и наступает весна, но академия, расположенная на вершине горы посреди национального парка, оттаивает чуть дольше, чем весь остальной штат. Я прижимаю к груди чашку с кофе навынос, используя его тепло, чтобы отогнать утренний холод.

Я не новичок в правилах, привыкла жить по ним. Но есть правила, которые иногда можно преступить, и правила, которые можно нарушить. В Вульф-Холле строго следят за тем, чтобы ученики оставались на территории академии в течение недели. В выходные нам разрешено бродить по Маунтин-Лейкс, городку у подножия горы, на которой мы живем. Но с понедельника по пятницу мы должны оставаться на месте, где нас могут видеть преподаватели.

Однако наш тайный спуск с холма на «Гелендвагене» Мары обычно не замечается. Любой преподаватель, проснувшийся достаточно рано, чтобы застать нас выезжающих со студенческой парковки, обычно ничего не говорит. Отказ от кофеина — гарантия того, что мы будем ворчать до полудня, а они скорее закроют глаза на наши отлучки, чем смирятся с этим.

— Нет, останусь здесь, — говорю я. — Мой младший брат — настоящий кошмар. В Уичите я не смогу выполнить ни одного задания.

— Господи Иисусе, как холодно. — Мара берет меня под руку и тянет, заставляя идти быстрее. Гравий хрустит под подошвами наших кроссовок. — Весенние каникулы — это не выполнение заданий, а чрезмерная выпивка и поцелуи с незнакомцами где-нибудь на пляже. Ты разве не читала руководство?

— Какое руководство?

Мара подмигивает мне.

— В том-то и дело. Его нет, но обязательно должно быть. Что думаешь о таком названии? — Подруга продолжает манерным голосом, подражая произношению высших слоев общества: — «Главное руководство для подростков, как выжить в школе-интернате и при этом научиться развлекаться».

Мара ведет беззаботную жизнь. Как и большинство студентов Вульф-Холла, она никогда ни в чем не нуждалась. Пони, няни, лыжные прогулки, частные репетиторы — все, что она когда-либо хотела, было преподнесено ей на серебряном блюде. По ее мнению, Вульф-Холл — это самое скучное, самое заброшенное место на земле.

— Звучит как название бестселлера, — говорю я.

Ее вымышленное руководство — это такая вещь, которую дети, откуда я родом, берут у кассового аппарата и листают, фантазируя о жизни, которую никогда не смогут себе позволить.

— Ты должна поехать со мной в Лос-Анджелес, — говорит Мара. — Я не собираюсь возвращаться в Нью-Йорк. Я серьезно. Джемима беременна. Сейчас с ними можно говорить только о ребенке. Малыш это. Малыш то. Они ведут себя так, будто залет моей сестры — самое волнующее событие в мире. И не понимают, что как только появиться этот ребенок, начнется детское дерьмо, детская рвота, детский крик. Клянусь богом, я не поменяю ни одного подгузника.

— Да. Младенцы хуже всего.

— Ты меня понимаешь. Тебе ведь было лет двенадцать, когда родился Маркус? Держу пари, ты все еще травмирована морем дерьма.

Маркус — мой младший брат.

Мой не существующий младший брат.

Он просто еще один вымышленный элемент в ландшафте моей вымышленной жизни, которую я создала для себя. Дьявол кроется в деталях. Любой хороший рассказчик знает, что для того, чтобы зацепить читателя, нужны мелочи — истории, переживания и мелкие детали, которые составляют скелет вашего рассказа. Они кладут мясо на кости истории. Маркус — стержень многих моих историй. Сколько раз я потчевала Мару и другую свою подругу, Пресли, такой классикой, как «День, когда Маркус сломал руку» и «День, когда Маркус проглотил пенни»?

Мы доходим до ступенек, ведущих ко входу в академию. Я морщу нос, делая вид, что вспоминаю хаос и разрушения, сопровождавшие появление моего ненастоящего новорожденного брата.

— Да. Ненавижу это говорить, но дети — это не весело. Первые пару дней они чертовски милые, но потом все идет под откос.

— Думаешь, у тебя когда-нибудь будет такой?

— Черт возьми, нет. А у тебя?

Мара имитирует рвотные позывы.

— Ни за что, черт возьми. Мне нравится моя вагина такой, какая она есть, большое спасибо. Ой-ёй-ёй. Ты только посмотри на это!

Мара толкает меня локтем под ребра. Я поворачиваюсь, щурясь от слабого солнечного света, пробивающегося сквозь верхушки деревьев. Мое зрение медленно приспосабливается. Там, в самом конце подъездной дорожки, из тумана появляются три маленькие фигурки без рубашек, покрытые потом. Они бегут во весь опор по подъездной дорожке, толкая друг друга и крича, как идиоты, наперегонки поднимаясь на холм.

Подруга одобрительно мурлычет.

— Черт возьми, я бы все отдала лишь за один шанс.

Я прикрываю глаза от солнца свободной рукой, наблюдая за фигурами, которые приближаются к огромному фонтану у подножия подъездной дорожки. Зимой смотритель академии перекрывает воду, чтобы трубы не замерзли. Теперь же, когда дни становятся длиннее и ночью нет заморозков, фонтан снова включили. Его струи дугой поднимаются на три метра в воздух, наполняя бодрящее прохладное утро дымкой тумана, разбрасывая радуги во все стороны.

— С кем именно? — спрашиваю я.

Мара фыркает и делает глоток кофе.

— С Рэном, конечно. Я бы отдала правую руку за полчаса с ним на заднем сиденье машины.

Темный Лорд.

Бог Солнца.

Анархист.

Бог Солнца достигает фонтана первым. Дэшил Ловетт, четвертый лорд поместья Ловетт в графстве Суррей, Англия, кричит во всю глотку, вспугивая стаю скворцов с одного из голых деревьев у озера. Крошечные птички взлетают, кружась в безоблачном небе. Темный Лорд и Анархист толкают и пихают своего друга. У Темного Лорда на лице широкая, дерьмовая ухмылка, а выражение лица Анархиста дикое, когда он пытается схватить Дэшила за голову татуированными руками.

— Ты когда-нибудь видела, как Пакс улыбается? — спрашивает Мара.

Я отрицательно качаю головой.

— А я да. Это было ужасно.

Я даже представить себе этого не могу. Когда пытаюсь, неприятная дрожь пробегает по моей спине, а мурашки бегут по рукам. Третий парень в группе, Темный Лорд, прекращает атаку на Дэшила, внезапно заметив, что мы стоим у подножия ступенек академии и наблюдаем за ними. Все трое парней оборачиваются и смотрят на нас, и мой первый инстинкт — спрятаться в кустах роз, чтобы избежать их взглядов. Я такая трусиха. Требуется огромное усилие, но я остаюсь на месте.

— Рэн Джейкоби, — Мара выдыхает его имя, как будто парень в одиночку вылечил рак. Она подносит ко рту чашку с кофе, хитро ухмыляясь. — Держу пари, он трахается как демон.

В Маунтин-Лейкс полно девушек, которые могли бы подтвердить или опровергнуть это подозрение. Ходят слухи, что Рэн не испытывает никаких угрызений совести, трахая женщин намного старше себя, или замужних, или не подходящих по целому ряду других причин.

— А кого бы ты выбрала? — спрашивает Мара. — Ну, знаешь. Если бы у тебя был выбор?

Задайте этот вопрос любой девушке-члену студенческого сообщества Вульф-Холла. Если они отвечают, что им все равно, то они — грязные лгуньи. Впрочем, у меня теперь такая постоянная практика врать, что, когда я это делаю, ложь звучит как чистая правда.

— Джейкоби. Определенно Джейкоби.

Мара кивает, проглатывая эту ложь, словно это был единственный естественный ответ. Она выбрала Рэна. Большинство людей так бы и сделали. Но только не я. Каждую субботу в течение последнего года я тихо вылезала из постели и на цыпочках спускалась в оркестровую комнату, чтобы послушать игру Бога Солнца. Никто не говорит о его таланте. Не думаю, что кто-то вообще знает, что он играет. Поначалу, наблюдая, как тот сидит за роялем в темноте, как его длинные пальцы умело порхают над клавишам, я делала это из-за музыки. Произведения, которые он выбирал, были такими мрачными и печальными, что у меня болела душа. В какой-то момент все изменилось. Я поняла, что крадусь туда, потому что, глядя на него, моя душа тоже болит.

Так что да. Я бы выбрала Бога Солнца в любой день недели. Конечно, я никогда не смогу заполучить его. Если не считать того, что Дэшил богат, чертовски высокомерен и по меньшей мере восемьдесят процентов времени зол… Я не из тех девушек, которая связывается с такими парнями.

Видите ли, поездки за кофе — это одно. Есть правила, которые можно преступить, и правила, которые можно нарушить. А еще есть правила, которые нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. Незыблемые постулаты, принимаемые и выполняемые безо всяких условий. Я привыкла следовать этим правилам до последней буквы... и привыкла желать того, чего не могу иметь.

ГЛАВА 1

ДЭШ

— О, боже, я сейчас умру!

Рэн протягивает красно-белое клетчатое кухонное полотенце и кладет его на мою руку поверх моего барахла, тихо смеясь себе под нос.

— Иисус прослезился, Ловетт, но не будь таким драматичным. Ты не умрешь.

— Очень много крови, — констатирует Пакс из передней части машины.

В обтягивающей майке и золотых авиаторах, он выглядит так, будто направляется в аэропорт, чтобы успеть на рейс в Мексику. Пакс лениво проводит рукой по своей тщательно выбритой голове, затем поднимает руку и поворачивает зеркало заднего вида, вероятно, чтобы лучше рассмотреть меня, растянувшегося на заднем сиденье его «Додж Чарджера» 70-х годов, со штанами, спущенными до лодыжек и кровью, разбрызганной по бедрам.

— Много крови, — повторяет он. — Столько крови не должно вытекать из члена.

— Перестань пялиться на него и дави на газ, — рычу я. — Моя бабушка может ехать быстрее, а она мертва.

— Леди Маргарет Элспет Декейтер Ловетт? Ехать? Не глупи, — хихикает Рэн с переднего пассажирского сиденья. — Эта ведьма не умела обращаться с консервным ножом, а уж тем более водить машину.

Меня тревожит тот факт, что Рэн так много знает о моих родственниках. Он исследователь. Ищейка. Его нос всегда прочно засунут в дела, которые не имеют к нему абсолютно никакого отношения. Парня нельзя остановить, подкупить, отговорить от участия в этом его маленьком хобби. Это часть его самого, как его волнистые темные волосы или тревожные зеленые глаза. Его потребность знать вещи часто оказывается полезной и работает нам на пользу. Но в других случаях, это просто чертовски раздражает.

Пакс ухмыляется, возясь с частотами радиоприемника, убирая помехи.

— И вообще, что ты с ним делал? Я знаю, что ты увлекаешься каким-то извращенным дерьмом, чувак, но всему есть предел. Если тебе нужно пораниться, чтобы кончить, может просто... в следующий раз будь чуток полегче?

— Я не пытался кончить! — И сильнее прижимаю кухонное полотенце к своему члену. Жгучее, покалывающее ощущение проходит вверх по стволу, вниз по обеим моим ногам к ступням, где делает разворот на сто восемьдесят градусов, отправляясь по моему телу к мозгу, заставляя мои глаза слезиться. Святая пресвятая Мария и гребаный Иосиф, это чертовски больно. — Я... просто пытался... — о боже, как же больно, — помыться.

— Помыться? Ты использовал колючую проволоку вместо мочалки? Потому что что-то явно пошло не так.

Рэн хлопает Пакса по плечу.

— Не помогает, чувак. Ему очень больно. Его член может отвалиться. Ты пугаешь е…

— Вы оба чертовски пугаете меня! Мой член не отвалится! О боже, просто веди гребаную машину, ради всего святого. У меня кружится голова.

— Как я и говорил, слишком много крови, — подчеркнуто объявляет Пакс, как будто он только что выиграл очень важный спор. — Похоже, твои дни игры на банджо закончились, брат. Эта струна действительно оборвалась.

— Не переживай, чувак. Они смогут сшить тебя обратно, — бросает Рэн через плечо, но говорит это не слишком убедительно. Он ухмыляется, как сам дьявол.

— Я не хочу искалеченный член, парни. Не могу разгуливать с франкен-членом в штанах. Если они не смогут снова сделать его красивым, скажите, чтобы они просто дали мне умереть. Я не хочу никаких крайних мер. Подпишите отказ от реанимации, если вы…

Оба парня в передней части машины начинают выть от смеха, и я понимаю, что, возможно, немного преувеличиваю. Хотя. Они могли бы быть немного более участливыми.

— Придурки. Ни один из вас, ублюдков, не знает, каково это — просто… просто поранить, бл*дь, жизненно важный кусочек своего мужского достоинства!

Пакс воет еще громче.

— Боже, с акцентом это звучит еще смешнее.

Рэн прикрывает рот рукой, пытаясь скрыть улыбку и взять себя в руки. Делает доблестную попытку придать чертам своего лица серьезное выражение, но с таким же успехом он мог бы и не беспокоиться — в его глазах все еще танцуют смешинки.

— Расслабься, чувак. Уже въезжаем на стоянку. Мы позаботимся обо всем в мгновение ока.

Маунтин-Лейкс, штат Нью-Гэмпшир — крошечный городок, примостившийся высоко на холмах государственных лесных угодий Блэк-Маунтин. Ввиду крошечного размера поселения и его непрерывно сокращающегося населения, больница здесь также крошечная. Честно говоря, это чудо, что здесь вообще есть больница. По идее здесь должны бы быть только пункт неотложной помощи или пресловутый кабинет терапевта, но, похоже, сегодня госпожа удача улыбается мне и моему искалеченному члену. Я обращусь к хорошему врачу, и они смогут исправить эту ужасную генитальную несправедливость.

Как только Пакс припарковывается, Рэн помогает мне вылезти из машины. Пакс стоит чуть поодаль, засунув руки в карманы, лицо искажено гримасой боли. В этом вся штука травмы члена — все мужчины сочувствуют и стонут в агонии, когда происходит что-то подобное, потому что так легко представить, что это твое барахло покалечено. Один парень в футбольной команде случайно получает удар по яйцам, и вся команда, бл*дь, это чувствует.

Мне приходит в голову, что я ковыляю через парковку в одних трусах, прижимая к промежности кухонное полотенце — очень недостойно, совершенно лишено приличий — но приличия сейчас меня волнуют меньше всего.

Проходим через раздвижные двери.

Через зияющее пространство линолеума.

Обходя полосу препятствий из шатких, разномастных деревянных стульев, которые составляют зал ожидания.

И вот мы трое стоим перед широко раскрытыми глазами медсестры, на которую это не произвело никакого впечатления. Маленький пластиковый бейдж, приколотый к ее бледно-голубой форме, показывает, что ее зовут Тара.

Она выгибает бровь, глядя на Рэна. Они всегда так делают — предполагают, что именно он отвечает за нашу разнобойную, причудливую компанию. По сути, они не ошибаются. Просто не совсем правы. Ее взгляд падает на скомканное окровавленное полотенце, которое я все еще прижимаю к ране.

— Пылесос?

— Нет! Никакого пылесоса! Какого черта, леди! — Если мой голос звучит немного возмущенно, то это потому, что так оно и есть. Эта ситуация уже достаточно унизительная. А теперь женщина среднего возраста думает, что я какой-то ненормальный, который сует свой член в электрические приборы? Черт возьми, кто-нибудь, пристрелите меня сейчас же.

Как хищная кошка, Пакс прислоняется к посту медсестры, опершись локтем о стойку. Люди иногда узнают его, когда мы выходим на публику. В последнее время парень работает моделью в крупнейших модных домах, и большинство публикующих его редакций — международные компании. Но эта медсестра, похоже, его не узнает. Она вскользь смотрит на него, а Пакс едва обращает внимание на нее. Он изучает стопку бумаг и калькулятор перед экраном компьютера женщины. Коллекцию ручек рядом с клавиатурой. Пустую, испачканную болонским соусом посуду, брошенную возле телефона. Парень ухмыляется, глядя на фотографию пушистого кота, зажатую под зажимом на планшете женщины.

— У нас тут небольшая дилемма, — мурлычет Пакс. — Наш друг... — он смотрит в потолок, — мылся и поранил кое-что жизненно важное. А теперь, как видите, тот истекает кровью из своего любимого органа. Мы надеялись, что вы, ребята, сможете что-нибудь с этим сделать.

Тара медленно вытаскивает фотографию жутко пушистого кота из-под зажима планшета и убирает ее в ящик, подальше от лишних глаз. Позже она будет удивляться, почему это сделала. Для нее это не будет иметь ни малейшего смысла. Но я знаю, почему это произошло. Женщина любит этого кота и сделает все, чтобы защитить его. Он, во всех смыслах и целях, так же важен для этой медсестры, как дитя ее плоти и крови. Примитивная, животная часть ее мозга распознала Пакса как опасное существо, и ее первым инстинктом стало защитить своего ребенка, чтобы это острозубое чудовище не попыталось его съесть.

Женщина хмурится. Протягивает мне через стойку скрепленный степлером документ.

— Заполните это и принесите сюда, когда закончите.

Справа от меня Рэн качает головой.

— Сначала лечение. Документы потом, леди.

Некоторое количество обаяния сейчас не помешало бы. Теплая улыбка и какой-то затяжной зрительный контакт, скорее всего, сразу же отправили бы меня к врачу. Пакс не знал бы, как очаровать кого-то, даже если бы от этого зависела его жизнь. Рэн вполне способен включать харизму, когда прибывает в подходящем настроении, но такое настроение его редко посещает. Он самый упрямый и конфронтационный человек, которого я когда-либо встречал, и скорее, попытается запугать эту женщину и заставить ее подчиниться, чем изберет более легкий и приятный путь. К несчастью для меня, я являюсь самым очаровательным членом нашего общества, состоящего из трех человек, но сейчас не в том положении, чтобы флиртовать с Тарой. Не с воображаемым голосом моего члена, вопящим во всю мощь своих воображаемых легких о помощи. Это чертово чудо, что я вообще еще стою на ногах.

Тара смеряет Рэна злобным взглядом.

— Нам нужно знать историю его болезни. Аллергии. Прошлые травмы. Подобного рода вещи. — Она медленно произносит каждое слово, как будто думает, что он немного тугодум и, возможно, не сможет понять, что та говорит. — Мы также должны убедиться, что у него есть стра…

— Если ты скажешь «страховка», да поможет мне бог, я разнесу здесь всю мебель, — рычит Пакс. — Если кто-то ранен и страдает, ему нужно помочь, прежде чем вы, стервятники, убедитесь, что ваши карманы будут набиты.

Тара вздыхает. Порыв воздуха звучит так, словно он поднялся из подвала ее усталой души.

— Посмотри внимательно. Я — медицинская сестра. Я не набиваю карманы ничем, кроме неоплаченных счетов, приятель. А сейчас ты хочешь стоять здесь и спорить о коррумпированной системе здравоохранения, которую я абсолютно не в силах исправить? Или хочешь сесть вон там и помочь заполнить эти формы, чтобы мы могли зашить пенис твоего друга? — Она мрачно смотрит ему прямо в глаза.

Пакс сверкает зубами, выхватывая бумаги и наклоняясь через стойку, чтобы взять одну из ее ручек — блестящую, золотистую с розововолосым троллем, прикрепленным на конце.

— Две минуты. Если займет больше времени, мы начнем штурм.

— Поступай как знаешь, малыш.

Сижу на шатком стуле с закрытыми глазами, потный, с обнаженной грудью и подавленный, в то время как мои друзья спорят над ответами анкеты на бланке. Я предоставляю информацию, когда меня толкают, но в противном случае позволяю им продолжать. Все, о чем я могу думать — это тяжелое, влажное, пульсирующее ощущение между ног и то, что комната, кажется, качается.

В конце концов парни заканчивают с бумагами и относят их Таре, оставив меня, растянувшимся на стуле, жалобно стонущем, как раненое животное. Я погружаюсь в странное состояние транса, только этот транс не мирный и расслабляющий. Это больше похоже на психический паралич, когда ты окружен бесконечной паникой, и кажется, что мир вот-вот закончится, но твое тело полностью заморожено, и ты ничего не можешь с этим поделать.

— Вау. У тебя такой вид, будто сегодня выдался тяжелый день.

Голос.

Женский.

Вообще-то, довольно сексуальный.

Слегка хриплый, необычный звук прерывает оскорбления, которые я бросал в свой адрес. Открываю глаза, смотрю вверх и… Вау! Я выпрямляю спину, словно кто-то только что засунул мне в задницу шило. Ноги от ушей. Красивые миндалевидные глаза глубокого, насыщенного коричневого цвета, цвета земли после ливня. Они так завораживают, что на секунду забываю о крови, стекающей по моим ногам, и все, что могу делать, это смотреть.

Волосы у нее растрепанные, представляющие собой ворох тугих, длинных локонов. Переносица девушки усыпана веснушками, что придает ей девичий вид, который противоречит ее очень заметным изгибам, подчеркнутые обтягивающей футболкой с эмблемой NASA и черной джинсовой юбкой. У нее бледная кожа, цвета свежих налитых сливок. На щеках играет румянец, словно она только что вышла из чересчур жаркой комнаты.

Я никогда в жизни не видел никого более чертовски красивого.

— Никогда не думала, что увижу лорда Ловетта, сидящим в больничной приемной в одном нижнем белье, всего в крови. Господи, ты... — Она смотрит на мою промежность. — Тебя ведь не порезали, верно?

Девушка знает, кто я. И мой титул она произнесла без всяких эмоций. Это ненормально. Большинство людей не могут произнести слова «Лорд Ловетт» без усмешки на губах или восхищения в глазах. Эта девушка произносит слова так, будто это просто слова. Набор букв, связанных вместе, и ничего больше. Без намека на землю, богатство или привилегии, связанные с ними.

— Прости? Мы уже встречались?

Незнакомка выгибает бровь, оценивая мой причудливый внешний вид, и я запоздало понимаю, что она видит. Боже, это гребаная катастрофа.

— О, только раз или два, — говорит она. — Каждый день за последние три года. Ты ведь шутишь, правда? — Затем смеется, подтягивая ремень сумки выше на плечо. Мне ничего не остается, как рассмеяться вместе с ней.

— Конечно. Прикалываюсь над тобой, — соглашаюсь я. — Ты ведь меня знаешь.

— Ага, ты всегда выкидываешь трюки и валяешь дурака на английском.

Английском? Урок английского? Эта чертова Афродита учится в Вульф-Холле, а я ее раньше не замечал? Как это вообще возможно? Три года? Я три года не замечал эту девушку? Это невозможно.

— Да. Ну... Английский — это скучно, верно? Надо же как-то развлекаться.

Улыбка сползает с лица девушки.

— Кончай нести чушь, Дэш. Ты ведь понятия не имеешь, кто я? Боже, какой же ты идиот. Ты и твои придурки из Бунт-Хауса думаете, что вы чертовски особенные, да? — Ее голос повышается, та холодная легкость, что была мгновение назад, исчезла.

Черты ее лица сейчас напряжены. Глаза прищурены, переносица сморщена, что веснушки собрались в кучу, а полные, чертовски восхитительные губы сжаты так сильно, что почти исчезли. Я так смущен ее быстрой сменой настроения, что откидываюсь на деревянную шаткую спинку, прижимая полотенце к члену чуть крепче, на случай, если у нее появятся какие-нибудь идеи. Как она может быть еще красивее теперь, когда в ярости?

Господи, неужели Пакс прав? Я реально потерял слишком много крови? Может быть, я действительно знаю эту девушку, а эта амнезия — временный побочный эффект недостатка кислорода в моем мозгу?

— Знаешь…

— Ты, — продолжает она, тыча указательным пальцем в мою сторону. — Со своим шикарным английским акцентом, модной машиной и модной одеждой…

— Эй! Я покупаю вещи в American Apparel! — Для меня крайне важно, защищаться от этого натиска, даже если понятия не имею, откуда он исходит, и я трагически обезоружен своей травмой.

Девушка фыркает, и вот она — усмешка. Никуда не делась. На какое-то мгновение мне показалось, что…

— Не ври. Отец присылает тебе одежду из лондонского магазина «Брукс Бразерс», не так ли? У тебя вообще есть джинсы, Дэшил? Или любые другие, обычные брюки, которые не нужно отдавать в химчистку?

— Я был бы лучше подготовлен к ответу, если бы прямо сейчас на мне были какие-нибудь штаны.

— Забавно. — Девушка скрещивает руки на груди, теплые карие глаза становятся черствыми и холодными. Тяжесть ее взгляда на моей обнаженной коже возрастает до неудобного уровня.

— Какая у тебя группа крови? — кричит Рэн.

Господи, да ладно. Я уже говорил ему об этом.

— Первая отрицательная!

На секунду уголки рта девушки опускаются.

— Первая отрицательная — большая редкость. Сегодня у них здесь прием крови. Ты должен пожертвовать. Именно поэтому я здесь, если тебе интересно.

Я бросаю взгляд на пропитанное кровью полотенце.

— Сомневаюсь, что это возможно. Излишки крови, которые у меня могли быть, остались на полу.

У стойки регистрации Пакс хватается за край стойки обеими руками. На его шее выступают вены. Выглядит так, будто парень вот-вот перепрыгнет через стол и оттолкнет Тару, чтобы самому ввести мои данные в компьютер.

— Я вовсе не идиот! Это его настоящее имя! — рявкает он.

Тара бросает на него смертоносный хмурый взгляд.

— Ладно, я не вчера родилась. Только потому что он англичанин…

— Похоже неприятности преследуют вас повсюду, как дурной запах, не так ли? — говорит девушка с потрясающей кожей и великолепными волосами. — Вы, трое, шныряете по этому маленькому горному городку, как будто вы, бл*дь, его хозяева.

— Рэн действительно владеет значительной его частью. Он купил «Косгроув» в прошлом году. Знаешь, бар? Я вкладываю большую часть своих денег в акции и облигации. Кажется, более... благоразумным…

Ноздри моей таинственной одноклассницы раздуваются.

— Да, мне на самом деле плевать, чем ты занимаешься. Возможно, вам следует время от времени признавать более широкий мир за пределами вашего токсичного трио. Может быть, в конечном итоге, вы не будете оскорблять всех все время. Боже, ты должен пойти и помочь им. Эта медсестра собирается вызвать охрану для Пакса.

Пока она говорит это, Пакс отходит от стойки, его глаза сверкают, как жидкая ртуть. А-а-а, черт! Я знаю этот взгляд. Этот ублюдок вот-вот взорвется.

— Да-а, да ладно. Кэрри? Черт возьми, оставь его в покое. Парень ранен. Дэш, иди сюда и покажи ей свои водительские права. Эта женщина очень усложняет жизнь.

— Где, черт возьми, ты думаешь, у меня припрятаны водительские права? — Я говорю это, а сам прокручиваю в голове имя этой девушки, как гладкий драгоценный камень.

Кэрри.

Пакс взглянул на нее и сразу узнал. Пакс, парень, который трахает девушку, а уже через полчаса забывает о ее существовании. Он назвал это прекрасное создание по имени. Неужели я попал в параллельную вселенную, где все идентично моей реальности, за исключением одного лишнего человека? Что, черт возьми, происходит?

Я поворачиваюсь, чтобы сказать что-нибудь остроумное этой девушке, Кэрри, но, когда поднимаю взгляд, она уже выходит из больницы.

Такое ощущение, что ось земли сместилась. Слегка. Незначительно. Но достаточно, чтобы я заметил разницу, и теперь все кажется... несбалансированным.

В конце концов, мы разбираемся с документами.

И, наконец, я иду к врачу.

Немного лидокаина, один крошечный стежок, а потом пакет со льдом, и я выхожу (как Джон Уэйн) из больницы, все еще в больничном халате.

Когда я плюхаюсь на заднее сиденье, чувствуя себя так, словно только что пережил лобовую атаку, у меня на уме только одно.

— Эта девушка. Кэрри. В чем ее проблема?

С переднего сиденья Рэн невесело смеется, вытаскивая из кармана джинсов оранжевую бутылочку с рецептурным лекарством и вертя ее в руке.

— Придется ждать пять дней, пока шов рассосется, прежде чем позволить члену затвердеть. Не хотелось бы снова его порвать, чувак. А пока тебе лучше не мечтать о Карине Мендоса.

Пакс выхватывает пузырек с лекарством из рук Рена.

— «Перкосет»? Здорово, чувак. Тебе лучше поделиться.

Рэн разговаривает и смеется с Паксом, но меня уже нет с ними в машине. Мысленно я снова оказываюсь в приемной, смотрю в пару сердитых карих глаз и словно парю над землей. Карина Мендоса. Кэрри, с глазами цвета темной корицы. Кэрри, которая уже сделала мой член твердым, отчитывая меня, как непослушного ребенка.

Я все еще нахожусь в приемной, прокручивая в голове разговор с девушкой, когда Пакс сворачивает на подъездную дорожку, ведущую к Бунт-Хаусу, и выплевывает цепочку ругательств, таких красочных, что меня вытягивает в настоящее.

На лице Рэна застыло выражение ужаса.

— Какого хрена?

Довольно сложно наклоняться вперед. На обезболивающих я почти не чувствую боли, но могу сказать, что заплачу за это движение позже, когда действие «Перкосета» пройдет. Бунт-Хаус — это архитектурный шедевр. Трехэтажное здание, построенное из стекла, шифера и толстых балок из ясеня — настоящая красота. Красота, которая в настоящее время омрачена гигантским членом и очень волосатыми яйцами, нарисованными на впечатляющей входной двери синей краской из баллончика.

Грязь брызжет из-под шин «Чарджера», когда Пакс резко останавливает машину. И он, и Рэн выскакивают из машины и поднимаются по ступенькам, словно их задницы в огне. Я замыкаю шествие так быстро, как только могу, то есть совсем не очень быстро.

Рэн смотрит на свои пальцы, испачканные ярко-синей краской.

— Все еще мокрая. Мы разминулись.

— Я убью их на хрен. — Пакс расхаживает по крыльцу, как зверь в клетке. — Кто настолько тупой? Серьезно. Кто этот идиот?

Вытирая пальцы о штаны, в глазах Рэна появляется стальной, злобный блеск.

— Не знаю, но скоро мы это выясним. — Он указывает на камеру, установленную на карнизе нависающей крыши крыльца. — И когда мы это сделаем, им придется чертовски дорого заплатить.

ГЛАВА 2

КЭРРИ

ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ

— Что... ты… сделала?

Будучи рыжеволосой, Пресли склонна краснеть всякий раз, когда у нее возникает малейшая реакция на что-то. Сейчас ее щеки пылают. Подруга довольная и счастливая развалилась в изножье моей кровати, как комнатная собачка ростом под метр восемьдесят, но в тот момент, когда я упомянула имя Пакса Дэвиса, резко выпрямилась и уставилась на меня так, словно я только что сказала ей, что убила Далай-ламу.

— Что значит «ты сцепилась с Дэшилом Ловеттом»?

Вульф-Холл — продуваемое сквозняками, жуткое старое здание, полное кривых коридоров и темных закоулков. Оно было построено еще в середине 1800-х годов и, в отличие от многих других частных академий, всегда являлось таковым. Здесь была академия, когда двери только впервые открылись и так и останется ею, пока двери в конце концов не закроются. Моя спальня находится на третьем этаже здания в женском крыле главного корпуса. И надо заметить, что она одна из самых маленьких. У многих других девочек комнаты достаточно большие, чтобы поместились диван и нормальный стол для занятий, но моя крохотная комната едва вмещает мою кровать, меня и Пресли.

Я потираю лицо и со стоном пробираюсь по ничтожной полоске свободного пространства между кроватью и стеной, направляясь к окну. По крайней мере, у меня приличный вид. Обсерватория с видом на Вульф-Холл — мое любимое место на территории школы. Ночью небольшой приземистый блок здания освещается огнями, силуэт его толстой куполообразной крыши хорошо виден на фоне множества звезд.

Я упираю руки в бока и вздыхаю.

— Это было четыре дня назад, Прес. Пустяки.

— Это определенно не пустяки. Я уезжаю на похороны, а ты связываешься с парнями из Бунт-Хауса? Какого хрена! Мне нужна каждая деталь.

Ее удивление вполне оправданно: мое поведение в больнице было не в моем характере. Прижимаюсь лбом к окну, желая, чтобы мы могли поговорить о чем-нибудь другом.

— Не знаю. Я увидела его сидящим там и очень разозлилась. Парень уставился на меня с таким ошеломленным выражением лица, как будто у меня выросло две головы. Он даже не спросил, почему я в больнице. Я сама сказала ему.

— Ты сказала, что он был в нижнем белье, весь в крови, — замечает Пресли.

Ненавижу, когда она на что-то указывает. Ее логика все время мешает мне возмущаться. Если бы она была хоть какой-то подругой, то согласилась бы со мной и держала рот на замке, а не лезла со своими «доводами» и «сомнениями». Хотя я знаю, что она права. Да, Дэшил Ловетт, Бог Солнца Вульф-Холла, был ранен. Его лицо было таким пепельно-серым, что казалось, он вот-вот потеряет сознание.

Прес хмурится.

— Подожди. Ты расскажешь мне, почему была в больнице?

— У них был день донора, вот и все. Я пошла туда, чтобы сдать кровь.

— Повезло тебе. Дэш, должно быть, подумал, что ты милая, раз делаешь это.

— Меня не волнует, что обо мне думает Дэшил Ловетт. — Отличная шутка. Сейчас надорву живот от смеха. Мысленно. Но я еще не отказалась от самоуважения. Если открыто признаюсь Пресли, что влюблена в парня, шарада закончится. Придется признать, что я так же восприимчива к его хорошенькому личику, как и все остальные падающие к его ногам в обморок идиотки.

Пресли хихикает. Она заплетает бахрому покрывала на моей кровати в маленькие косички.

— Неприятно это говорить, но ты слишком зациклилась на этой стычке в больнице. Как ты сказала, это случилось четыре дня назад. Думаешь, Дэш сейчас в своей комнате переживает из-за мимолетной встречи с тобой?

Из всех студентов академии Вульф-Холл только трое не проживают на ее территории. Только троим разрешено жить за пределами кампуса самостоятельно. Первокурсников в первый год их пребывания в Вульф-Холле набивают в комнаты общежития. По десять человек на комнату. Как только заканчиваешь свой первый год в академии, тебе, Слава Богу, выделяют отдельную комнату. Но Пакс Дэвис, Дэшил Ловетт и Рэн Джейкоби? Это особый случай.

Даже по отдельности их семьи богаче, чем все семьи остальных учеников вместе взятые. Такое богатство дает сумасшедшие привилегии в таком месте, как это. Вот так Дэш, Пакс и Рэн поселились в Бунт-Хаусе и, в свою очередь, стали «парнями из Бунт-Хауса». Предполагается, что с ними в доме живет взрослый опекун, но все знают, что их только трое, даже декан Харкорт, директриса школы.

Полная хрень.

Если повернуться лицом на восток и немного высунутьчя из окна, то можно увидеть огни Бунт-Хауса. Впрочем, не то чтобы мне этого хочется. Это будет странно.

— Ну, — говорит Пресли, отбрасывая бахрому, — почти пора выходить.

— Уверена, что все еще хочешь пойти?

— На вечеринку? — Девушка смотрит на меня так, словно я собираюсь дать задний ход. — Конечно же я хочу поехать. Я уже несколько месяцев не веселилась. Кроме того, не думаю, что тебе есть о чем беспокоиться. Дэша там даже не будет. Ты же знаешь, они терпеть не могут городские вечеринки.

Ее слова должны успокаивать, но они звучат мрачно. Пресли хотела бы, чтобы то, что она только что сказала, не было правдой. Парни из Бунт-Хауса не любят появляться на городских вечеринках. Дэшила там не будет, а значит, и Пакса тоже. Я упрямо отказываюсь признавать свою влюбленность в Ловетта, но Пресли не похожа на меня. Она не связана теми же правилами и прямолинейна. Поэтому, когда восемнадцать месяцев назад та объявила, что влюблена в Пакса, стоя перед «Прачечной самообслуживания и игровым залом Гилбертсона», я поверила ей без вопросов. Стоит Пресли остановиться на чем-то или на ком-то, это все. Конец. Она будет верна этому человеку до конца времен, независимо от того, будут ли ее чувства взаимны или нет. Пресли влюблена в Пакса Дэвиса уже почти два года, и я никак не могу понять почему. Парень явно нуждается в лоботомии.

— Если ты так уверена, что никого из них там не будет, тогда почему на тебе это платье? — спрашиваю я. Это платье. Оно напоминает мне космос — темно-синее, пронизанное тонкими серебряными нитями, похожими на падающие звезды.

Прес бросает взгляд на очень тесное, ультракороткое платье, в которое та влезла полчаса назад, и снова краснеет. Полгода назад она подслушала, как Пакс говорил кому-то в столовой, что его любимый цвет — королевский синий. С тех пор Пресли надевает это платье на «ключевые», по ее мнению, вечеринки и светские рауты в надежде, что Пакс увидит ее в этом клочке синей материи и упадет ниц перед ней. До сих пор парень отсутствовал на всех вышеупомянутых мероприятиях.

— Это моя обычная униформа для вечеринок. Тусовочные доспехи. Я так часто носила его, что теперь не могу выбрать ничего другого, — говорит она.

Окидываю взглядом ее высокую стройную фигуру. Девушка классически красива, с царственным взглядом. Чистое безумие, что Пакс до сих пор ее не заметил.

Я никогда не пыталась одеться так, чтобы привлечь внимание Дэша. Какой в этом смысл? Я слышу в голове грубый голос Олдермена, который твердым тоном повторяет правило номер три, как всегда делает, когда звонит: «Никаких парней. Повторяю, абсолютно НИКАКИХ парней. Никаких свиданий и влюбленностей. Ни в коем случае. Я серьезно, малышка. НИКАКИХ ПАРНЕЙ!»

Я не должна фантазировать о Дэшиле Ловетте. Не должна даже думать о его имени. Но беда в том, что о Дэше невероятно трудно не думать. Он светловолосый, кареглазый ученик частной американской школы и, черт возьми, выходец из знати. Английской знати. Такого рода знати, как в книгах «Гордость и предубеждение» и «Разум и чувства». Даже если бы я не жила по правилам Олдермена, не имело бы значения, что на мне надето. Я могла бы одеться в самый тесный, нелепый наряд, одобренный Джейн Остин, и это все равно не имело бы значения. Потому что все равно была бы недостойна и оставалась не замеченной. Дэш доказал это на днях, когда посмотрел на меня так, словно никогда не видел, ни разу за всю свою избалованную жизнь. Надменный ублюдок.

Гнев разъедает меня изнутри и, как всегда, подстегивает. Стиснув зубы, я указываю подбородком на платье Пресли.

— Сними его, Прес. Мы не будем разряжаться. Наденем то, что хотим, и к черту этих парней.

— Не могу поверить, что позволила тебе уговорить меня.

Вечеринка проходит на окраине Маунтин-Лейкс. В большом фермерском доме, расположенном на участке земли к югу от самого Верхнего Горного озера. Никогда не бывпла здесь раньше, но многие другие ученики Вульф-Холла были. Я всегда была слишком занята, придерживаясь правил Олдермена, чтобы дать волю чувствам. Вечеринки всегда были под запретом. Но в последнее время я чувствую себя так, будто мне не хватает воздуха. Но делаю все, что просит Олдермен. Опускаю голову. Не задаю вопросов. Много работаю. Не отклоняюсь от плана, который мы так тщательно разработали вместе, прежде чем начала учебу в академии. Я сделала себя маленькой, хотя все внутри меня кричит, чтобы стать кем-то БОЛЬШИМ! И вот сегодня вечером, только на одну ночь, я решила, что могу сделать что-то для себя. Просто вечеринка. Это не значит, что я приму кучу наркотиков, а потом меня непременно арестуют.

Олдермен сказал бы, что нет такой вещи, как «просто вечеринка». Он придумал бы миллион причин, почему я должна остаться в академии и запереться в своей комнате с моим маленьким телескопом. Но знаете, что? Олдермена здесь нет. Он вернулся в Сиэтл и занимается тем, чем занимается в своем темном кабинете. Это я застряла здесь, в Нью-Гэмпшире, так что тот может отвалить.

Туман цепляется за наше дыхание, пока мы направляемся к источнику света и звуков, вырывающихся из дома. Справа от нас во дворе бушует костер, ярко-оранжевые языки пламени вздымаются в ночное небо. Люди кричат, разбегаясь от усиливающегося огня, но не я и Прес. Мы целенаправленно идем на кухню этой богом забытой дыры. Там можно найти выпивку.

— Она фиолетовая. И большая, — хнычет Пресли, когда мы подходим ко входу в дом. — Черт, это была ошибка.

Я останавливаюсь, кладу руку на дверную ручку и спокойно смотрю на подругу.

— Ошибка? Эта пачка из твоего гардероба. Ты ее ненавидишь?

— Ну... нет?

— Думаешь, она отвратительная или что-то в этом роде?

— Нет, — произносит подруга на этот раз чуть увереннее. — Думаю, что она потрясающая. Я просто... ну, другие люди подумают, что это странно.

Я отпускаю дверную ручку и повернувшись к ней лицом, кладу руки ей на плечи.

— Слушай сюда. Скажу это только один раз. — Я прочищаю горло для большей убедительности. — Кому… Какое… Дело… Что… Думают… Другие… Люди? — Я говорю вполне серьезно. Это не просто какая-то ерунда, призванная заставить ее почувствовать себя лучше. Мне все равно, что обо мне думают. Каждый человек, которого я встречаю на улице, в коридоре или в классе, думает обо мне в том объеме и в течение времени, которое требуется для того, чтобы билось здоровое сердце. Они будут думать все, что им вздумается. Именно так люди и поступают.

Олдермен предпочел бы, чтобы я следовала его примеру. Его политика — как и политика всех неравнодушных родителей — заключается в том, что он хочет, чтобы я подчинялась. Летала под радаром. Но опрятные маленькие кардиганы и синие джинсы — не лучшая броня для меня. Я пыталась носить это дерьмо, но это не помогло. Попыталась выпрямить волосы и укротить их, чтобы они не были такими дикими. Носила вещи, которые будущие студентки Йеля и Гарварда могли бы надеть на собеседования в колледже, и единственное, чего добилась — почувствовала себя неловко. Поэтому теперь я ношу то, что, черт возьми, мне хочется носить. Пресли, с другой стороны, не так уж невосприимчива к чужим суждениям.

— Да кому какое дело, если люди посчитают это странным? На мне ярко-желтый вельветовый комбинезон. Наши наряды не могли бы не сочетаться сильнее, даже если бы мы попытались. Ну и что? Мы пришли повеселиться на вечеринке. Давай сделаем это, и к черту все, что думают другие.

Пресли выдыхает, затем поднимает голову.

— Ты права. К черту то, что думают другие.

ГЛАВА 3

КЭРРИ

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Я маленькая для одиннадцати лет, и это его бесит.

— И что? — Он бьет меня головой о грязный матрас. — А? У тебя уже пошла кровь? Отвечай на гребаный вопрос!

Парень моей матери втягивает нижнюю губу в рот, смачивая ее. Внезапное выражение голода на его лице заставляет меня паниковать.

— Н-нет, сэр. Еще нет.

Его верхняя губа дергается, изгибаясь и обнажая пожелтевшие передние зубы. Они похожи на зубы грызунов. В каждой детали Джейсона есть что-то крысиное, начиная от его жидких, сальных волос до слишком темных, нечеловеческих глаз-бусинок, и того, как он горбится при ходьбе.

Он выглядит взбешенным.

— Лучше не ври мне, маленькая хитрая сучка.

— Нет, сэр, клянусь. Я бы не стала лгать.

Быстро, как атакующая змея, он хватает меня за волосы, рывком поднимая мою голову с матраса.

— Если я узнаю, что ты… — Угроза повисает в счатанных сантиметрах пространства между его лицом и моим, острая, как нож.

Я киваю так сильно, как только могу, пока тот крепко держит меня за волосы.

— Я расскажу, обещаю. Когда у меня начнется... — испуганно икаю, — я скажу тебе, клянусь!

Его хватка становится крепче. Боль покалывает затылок, корни волос протестуют.

— Хорошо. — Он отпускает меня, толкая обратно так сильно, что моя голова отскакивает от матраса, а зубы клацают друг о друга, как кастаньеты. — А теперь подними свою задницу и приготовь мне, черт возьми, какую-нибудь еду.

ГЛАВА 4

ДЭШ

Ловетт Истейт

<dukedashiell@lovettestates.com>

Пт. 18:38

Ответ на: lorddashiell@lovettestates.com

Кому: Дэшил Ловетт

<dlovett@wolfhallacademy.edu>

Твой доклад по экономике разочаровал меня. Перепиши и отправь Хансену к концу недели. Включи более релевантные ссылки. Избавься от ошибочных, разговорных выражений. Помни, что ты представляешь не только фамилию Ловеттов, но и священную и уважаемую королевскую родословную. Ты ставишь нас всех в неловкое положение, когда ведешь себя подобным образом. Твои учителя могут быть удовлетворены таким неубедительным исполнением, но ты продемонстрируешь мне, что можешь сделать лучше.

— Достопочтенный Дэшил Ловетт III. Герцог Суррейский.

Гребаный А минус¹. Вот что я получил за тот доклад. Проклинаю тот день, когда академия обновила свою систему отчетности, введя онлайн-мониторинг. Мы можем видеть свои оценки и следить за нашей успеваемостью, да, но кого это волнует? Но директор Харкорт дала доступ и нашим родителям. Мой отец редко снисходит до использования современных технологий — «Только у бедных людей есть мобильные телефоны, мальчик. Нет ничего плохого в том, чтобы использовать секретаря» — поэтому Хансен, его личный помощник, проверяет мои работы. Если это что-то менее чем идеальное, можно поспорить на свою гребаную задницу, что я получу об этом электронное письмо. Только в такие моменты лицемер использует технологии.

И вот мы здесь. Сегодня вечер пятницы. Я сижу за старым пианино в углу моей комнаты, окруженный чистыми нотами, одержимый сложной мелодией, которая крутится у меня в голове. Все, чего мне хочется — остаться здесь и закончить пьесу, но нет. Я снова разочаровал старика, и теперь мне придется переписывать доклад по экономике, который не нуждается в гребаном переписывании, и…

— ДАВАЙ, ИМПОТЕНТ! МЫ ДОЛЖНЫ ИДТИ!

— У меня нет времени переписывать этот дурацкий доклад, потому что знаешь, что? Мне нужно пойти на вечеринку.

Пакс, который только что так очаровательно кричал мне с нижней ступеньки лестницы, прет как локомотив, что автоматически означает, что в конечном итоге он сойдет с рельсов, но я не имею права голоса. Парни из команды по лакроссу школы «Эдмондсон» нарисовали член на нашей входной двери, а вот теперь происходит это. Они устраивают вечеринку, так что мы пойдем туда и разнесем все к херам. Мы унизим их, а потом вернемся домой. Конец.

Продемонстрируй мне, что можешь сделать лучше…

Боже, как я ненавижу своего отца. Типа, чертовски НЕНАВИЖУ его.

— НУ ЖЕ, ЛОВЕТТ! Тащи сюда свою британскую задницу, чувак! Я тут не шутки шучу.

Возможно, Пакса я тоже ненавижу. Совсем чуть-чуть.

У команды «Эдмондсона» по лакроссу есть масса причин нарисовать член на нашей двери. В разное время мы все трое сделали что-то, что разозлило учеников из соседней старшей школы. Пакс трахнул половину их команды поддержки. Рэн — вторую половину. В прошлом семестре я задался целью трахнуть подружку капитана команды по лакроссу, так что…

Ладно, ладно. Хорошо. Задним умом все крепки. Я, по крайней мере, на семьдесят процентов ответственен за неаккуратный синий член, который был нарисован на нашей входной двери, но давайте не будем зацикливаться на этом, ладно? Мы идем на вечеринку. Я все еще «ранен», поэтому не буду участвовать в сегодняшней маленькой эскападе. Моя задача — оказывать моральную поддержку и следить за тем, чтобы нас не арестовали. С этим я справлюсь. Было бы хорошо, если бы мы все могли просто остаться дома, прикончить бутылку виски и поиграть в Xbox. Вечеринки «Эдмондсона» — самые худшие.

Мы подъезжаем на машине к фермерскому дому. Пакс так взвинчен, что я жду, когда тот, наконец, достанет карту и отдаст команду «брать в клещи». Ни один из его родителей не служит в армии, но он слишком много играет в Call of Duty.

— Ладно, Рэн. Разделяй и властвуй. Как только входим в парадную дверь, расходимся. Я поднимаюсь наверх. Вы занимаете первый этаж. Как только найдем свою цель, займемся делом, а затем перебежками уберемся к чертовой матери. Ловетт, если увидишь что-нибудь подозрительное, напиши нам обоим 911. Ты понял?

— Да. Понял. — В сто первый раз. Сарказм, мальчики и девочки. Я закатываю глаза. — Спасибо за пятнадцатитысячный инструктаж. Я знаю, что должен делать.

Пакс подъезжает к дому и находит место на импровизированной парковке за ним. Выключает двигатель и смотрит на меня фирменным взглядом Пакса Дэвиса. Тем, с которым он потрошит своих врагов. Затем открывает рот, без сомнения, собираясь сказать что-то едкое и дерзкое, но останавливается. Окидывает меня взглядом и морщит нос, словно только что уловил в воздухе запах чего-то испорченного.

— Эй, что на тебе надето?

— Что? — Я провожу руками по своей черной куртке. — Я купил это целую вечность назад. — Это не ложь. Куртка, футболка и джинсы у меня уже больше года. Просто я никогда их не носил.

— Похоже, ты пытаешься вписаться, — неодобрительно говорит Пакс.

— В этом и смысл. Я что, должен был появиться в рубашке с галстуком? Уверен, что прошел бы совершенно незамеченным, надев костюм от Тома Форда на гребаную вечеринку.

Пакс рычит. Рэн, который все это время смотрел на дом, громко фыркает.

— Давай. Пошли. — Я надеялся, что он сумеет положить конец этой хрени, но мне следовало бы знать лучше. Он наслаждается этим хаосом.

Мы втроем вылезаем из «Чарджера». Запах дыма и жарящегося мяса плывет вниз по склону от дома, и мой желудок урчит, напоминая, что я забыл поесть. Впрочем, это не имеет значения. Будем наедятся, что мы выберемся отсюда в течение следующего часа и сможем захватить немного еды в «Вопящем Бине» по дороге домой.

Все эти мысли — фоновый шум. Потому что все еще пережевываю комментарий Пакса по поводу моей одежды. Я намеренно выбрал этот наряд для сегодняшней вылазки. Да, мне хотелось убедиться, что я не буду выделяться из толпы, и у меня есть способ делать это большую часть времени. Но… Господи, замечание Кэрри Мендоса, сделанное в больнице четыре дня назад, засело у меня в голове и с тех пор вертится там, раздражая меня до чертиков.

У меня есть обычная одежда.

Неформальная одежда.

Одежда, которую не присылали из лондонского магазина «Брукс Бразерс», аккуратно висящая в чехлах для одежды у меня в шкафу, чтобы не помялась.

По крайней мере, половина моей одежды — повседневная.

«Да, твоя спортивная одежда», — напоминает мне самодовольный голос.

Засранец.

— Ладно. Это будет та еще заваруха, так что будьте готовы, — говорит Пакс. — Половина ублюдков на этой вечеринке состоит в команде по лакроссу. Они поднимут шум, если узнают, что мы ступили на их территорию. Вы оба знаете, что это значит, верно?

Некоторые люди всегда готовы к катастрофе. Некоторые к чрезвычайным ситуациям. Пакс Дэвис всегда готов к драке. Его руки чаще сжаты в кулаки, чем нет. Зубы постоянно оскалены на весь мир.

— Значит, что я вообще-то должен быть дома, в своей постели, с пакетом льда на члене. Если швы разойдутся…

— Шов, — поправляет меня Рэн.

— ...я буду в ярости. И непросто слегка. А очень сильно.

Пакс хмуро смотрит на Рэна.

— Он всегда был таким? Не помню, чтобы раньше тот был такой маленькой сучкой.

В мгновение ока я прижимаю его к кузову машины, сжимая в кулаках его рубашку, и надавливаю предплечье в его горло, перекрывая доступ кислорода.

— Если ты так сильно хочешь драки, достаточно было просто сказать. Совсем невесело снова попасть в больницу, но, возможно, оно будет того стоить, если ты тоже окажешься там.

— Черт возьми. Вы оба чертовски смешны. — Вздыхая, со скучающим выражением лица Рэн отрывает меня от Пакса и тащит вверх по холму к дому. — Мы здесь, чтобы надрать зад «Эдмондсону», а не друг другу. Нам ненужно приносить все это дерьмо в наш дом. Да? — Он смотрит на меня тяжелым взглядом, ожидая ответа, и я даю ему это.

— Ты же меня знаешь. Я, вероятно, стану Папой, когда умрет нынешний.

Удовлетворенный, Рэн кивает.

— А ты? Будешь хорошо себя вести?

Пакс не любитель слов. Он одаривает Рэна хищной ухмылкой, небрежно пожимая плечами, пока тащится вверх по склону.

— Не будь идиотом, — предупреждает Рэн. — Скажи это. Вслух. Я хочу это услышать. Обещай, что не будешь психопатом.

Выражение лица Пакса не очень многообещающее. Ни его дерьмовая улыбка, ни злость в глазах не внушают особой надежды на то, что он будет хорошо себя вести. Тем не менее, парень повторяет слова, как и было приказано.

— Обещаю. Провалиться мне на этом месте. Я не буду психопатом.

ГЛАВА 5

ДЭШ

Наполеон Бонапарт был плохим ублюдком. Когда его изгнали, он сбежал из своей островной тюрьмы и снова начал создавать проблемы для англичан. Проиграв битву при Ватерлоо, тот был сослан во второй раз, на остров Святой Елены, и это стало его концом. Англичане любят изгонять, когда кто-то плохо себя ведет.

Когда пришло время наказать меня за мои грехи, отец решил не высылать меня на тропический остров. Нет. Он выбрал Вульф-Холл, потому что считал, что я не смогу попасть в беду на полпути в гору посреди Нью-Гэмпшира. Отец полагал, что я буду заперт в комнате, так отчаянно скучая, что фактически брошусь с головой в учебу. Если бы тот провел исследование, то понял бы, что в пределах города Маунтин-Лейкс есть еще одна государственная школа. И если бы отец хоть что-то знал о подростках, застрявших в маленьких городках с очень немногими удобствами, знал бы, что скучающие дети находят способы развлечься. Каждый уик-энд где-нибудь в Маунтин-Лейкс кто-то устраивает вечеринку, похожую на эту.

Мы входим в дом, и нас встречает густое облако табачного дыма.

— Господи. Здесь половина гребаного округа, — говорит Рэн.

Пакс хмыкает.

— Это нам на пользу. Если здесь так много людей, нас никто не заметит.

Парень, который владеет этим местом, явно при деньгах. Здесь пахнет богатством. На стенах висят оригинальные картины в рамках. Куда ни глянь, везде шикарная, роскошная мебель и вазы с лилиями. Мозаика из фотографий заполняет стену прихожей — какой-то седовласый мужик в сшитом на заказ костюме пожимает руки таким людям, как Уоррен Баффет, Джефф Бесос и... о нет. Ну же. Вы, должно быть, издеваетесь надо мной.

Рэн стоит под одной из фотографий, зловеще ухмыляясь.

— Ха! Зацени, Ловетт. Твой старик!

Как мир может быть таким маленьким?

Продемонстрируй мне, что можешь сделать лучше.

Я слышу голос ублюдка громко и отчетливо, словно он стоит прямо рядом со мной, шепча слова на ухо. Не могу избавиться от чувства бесполезности, которое охватило меня после прочтения его письма. Чувство только ухудшается, когда я вижу его, хмуро смотрящего на меня с фотографии с неодобрительным выражением лица. Я никогда не смогу избежать его осуждения. Никогда не смогу убежать от него.

Неохотно следую за парнями вглубь дома. В гостиной стоит огромный «Стейнвей» — возможно один из самых красивых роялей, которые я когда-либо видел. Руки так и чешутся. Хочется пробежаться пальцами по клавишам и посмотреть, как они запоют, но это недопустимо. Здесь полно народу, а я не играю перед другими. К тому же Рэн и Пакс на задании, и я едва слышу свои мысли из-за танцевальной музыки, пульсирующей из дорогой акустической системы. Поэтому определенно не услышу, как я играю. Мой старик закатил бы глаза, увидев этот потрясающий инструмент. Он считает музыку пустой тратой времени.

Старайся лучше, мальчик.

Красный свет из гигантских стробоскопов, установленных на другой стороне гостиной, мигает, окрашивая покрытые потом лица танцующих и трущихся друг о друга людей в багровый цвет.

Сделай лучше, мальчик.

Пересекая импровизированный танцпол, иду в сторону кухни и, смотря вниз, обнаруживаю, что каррарский мраморный пол устлан карамельным попкорном, который хрустит под подошвами моих кроссовок каждый раз, когда я делаю шаг.

Постарайся не разочаровать меня, мальчик.

Пакс вглядывается в лица гуляк, когда мы проходим мимо.

— Большинство этих ублюдков под кайфом.

— И? Собираешься настучать копам? — подначивает Рэн.

Пакс рычит, приподнимая губы вверх — выражение, которое предшествовало ряду жестоких разногласий между членами нашей группы в прошлом. По крайней мере, на этот раз он не нацелен на меня.

— Да пошел ты, мужик. Мне просто интересно, откуда, черт возьми, они взяли экстази.

На кухне полно парней. Повсюду, куда ни посмотри, я вижу бейсболки, повернутые задом наперед, футболки, шорты и солнцезащитные очки Ray Ban. Моя немедленная реакция — уйти как можно быстрее, но мой план побега сорван, когда Рэн хватает меня за шею и подталкивает вперед.

— Даже не думай об этом. Если мне придется иметь дело с этим дерьмом, то нет ни единого шанса, что ты этого не сделаешь. Ну же. Мы выпьем пива. Поговори с какими-нибудь девушками. Сделай свою работу и убирайся отсюда к чертовой матери. Черт возьми, чувак, улыбайся уже. Выглядишь так, словно твое место на столе гробовщика.

— Стол гробовщика был бы предпочтительнее этого, — ворчу я, заставляя себя улыбнуться на десять тысяч мегаватт.

Когда миниатюрная брюнетка запрыгивает на остров посреди кухни и начинает танцевать, водя руками по всему телу, я улюлюкаю и кричу вместе со всеми, хлопая парня по руке, когда он поднимает ее, чтобы дать мне пять. Для постороннего я, должно быть, выгляжу как один из них — просто еще один бесправный юноша, у которого слишком много свободного времени, слишком напуганный будущим, чтобы признать, что чувствует себя потерянным.

Внутри я не мог быть более непохожим на этих отверженных. Потому что никогда в жизни не чувствовал себя потерянным. Неопределенность — чуждое мне понятие. Я всегда знал, что ждет меня в будущем. Мое образование и последующая карьера управляющего наследственным имуществом. За меня все решили, проложили гребаный красный ковер в день моего рождения, прибитый слева и справа, чтобы предотвратить любую мысль об отклонении от курса.

Я — Ловетт.

Лорд Ловетт. Однажды я стану герцогом Ловеттом.

Я родился в семьи, в которой из поколения в поколение передаются гордость и традиции. И от меня ожидают, что я буду поддерживать и защищать их изо всех сил, пока не испущу свой последний вздох. Если бы мой отец узнал, что я нахожусь на кухне ученика обычной государственной школы, участвуя в том, что по сути сводится к вечеринке братства, у него случился бы сердечный приступ, он умер бы, а затем воскрес из мертвых, чтобы отругать меня за принятие плохих решений. Но несмотря на то, что он достаточно хорошо знает отца парня, чтобы пожать ему руку на фотографии, просто есть определенные типы людей, с которыми мне не положено общаться.

Высокий, долговязый парень с зачатками дерьмовых усов оборачивается и идет прямо на меня.

— Эй! Эй, чувак! Снимешь для нас видео? Мы собираемся прикончить это пиво. — Он протягивает мне свой телефон с разбитым экраном, указывая на своего друга — гораздо более низкого парня с лицом, которое испищрено прыщами, — уже стоящего на изготовке с пивом в руке.

— Я уничтожу тебя, Трэвис, — невнятно бормочет его друг.

Рэн вскрикивает, хватая Коротышку за голову и трясет его, как будто его черепушка — это скорлупа, а внутри гремит ядро ореха.

— Да, чувак! Уничтожь его! Ты сделаешь это!

Коротышка слишком пьян, чтобы понять, что Рэн издевается над ним. Он думает, что тот искренне пытается его поддержать, а это чертовски смешно. Я знаю своего друга. Тот скорее выбьет несколько зубов Коротышки правым хуком, чем будет участвовать в таком глупом, мужском дерьме. Однако у нас есть легенда, которую нужно поддерживать, а это означает, что мы должны подыгрывать.

Я могу это сделать.

Рэн может это сделать.

Макс же физически не способен притворяться. Парень не смог бы сыграть убедительно, даже если бы от этого зависела его чертова жизнь. Он растворяется в толпе, бросая нас на произвол судьбы, как бессовестный ублюдок, коим и является.

Я снимаю, как идиоты высасывают пиво из банок, рассеянно задаваясь вопросом, сделали ли они прививки от столбняка.

— Да-а-а-а! Да! Гребаный УБИЙЦА! — Трэвис выигрывает нелепое состязание. Потом швыряет свою раздавленную банку из-под пива на кухонную плитку, запрокидывает голову и воет, как бешеный волк. — Вы двое! Пошли! Выпьем шоты!

С дикими глазами, мысленно протестуя (я слышу, как он кричит в своей голове), Рэн бьет парня в плечо достаточно сильно, чтобы оставить синяк, смеясь при этом, как серийный маньяк. И Коротышка, и Трэвис подверглись нападению моего друга, но ни один из них не настолько проницателен, чтобы понять это.

— Ага! Показывай дорогу, чувак! — орет Рэн. — Чертовы ШОТЫ!

Четыре раунда «Джима Бима» спустя я достиг своей критической точки. Хватаю Рэна сзади за футболку и начинаю пятиться.

— Извините, парни. Нам нужно найти нашего друга. У него расстройство антисоциального поведения. Иначе он пригвоздит кого-нибудь к стене, если мы не будем держать его в узде.

Толпа поглощает нас. Через две секунды мы уже на другой стороне кухни, и наших новых друзей нигде не видно.

— Господи, черт возьми, мне срочно нужен душ, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Ненавижу это притворное дерьмо. Мне нужно смыть это с себя. Ты заставил меня не любить себя, Джейкоби, а я всегда нравлюсь себе. Это одна из многих вещей, в которых я мастер.

— Прекрати ворчать, чувак. Здесь тебе не твой особняк семнадцатого века в английской сельской местности.

Никто не может выбить из колеи парня, вроде Рэна Джейкоби. Кроме меня, когда я действительно постараюсь. Бросаю на него суровый взгляд, закатывая глаза.

— Тебя когда-нибудь катетеризировали?

— Катетеризировали?

— Да. Когда в дырочку твоего члена втыкают катетер. Это действительно отстой, чувак. Охренительно больно. Вот что я сейчас чувствую. Словно меня обмотали колючей проволокой, и я мочусь бритвенными лезвиями. И это я всего лишь стою на месте. А когда иду, мне кажется, что кто-то пытается засунуть разбитое стекло в мою уретру, используя щетку для бутылок, чтобы реально втиснуть его туда…

— О боже, что с тобой, черт возьми, не так? Прекрати! — Его глаза реально слезятся. — Ты выглядишь как греческий гребаный бог. Мы на вечеринке полной полуголых, пьяных девушек. Лучше найди кого-нибудь, кто поцелует его. Я возьму Пакса и позабочусь обо всем. Будь готов свалить через тридцать минут. — Он растворяется в море извивающихся тел, что прекрасно и в то же время чертовски отстойно.

Люди часто делают предположения обо мне. Думают, что я хороший мальчик. Из-за моего происхождения и воспитания считают, что я джентльмен, но они не могут быть более неправы. Я, дамы и господа, раздолбай. Мне нравится плести интриги и устраивать беспорядок. Нравится поджигать вещи, просто чтобы посмотреть, как они горят. Ничто не сделало бы меня счастливее, чем подняться наверх и присоединиться к парням на следующем уровне хрени, которую они запланировали, но я действительно испытываю серьезную боль.

Поэтому успокаиваю себя тем, что узнаю все подробности, когда вернусь домой. Тем временем я хватаю со столика в коридоре нетронутую бутылку водки и маркер.

— Что, черт возьми, делает этот парень?

Показываю средний палец группе идиотов, которые собрались, чтобы посмотреть, как я работаю, а затем возвращаюсь к делу. Я, конечно, не Пикассо, но отступаю от своего шедевра, когда заканчиваю, чувствуя некоторую гордость за себя. Ученики «Эдмондсона» не единственные, кто любят рисовать члены на вещах, есть еще тот, кто нарисовал на фотографии своего отца жилистое волосатое чудовище, нацеленное прямо в рот придурка.

— Вот так. — Ухмыляясь, перебрасываю маркер через плечо. — Выкуси, ублюдок.

ГЛАВА 6

КЭРРИ

— Ах, черт. Внимание. Там Мара и она направляется сюда.

Мара никогда не пропускает вечеринку, независимо от того, где она проводится. Два горячих парня, Прес и я играли в пиво-понг друг с другом, смеясь себе под нос, когда мою спину омывает ледяной ветер, заставляя меня вздрогнуть. Ветер не настоящий. Это просто холодное настроение Мары.

— Какого черта, Кэрри?

Съежившись, поворачиваюсь и смотрю на девушку. Мара красива. У нее длинные черные, как смоль, волосы, ярко-голубые глаза и невероятно высокие скулы. Она прекрасна так же, как прекрасны лавины и ураганы: впечатляющая и потрясающая на расстоянии, но невероятно опасная вблизи.

Мара была милой пышечкой, когда мы только подружились, ее нос-пуговка и огромные глаза, как в Манге, придавали ей детский вид. Однако два года назад детский жирок девушки сгорел, и черты лица стали угловатыми. Точенными. Ее глаза, когда-то невинные и полные любопытства, стали более хищными. Теперь Мара невероятно привлекательная девушка.

— Ты здесь, а мне даже не написала, — жалуется она.

Я должна была сразу же сообщить ей, что мы приехали. Иногда Мара может немного напрягать в подобных вещах. Она жаждет внимания парней. Раньше это было очаровательно, но через некоторое время стало утомительным. Честно говоря, мне нужно было немного расслабиться с Прес, прежде чем встретиться с ней.

— Прости, детка. Мы увлеклись игрой. Простишь нас? — Пресли протягивает ей бутылку «Файербола», которую принесла в сумочке.

Мы не планировали эту небольшую задержку в поисках нашей подруги. В этом не было необходимости. Однако Пресли соучастник этой маленькой уловки. Она очень любит Мару, но ее неудержимая энергия изматывает Прес еще больше, чем меня.

Мара смотрит на нас, а затем на «Файербол». Берет бутылку, выгибая бровь и внимательно глядя на нас.

— Прекрасно. Вы прощены. Но вы обе в большом долгу передо мной, и я намерена вернуть долг.

О, я ни на секунду в этом не сомневаюсь. Когда ты в долгу у Мары, ты в реальном долгу. Она разбудит вас посреди ночи и вытащит из постели, чтобы вы отвезли ее через весь штат, потому что ей хочется сфотографировать скалы на рассвете для своего аккаунта в Instagram. Она заставит тебя отказаться от свидания с парнем, по которому ты страдала последние полгода, потому что он не слишком крут. Потом пойдет на свидание с этим же парнем, и сама его трахнет, потому что она никогда не замечала, насколько он хорош собой, пока ты не заговорила о нем.

Но что я могу сделать? Она моя подруга.

— Ты пришла сама? — Прес берет Мару под руку, направляя ее обратно к столу для пиво-понга.

— О боже, нет. — Мара, одетая в самое обтягивающее, самое сексуальное маленькое черное платье, которое я когда-либо видела, смеется, качая головой. — Я не настолько отчаявшаяся. Нет, меня подвез кое-кто очень неожиданный. — Она делает большой глоток алкоголя из бутылки. Закончив с этим, вытирает рот тыльной стороной ладони, а затем указывает на другую сторону комнаты. Туда, где Мерси Джейкоби прижимает парня к стене, проводя руками по его обнаженной груди.

Мерси Джейкоби, звезда театрального отделения. Звезда двух достойных внимания бродвейских шоу. Кроме того, она — сестра-близнец Рэна Джейкоби. Во всех хороших историях один близнец милый, а другой порочный. Один хороший, другой плохой. Две стороны одной медали. Зеркальные отражения друг друга. С Рэном и Мерси Джейкоби это не так. Они оба плохие. Очень, очень плохие. И как только вы попадете в черный список одного, поздравляю, вы только что попали в список другого по умолчанию. Я делала все возможное, чтобы держаться подальше от Рэна с самого первого дня в Вульф-Холле. Однако Мерси избежать было труднее. Мы жили в одном общежитии на первом курсе. И теперь наши комнаты находятся на третьем этаже женского крыла в главном доме, и я каждое утро слышу, как она жалуется на отсутствие горячей воды в ванных комнатах. Но я держу рот на замке. Стараюсь держаться от нее подальше, потому что эта девушка — отвратительный человек.

— Мерси? Ты пришла сюда с Мерси? — Пресли присвистывает, ее брови лезут на лоб. — Смело. Я бы никогда не подумала, что вы ладите. Вы обе такие…

Самоуверенные. Вспыльчивые. Реактивные. Импульсивные.

Мара драматично вздыхает.

— То, что две девушки популярны и красивы, не означает, что они не могут быть подругами, Прес. И кроме того... — Она ухмыляется и замолкает.

— Что «кроме того»? Что означает этот взгляд? — Он означает неприятности. Почему я вообще спрашиваю?

Её красивый, легкий, беззаботный смех звучит, как чистое наслаждение — звенящий серебряный колокольчик.

— И кроме того, Мерси близка с Рэном, насколько это вообще возможно для девушки. У него нет подружки. Так что…

О-о-о, боже. Пристегнитесь, леди и джентльмены, нам предстоит тяжелая поездка. Конечно, Мара призналась несколько недель назад, что хотела бы замутить с Рэном, но я никогда бы не подумала, что она действительно сделает это.

Я просто тупо смотрю на нее.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что? Почему? Люди всегда плохо отзываются о нем, но он неплохой парень. Его просто неправильно…

— Если ты скажешь, что его неправильно понимают, я переверну этот стол прямо сейчас, сорву с себя всю одежду и буду бегать голой по этой вечеринке, вопя, как баньши.

Мальчишеский, дебильный смех прерывает наш разговор. Парни, с которыми мы играли в пиво-понг, все еще стоят у другого конца стола, подслушивая нас. Мара бросает на них скучающий взгляд, кладет руки на стол, наклоняется к ним и говорит:

— Проваливайте.

Парни уходят.

Она садится на край столешницы, болтая ногами, снова принимая бутылку «Файербола» от Прес и делая большой глоток. Заканчив пить, протягивает бутылку мне, одаривая улыбкой.

— Звучит глупо, но он не так ужасен, как все думают. С тех пор, как влюбилась в него, я видела, как он заставил плакать только одного человека, и тот парень заслужил это.

— Ты не влюблена в Рэна Джейкоби. На прошлой неделе ты была влюблена в Джошуа Рэтбоуна, — напоминает ей Прес.

— За неделю многое может случиться. У меня нежное сердце. Я глубоко чувствительна. Поскольку, вам требуется так много времени, чтобы влюбиться в кого-то, то ваши влагалища скоро покроются пылью и наполнятся песком, но я была благословлена ускоренным эмоциональным восприятием. Мне нужна постоянная стимуляция.

Постоянная стимуляция? Ха! Это звучит довольно правдиво. Мара устает от своих увлечений каждые три-четыре дня. Так что эта черта личности скорее на благо. Глупое увлечение Рэном закончится еще до того, как оно действительно начнется. Но даже в этом случае я не могу поверить в то, что слышу. Влюбленность Мары в Рэна равносильна влюбленности полевой мыши в гремучую змею. Она подбежит к нему с мультяшными сердечками в глазах, а он бросит на нее один взгляд, вонзит свои клыки, накачает ее ядом и проглотит одним укусом. Я не могу сосчитать, сколько раз видела, как это происходит. Мара и раньше была безрассудной, но никогда не видела, чтобы она была такой чертовски глупой. Связаться с Рэном Джейкоби плохая идея.

— Ты можешь перестать так на меня смотреть, Кэрри. Тебе ли говорить? Я знаю, что тебе нравится блондинчик. — Мара выгибает бровь, бросая мне вызов.

Дерьмо. Оказывается, я скрывала свою маленькую одержимость не так хорошо, как надеялась. Мара заставляет меня отрицать это, хотя прекрасно знает, что я не могу.

Так что я этого не делаю.

— Дэшил совсем не похож на Рэна.

— О-о-о! Дэшил! — напевает она. — Дэшил, Дэшил, Дэшил. Ты практиковалась в этом, маленькая шлюшка. О, Дэшил! — Она откидывает голову назад, потирает руками грудь и неприлично стонет. — Наполните меня, ваша светлость. Заставьте меня кончить на этот чудесный английский член!

Кровь приливает к моему лицу. Мне вдруг становится очень, очень жарко. Должно быть, от моих щек идет пар. Я хватаю Мару за руки, пытаясь прижать их к ее бокам, чтобы та прекратила ласкать себя, изображая, как я развлекаюсь с Дэшем, но ее кожа покрыта каким-то блестящим увлажняющим лосьоном, который пахнет кокосом, поэтому она продолжает выскальзывать из моих рук.

— Дэш! Срань господня, Дэш! Черт, трахни меня!

— Мара! Господи, прекрати!

— Зачем останавливаться сейчас? Шоу становится все интереснее.

Мы втроем оборачиваемся на глубокий, низкий голос. Мара соскальзывает со стола, непристойно ругаясь, когда видит Пакса — татуированного и такого угрожающего — стоящего там и наблюдающего за нами своими неистовыми серыми глазами. Прес… О черт, бедная Пресли. Ее лицо становится белым, как полотно. Она делает шаг назад и тяжело оседает. Чудесным образом, по счастливой случайности, там оказывается стул, так что девушка приземляется на свою задницу.

— Пакс. Ты здесь, — невнятно бормочет она. — Посмотри, Кэрри. Это Пакс. Он здесь.

Черт. Мы по очереди заверяли друг друга, что ни один из них не появится здесь сегодня вечером. Должно быть, повторили это тысячу раз, а потом еще несколько раз. Это был единственный способ убедить ее надеть пачку. И теперь Пресли смотрит на пушистый фиолетовый тюль, свернувшийся между ее ног, как будто это плотоядное животное, наполовину съевшее ее. Она прижимает куски материала вниз, пытаясь сделать его менее заметным, но на каждый пучок, который она опускает вниз, появляются еще три. Похоже, она играет в «Замочи крота».

Пакс небрежно оглядывает нас троих, его стальной, непроницаемый взгляд перебегает с меня на Мару, потом на Прес. Затем снова приземляется на Мару, и злобная ухмылка медленно расползается по его красивому лицу.

— Он где-то здесь. Уверен, что он не прочь помочь девушке.

— Я... я не... — Мара никогда не заикалась. Но не сейчас. — Меня не... не интересует... это.

Пакс делает шаг вперед, мышца на его челюсти дергается, Пресли издает сдавленный всхлип.

— А было похоже, что ты заинтересована, — говорит он. — Звучало так, будто ты очень заинтересована.

— Я просто подшучивала над Кэ…

О, черт возьми, нет. Я не могу позволить ей произнести мое имя. Щипаю ее, сильно и быстро, что Мара, взвизгнув, потирает руку.

Пакс смотрит на нас так, словно мы все сошли с ума.

— Вы, девочки из Вульф-Холла. — Он произносит это так, словно это угроза. Одному Богу известно, как ему это удается.

Расправляю плечи, тихо постанывая. Это плохая идея, но я все равно собираюсь это сделать.

— Ты и так это знаешь, чувак. Ты видел меня в больнице четыре дня назад. Что ты хочешь?

Пакс моргает. Переносит вес на правую ногу. Склоняет голову набок.

— Я ничего не хотел. Просто занимался своими делами, когда услышал, как какая-то изголодавшаяся по сексу киска мурлычет имя моего друга, как будто он прилюдно трахает ее. — Парень пожимает плечами. — Извини, что я задался вопросом, что, черт возьми, происходит.

Я как-то видела по каналу «Нэшнл географик», что всегда следует смотреть в глаза медведю или волку, если они собираются напасть. Сделайте себя как можно больше. Производите как можно больше шума. Не поворачивайтесь и не бегите. Учитывая, что во мне всего пять футов пять дюймов², а в Паксе шесть футов пятнадцать дюймов³ или что-то в этом роде, то сомневаюсь, что смогу отпугнуть его своим хрупким телосложением. И я не собираюсь кричать перед кучей незнакомцев. Это было бы безумием. Но я могу стоять на своем. Могу посмотреть ублюдку прямо в глаза и отказаться отступать.

— Мы просто дурачились, вот и все. Нет вреда, нет вины. Теперь ты можешь уйти.

Хохоча себе под нос, Пакс проводит рукой по бритой голове, потирая ладонью основание черепа, словно ему понравилось то, что он услышал.

— Лезешь на рожон, Карина Мендоса? Не думал, что у тебя хватит смелости. Всегда думал, что ты больше похожа на девушку с опущенной головой.

— Что? Ты имеешь что-то против тихих девушек, Пакс Дэвис? — Я использую его имя так же, как он использовал мое. Эти два слова звучат жестко и недружелюбно, что заставляет парня смеяться еще сильнее.

— Отнюдь нет. Мне нравятся тихони. Обычно они самые развязные, но знают, когда нужно держать язык за зубами. Что мне не нравится, так это когда тихоня вдруг открывает рот. — Парень качает головой. — Я вовсе не фанат этого.

Мара оправилась от шока, вызванного тем, что Пакс застал ее за воображаемым трахом с Дэшилом Ловеттом Четвертым посреди моря чашек для пиво-понга. Она складывает руки на груди, вызывающе задирая подбородок и смотря на Пакса.

— Кстати, кто спустил тебя с поводка? Ты заблудился? Разве ты обычно не следуешь за Рэном, как хороший маленький мальчик?

«Черт возьми, Мара. Почему ты не могла помолчать?..»

Я злила парня, но открыто не травила его.

Пакс обнажает зубы в страшном подобии улыбки.

— У тебя маленький дерзкий язычок, не так ли, милая?

— Ты должен его увидеть, — говорит она. — Он раздвоен и все такое.

В этот момент — либо потому, что этот комментарий с таким же успехом мог быть открытым приглашением для Пакса превратить наше оставшееся время в Вульф-Холле в кошмар наяву, либо из-за того, что парень стоял всего в четырех футах от нас, достаточно близко, чтобы можно было просто протянуть руку и коснуться, наклониться и понюхать его, — Пресли издает еще один несвоевременный всхлип.

Пакс кивает головой в ее сторону.

— Что это с ней?

— Ничего. С ней все в порядке. Икота. — Ответ вылетает слишком быстро.

Пакс снова пришуривает свои непостоянные, как зимняя буря, глаза.

— У Пресли Марии Уиттон-Чейз... икота? — Похоже, его это не убедило. — Бедняжка Пресли. Тебя испугать? — Пакс подходит к ней ближе. — Тебя нужно хорошенько напугать? Только скажи, Рыжик. Я гарантирую, что ты будешь в ужасе.

Я почти уверена, что единственный раз, когда Пакс разговаривал напрямую с Пресли, был, когда она вручила ему рабочий лист на уроке английского языка. Лаконичное «Спасибо», которое он бросил, поддерживало ее в течение последних двух лет. Такое количество слов, которые тот только что произнес, были направлены прямо на нее. Так что целых шесть, пусть и коротких, предложений, повергли ее в полное смятение. Девушка прикрывает рот рукой, всхлипывает, краснеет, как свекла, затем хватает в руки свою фиолетовую пачку и бросается со своего места к входной двери, как заяц, несущийся через поле.

Пакс смотрит ей вслед с безмятежным, совершенно невозмутимым выражением лица.

— Ну что ж. Это было странно.

— Просто оставь нас в покое, черт возьми, — бормочу я, протискиваясь мимо него.

— Эй! Кэрри! Куда, черт возьми, ты идешь? — кричит Мара. Ей не нужно было спрашивать, ведь она была свидетелем безумия Пресли и последующего ее исчезновения, как и я.

На полпути к двери я вижу, как Рэн спускается по широкой, покрытой ковром лестнице справа, вытирая что-то красное с рук чем-то похожим на мочалку. Словно темноволосый, бледнокожий призрак. Словно выходец с того света. Словно порочно красивый, бессердечный бог. Его взгляд скользит по мне, как будто я ничто. Как будто я меньше, чем ничто. Он будет в пределах видимости Мары в любую секунду, а это означает, что любая надежда на то, что подруга присоединится ко мне в поисках Прес, только что вылетела в окно.

Отлично. Серьезно. Просто чертовски здорово.

— ПРЕСЛИ! ПРЕ-Е-Е-CЛИ-И-И!

Тропинка, ведущая к боковому полю, где припаркованы все машины, узкая и каменистая. По ней трудно безопасно передвигаться в кроссовках, при этом умудрившись не грохнуться на задницу и не набрать полный рот гравия. На каблуках это, по сути, обеспеченная сломанная лодыжка. Это лишь вопрос времени.

— ПРЕСЛИ!

Куда, черт возьми, она могла пойти? Мои глаза привыкли к темноте после того, как я покинула хорошо освещенный дом, но все, что мне видно — это тусклые, бугристые, темные очертания автомобилей справа от меня и черное пятно на горизонте (гораздо темнее, чем расплывчатый серый луг, простирающийся за домом), которое является окружающим лесом.

Пробираюсь через ряды машин, щурясь в темную ночь, пытаясь вспомнить, где, черт возьми, я припарковала свою машину, в то же время очень сомневаясь, что у Прес могла вернуться туда в ее слегка пьяном и очень подавленном состоянии.

Почему Пакс должен быть таким придурком по отношению к ней? Она так долго была одурманена этим злобным куском мусора. Бог знает почему, но он — все, о чем она мечтает, когда ест, спит и дышит. И за такой короткий промежуток времени Пакс умудрился быть с ней таким невероятно отвратительным. Что за гребаный мудак.

— ПРЕСЛИ!

Я чуть не падаю, поскользнувшись на насыпи, выкрикивая ее имя. Мне удается спастись от болезненного падения, ударившись боком о водительскую дверь чудовищного форсированного F-150.

— Полегче, милая, — предупреждает вежливый голос. — Не хотелось бы поцарапать краску.

Я очень долго анализировала этот английский акцент. Мне знаком этот голос. Взлеты и падения. Тонкая восходящая интонация, которая подразумевает скорее снисхождение, чем вопрос. Это чистая, глупая удача, что я снова столкнулась с ним, во второй раз за неделю, здесь, в темном поле.

Поднимаю взгляд и… бац. Парень сидит, развалившись на капоте «Додж Чарджера», в котором я узнаю машину Пакса. Помятый «Понтиак Файрберд», купленный мне Олдерменом на шестнадцатилетние, находится всего в паре машин от него. «Чарджера» здесь не было, когда мы сюда приехали, я бы определенно его заметила.

Если бы Пакс мог видеть, что Дэш сейчас лежит на его гордости, прислонившись спиной к ветровому стеклу и скрестив ноги в кроссовках, которые аккуратно лежат прямо в самом центре капота «Чарджера», у него, вероятно, случился бы припадок.

Мне, если честно, плевать на машину. Все, что я вижу — это парня, сидящего на ней. Светлые волосы песочного цвета в темноте отливают золотом. Сильная линия подбородка и прямой, как стрела, нос в профиль. Взгляд темных глаз блуждает по морю машин, когда он смотрит в сторону дома, слегка пыхтя.

Он одет... вау, на нем джинсы и... куртка-бомбер поверх футболки? Я ни разу не видела его без тщательно отглаженных рубашек и брюк. Кроме того дня в больнице на днях. Тогда парень был голым, если не считать боксеров и пропитанного кровью кухонного полотенца, прижатого к его барахлу. Я точно не забуду об этом в ближайшее время.

— Не видела внутри двух неудачников? — У него что-то в руке. Парень поднимает ее — бутылку с чем-то прозрачным — и прижимает ее горлышко к своему рту, глотает раз, другой и третий, прежде чем снова опускает бутылку и морщится. — У одного из них темные волнистые волосы. Похож на посланца из ада. Другой выглядит так, будто только что сбежал из лагеря для военнопленных. Но... знаешь, из такого, где хорошо кормят и занимаются в тренажерном зале дни на пролет.

— Я знаю Рэна и Пакса, — медленно говорю. — Мы уже обсуждали это один раз на этой неделе. Мы учимся в одной академии почти три года, Дэш. Думаешь, я не знаю вас? Думаешь, в Вульф-Холле есть хоть один студент, который не знает ваших имен?

Парень наклоняет голову набок, приподняв брови.

— Думаю, мы произвели хорошее впечатление, не так ли? — Он делает еще один глоток из бутылки, проглатывая еще больше прозрачной жидкости. Это скорее всего спиртное. Никто не стал бы так пить воду.

Дэшил рассматривает бутылку, прищурив один глаз, а затем протягивает ее мне, держа за горлышко.

Я непонимающе смотрю на него.

— Ты предлагаешь мне выпивку?

— Кто-то должен забрать ее у меня. Я больше не чувствую своего лица. Делай что хочешь, Карина Мендоса.

Сжимаю бутылку в руке, забирав ее у него, и испытываю искушение рассмеяться. Вместо этого я пью, и мерзкая жидкость, оказавшаяся чистой водкой, прожигает путь вниз по моему пищеводу, обжигая его. С таким прошлым, как у меня, девушка учится справляться с таким ожогом, не реагируя внешне. Дэш выдыхает «Хм», словно он впечатлен, кивая и забирая бутылку обратно.

Я прислоняюсь к машине сбоку, наблюдая за ним. Дэш кажется… странным. Не в духе. Сердитым. Может быть, все так, как он сказал. Может, он просто пьян.

— Ты серьезно не знал моего имени четыре дня назад? — спрашиваю я.

Без тени стыда или смущения тот сразу же отвечает «Нет», отчего мне хочется закричать.

— Вульф-Холл — достаточно большая школа. Я не собираюсь узнавать имена и лица всех студентов. У меня очень ограниченные интересы, и мой отец очень ясно дал понять, что они должен быть сосредоточены на моих заданиях. — Его слова так горьки, что кусаются.

— Как можно находиться рядом с одной и той же группой людей изо дня в день в течение многих лет и не знать, кто они такие? Только если специально. Намеренно блокировать всех. Это требует усилий.

Дэш поднимает ноги, согнув в коленях, подошвы кроссовок прижаты к капоту. Он упирается локтями в колени, медленно прокручивая бутылку водки в руках.

— Ну и что с того, если я это делаю? Какой смысл заводить связи с людьми, которые никак не повлияют на мою дальнейшую жизнь? По-моему, это пустая трата времени и энергии.

— Вау. Это... действительно удручает.

— Я склонен так воздействовать на людей, — соглашается Дэш. — Вот видишь. Если бы я подружился со всеми в Вульф-Холле, все студенты были бы несчастны. Так что я оказываю всем услугу, забывая о вас. Давай. — Он протягивает руку, наклоняясь ко мне, и мне требуется слишком много времени, чтобы понять, что тот делает.

Парень пытается помочь мне забраться на капот? Сесть там, наверху? С ним? Рядом с ним?

Черт возьми.

Я не могу пошевелиться.

Дэш наклоняет голову набок в жесте типа «да ладно». Он смеется в горлышко бутылки с водкой, прижимая стекло к губам.

— Знаешь, это незаразно. Меланхолия. Этот уровень глубокого несчастья проистекает из более чем десятилетнего давления, пренебрежения и интенсивного осуждения. Не передается при небольшом контакте с кожей.

— Я и не думала, что, взяв тебя за руку, превращусь в пессимиста.

Дэшил снова пожимает плечами — это его безразличный, отстраненный ответ на все. И его глупое пожатие плечами чертовски раздражает. Искра негодования, которую он зажег во мне еще в больнице, разгорается, как тлеющий уголек, раздувается и возвращается к жизни. Парень действительно думает, что так далек от всего этого. Он считает себя чужаком. Туристом, наблюдающим со стороны за всеми нами, пока мы проходим через все этапы получения образования, едим, спим, дышим, получаем хорошие и плохие оценки, скучаем по дому и разбиваем наши сердца. Джш думает, что выше всего этого, как будто ничего из этого не происходит с ним в одно и то же чертово время.

Нахмурившись, я кладу руки на капот «Чарджера» и ставлю ногу на шину автомобиля, используя ее, чтобы подтянуться. Следующее, что понимаю — я сижу так близко к Дэшилу Ловетту, что чувствую мягкое прикосновение тепла его тела там, где его рука соприкасается с моей. О, черт. Я просто забралась сюда, не задумываясь, и теперь моя рука рядом с его, и я ничего не могу с этим поделать, потому что мне некуда двигаться. У Дэша достаточно места. Справа от него примерно три фута пространства. Он мог бы подвинуться и оставить между нами некоторое пространство, чтобы мы были на удобном расстоянии друг от друга, но сделает ли тот это?

Черт его знает.

Парень невесело усмехается. Я знаю, о чем думает этот злобный ублюдок. Ты действовала импульсивно и попала в такое положение, дорогая. Теперь тебе придется иметь дело с последствиями. Черт возьми, даже его фальшивый голос в моей голове имеет очень раздражающий, чертовски сексуальный английский акцент.

Дэш дергает подбородком в мою сторону.

— Что это такое? Шарики?

Мне требуется секунда, чтобы понять, что он говорит о висячих серьгах, которые я выбрала перед выходом на вечеринку. Осторожно прикасаюсь к ним пальцами.

— Нет, какого черта! Это планеты — Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун — драгоценные камни, выстроенные по всей длине золотой цепочки, представляют самые важные небесные тела нашей солнечной системы.

Дэш косится на них.

— Значит, Плутона нет?

— Плутон больше не планета.

Парень кривит губы.

— Спорно.

«Господи, заткнись к чертовой матери, Кэрри. О чем, черт возьми, ты говоришь?»

Дэш, кажется, не обиделся, что я показала себя космическим ботаником. Он снова предлагает мне водку, на этот раз поставив донышко бутылки на верхнюю часть моего бедра, которое также опасно близко к соприкосновению с его ногой. Затем поворачивает голову на сорок пять градусов и смотрит прямо на меня.

— Какое тебе дело, если мне нет дела до одноклассников? Ты ведешь себя так, будто мое безразличие — это какое-то личное оскорбление.

— Для меня это не имеет ни малейшего значения. Мне все равно. — Я делаю глоток из бутылки больше, чем намеревалась, и чуть не задыхаюсь от отвратительного привкуса алкоголя. Все же проглотив чудовищно большой глоток, я даю себе секунду, чтобы взять себя в руки. Когда заканчиваю убеждать свои глаза не слезиться, смотрю направо, отвечая на его слишком пристальный взгляд. — Я просто не люблю грубых людей. Мне не нравятся люди, которые думают, что они лучше всех остальных. Вот как вы замешаны в этом, лорд Дэшил Ловетт Четвертый.

Парень ухмыляется в темноте, пряди волос падают на его лицо, скрывая красивые черты. Я поджимаю пальчики ног в туфлях. Черт возьми, этого не должно было случиться. Мне не следовало приближаться к нему, а потом таять при первых признаках улыбки. Нужно держаться от него подальше. Олдермен слетел бы с катушек, если бы мог видеть меня прямо сейчас. Если бы я просто не сбилась с курса и прошла мимо него в больнице, этот безумно привлекательный срыватель трусиков не догадался бы, что я вообще существую. И это было бы безопаснее. Гораздо безопаснее, чем сейчас.

— Но в этом-то и проблема, не так ли? — смеется он.

«Вот дерьмо. Я что, сказала это вслух? Нет. Ни за что. Я не настолько глупа».

— В чем именно? — шепчу я.

Он выпрямляется, расправляет плечи и откашливается.

— Лорд Дэшил Август Ричмонд Бельвью Ловетт Четвертый. Когда ты рождаешься с таким именем, все вокруг утверждают, что ты лучше, чем все остальные. Когда такой нарциссизм вбивается в тебя с самого раннего возраста, в конце концов, ты становишься таким, прелестная Кэрри Мендоса.

Я — человек-факел. Живое, дышащее, пылающее пламя.

Прелестная Кэрри Мендоса…

— Каким? — шепчу я.

Взгляд Дэшила останавливается на моих губах. Он может отвернуться в любую секунду. В любой миг.

— Самовлюбленным, — бормочет он. — Это один из моих многочисленных недостатков.

— Тогда… почему бы тебе просто не измениться? — Слова вырываются с придыханием, нервно.

Внутри я съеживаюсь от того, как жалко себя веду, только потому, что горячий парень изучает мои губы, словно представляет, как они будут ощущаться, прижавшись к его собственным. Серьезно. Трудно сохранять хладнокровие, когда на тебя пялится Дэшил Ловетт.

Дерзкая, расчетливая улыбка дергает вверх уголок его рта.

— Зачем? Что, если я нравлюсь себе таким, какой есть?

Это заявление, пропитанное высокомерием, приводит меня в чувство. Вау. Что за чертов придурок.

— Как ты можешь нравиться себе таким, какой есть?

— Это как раз отличительная черта всех нарциссов. Они любят себя больше, чем что-либо или кого-либо еще. Не хочу тебя расстраивать, но я великолепно вписываюсь в этот стереотип. Я — неэффективное, бесполезное разочарование. — Опять эта горечь. В его словах так много обиды, что у меня возникает ощущение, что парень переживает что-то, что не имеет ничего общего ни со мной, ни с моей критикой его поведения.

— Ты лучший почти по всем предметам. Полегче с самоуничижением, приятель. Почему ты пытаешься выставить себя таким придурком? — Я тянусь за водкой, забирая бутылку у него из рук как раз в тот момент, когда он собирается сделать очередной глоток.

Дэш издает удивленный лающий смех, но ослабляет хватку.

— Потому что у тебя такой взгляд, дорогая, — говорит он. — Взгляд типа: «Получу ли я титул, когда выйду за него замуж? Будет ли у наших милых маленьких детей акцент?» Поэтому сижу здесь и говорю тебе, что никогда ни на ком не женюсь. У меня никогда не будет детей, потому что я физически неспособен любить кого-то больше, чем люблю себя.

Я уже давно задаюсь этими вопросами. В моей голове, фантазируя о том дне, когда Дэш наконец заметит меня — день, похожий на сегодняшний — я задаю себе вопрос: сможет ли тот увидеть, как отчаянно он мне нравится, просто посмотрев мне в глаза. Я потратила несколько недель, отрабатывая перед зеркалом идеальное покерное лицо. На самом деле это были месяцы. И думала, что сумела добиться спокойствия, хладнокровия и собранности, но эта вера только что была раздавлена в ладонях Дэшила Ловетта. Парень увидел правду. Ненавижу, что это так очевидно.

— Ты свинья, знаешь это? Что дает тебе право делать предположения о людях, которых ты даже не знаешь. Можешь любить себя, но предполагать, что все остальные тоже влюблены в тебя? Это просто... вау!

С силой толкаю ему бутылку водки. Твердое дно впивается ему в ребра, но Дэш едва шевелится. Он выхватывает бутылку, швыряет ее в траву с другой стороны машины, затем рукой обхватывает мое запястье, а другой сжимает мою шею сзади.

Парень двигается быстро, сокращая то небольшое расстояние, которое есть между нами, подтягивая меня блиде, что наши лица оказываются в трех крошечных, незначительных, несущественных миллиметрах друг от друга. Его глаза горят, а горячее дыхание обдувает мое лицо, когда он рычит:

— Тогда я поцелую тебя. Останови меня, если не хочешь. Просто скажи гребаное «нет».

Долю секунды назад мое сердце было функционирующей, здоровой мышцей. По общему признанию, оно немного напряглось под давлением этой странной встречи, но все еще делало свою работу. В тот момент, когда Дэша коснклся пальцами моего затылка, а его грубый, сердитый голос ударил по моим барабанным перепонкам, оно бросает полотенце и уходит от меня. Просто самоустраняется, как будто мне не нужно, чтобы оно продолжало биться, чтобы, бл*дь, жить.

Что?..

Что, черт возьми, мне теперь делать?

— Я так и думал, — бурчит Дэш, а потом прижимается губами к моим.

Парень запутывается пальцами в моих волосах, над головой сверкают звезды, и я не могу вспомнить, как дышать. Его губы — губы, которые выглядят такими полными и мягкими, когда тот говорит или являет миру улыбку — сильны и требовательны. Это не тот нежный, милый поцелуй, о котором я мечтала на совместных уроках английского. Это обжигающий, опустошающий, пожирающий душу поцелуй, и он горячее, чем я когда-либо могла себе представить. Потому что это? Это мой первый поцелуй. Мне не с чем сравнить.

Я должна так себя чувствовать? Словно маленькая часть меня отсутствовала всю мою жизнь, но встала на место в ту секунду, когда язык Дэша проскользнул в мой рот? Словно все вещи, которые не имели смысла до этого самого момента в моей жизни, внезапно появляются в фокусе с кристальной ясностью?

«Что ты делаешь, Кэрри? Что я тебе говорил? Никаких парней! Это опасная территория, и ты идешь вслепую…»

Предупреждение Олдермена парализует меня. Это именно то, что он сказал бы, если бы знал, насколько безрассудно я себя вела. Мне нужно сейчас же прекратить это. Нужно оттолкнуть Дэша и убежать обратно на вечеринку. Это безумие ни к чему хорошему не приведет. Но... черт. Это же Дэш. Здесь. Настоящий. И он, бл*дь, целует меня.

Я целую его в ответ. Что еще делать девушке, когда парень, в которого та влюблена так долго, целует ее так глубоко и так сильно, что она забывает основные законы вселенной?

Мне за ним не угнаться. Я выгибаю спину, когда парень грудью прижимается ко мне. Мое дыхание вырывается прерывистыми маленькими вздохами. Мысль о том, что у меня во рту побывает чужой язык, всегда была отталкивающей, но теперь понимаю. Это самая интимная, головокружительная, восхитительная вещь, которую я когда-либо испытывала, и я не могу насытиться. Дэшил ласкает и исследует мой рот с ошеломляющей уверенностью. Я следую его примеру, подражая его движениям, и это так же естественно, как дышать. Никаких лязгающих зубов, неловких шишек на лбу и странных, неприятных ощупываний. Это прекрасно.

Я увлекаюсь. Руками нахожу путь к груди парня — крепким мускулам под мягкой, как масло, футболкой. Мой разум кружится от его твердости. Он чувствуется константой. Как безопасность и дом, хотя Дэш совсем не такой. Я втягиваю его нижнюю губу в рот и слегка прикусываю зубами. Низкий, удивленный рык вырывается изо рта Дэша и попадает в мой. В мгновение ока парень отстраняется, мягко убирает мои руки со своей груди. Соскальзывает с капота машины.

Какого хрена? Я... я чувствую себя так, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды. Кроссовки Дэшила ударяются о траву. Секунду парень стоит ко мне спиной, его плечи дергаются вверх и вниз. Он потирает затылок одной рукой, а другую крепко упирает в бедро. Делает глубокий вдох — я слышу, как воздух втягивается и выталкивается из него — прежде чем, наконец, снова посмотреть на меня.

Взгляд холодный. Безжизненный. Пустой.

— И вот так просто тайна исчезла, — говорит Дэш. Наклонившись, он рыскает в высокой траве, а затем выпрямляется с бутылкой водки в руках. Поднимает ее, осматривая, но даже я, сидя на капоте машины, вижу, что она пуста. — Чертовски идеально.

На этот раз он кидает бутылку через забор, швыряя ее изо всех сил. Она вращается, прежде чем исчезает в темноте, приземляясь бог знает где.

Я не могу пошевелиться. Мне отчаянно хочется вскочить и убежать подальше от этого ужасного момента, но мои предательские конечности не подчиняются. Половина меня все еще безмолвствует на эндорфинах, все еще чувствует его руки на коже и в волосах, его язык у меня во рту, его неистовое дыхание обдувающее мои щеки. Другая половина меня оскорблена тем, как легко он отмахнулся от меня.

И вот так просто тайна исчезла.

Эти слова звенят у меня в ушах. Я буду слушать их на повторе до своего тридцатипятилетия. Последние пять минут официально войдут в историю, как самые лучшие и самые худшие моменты моей жизни.

Дэш не смотрит на меня. Он прищуривается в сторону дома, словно здание — это мираж, поднимающийся из темноты, и парень пытается решить, действительно ли оно там или нет.

— Тебе лучше спуститься. Есть вещи, которые сойдут с рук мне, но определенно не сойдут тебе. Если Пакс увидит тебя там, последствия не заставят себя долго ждать.

Застыв от смущения, я соскальзываю с капота и опускаюсь в траву. Мне нужно пройти мимо парня, чтобы уйти. Я оставляю между нами столько пространства, сколько позволяет машина и забор из колючей проволоки, но этого недостаточно. Дэш хватает меня за запястье.

— Дело не в том, что я не думаю, что ты горячая. — Его голос холоднее могилы. — Мы просто из разного теста, Карина. С этим ничего не поделаешь. Давай. Тебе лучше уйти.

На моем лице появляется выражение ужаса. Должно быть, я выгляжу жалко, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не заплакать. У меня нет никакой надежды передать то же холодное пренебрежение, с которым он относится ко мне, поэтому я, наконец, поступаю правильно и следую самому важному правилу Олдермена. Я вырываю запястье из его хватки и бегу.

Если бы только «Файрберд» был подальше. По крайней мере, тогда я могла бы раствориться в темноте, скрыться из виду, и Дэш не увидел бы, как я вожусь с дверной ручкой онемевшими, бесполезными руками. Не услышал бы мой сдавленный вздох страдания, когда мне, наконец, удается открыть чертову дверь и завалиться на водительское сиденье. И он не услышал бы моего удивленного вскрика, когда я понимаю, что рядом со мной кто-то сидит.

— Похоже, все прошло не очень хорошо.

— Твою ж мать! — Я прижимаю руку к груди, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотится, тело дрожит. — Прес, ты меня напугала!

— Полагаю, после той небольшой стычки ты хочешь вернуться домой? — шепчет она.

Я искоса смотрю на нее — растрепанные огненно-рыжие волосы, потеки туши на щеках, ссадина на предплечье и несчастное выражение лица — и мое сердце спотыкается и падает вниз. С печальным шлепком оно приземляется на пол машины, прямо между моими туфлями.

— Ты выглядишь так, как я себя чувствую. — Выуживаю из сумочки ключи от «Файрберда». Нахожу их, и тут мне в голову приходит ужасная мысль. — Ты же не хочешь туда возвращаться, верно?

Пресли слегка маниакально смеется.

— Боже, нет. Нам нужно вернуться в твою комнату и вскрыть тайник с шоколадом. Я объявляю это чрезвычайным положением.

Мрачно кивая, завожу машину и включаю задний ход.

— Не могу не согласиться.

Жму на газ, разворачиваю машину и выезжаю оттуда, не обращая внимания на то, что только что разнесла половину поля. Не оглядываюсь, чтобы посмотреть, стоит ли все еще Дэшил возле «Чарджера» Пакса, бледный и угрюмый в лунном свете. Я знаю, что это так. Прекрасно могу представить себе задумчивый, высокомерный взгляд на его лице…

— Кэрри?

— Да?

Пресли сползает на своем месте, закрывая лицо обеими руками.

— Он знал мое имя. Пресли Мария Уиттон-Чейз. Он произнес все четыре слова. Вслух и все такое.

О, господи.

Мне кажется, что под руками подруга ухмыляется.

ГЛАВА 7

КЭРРИ

«Я никуда не пойду».

Я повторяю это себе снова и снова, но, когда наступает два часа ночи, обнаруживаю, что встаю с постели, как и каждую субботу.

Похоже, Дэшил, который был так груб со мной на капоте той машины, и Дэшил, за которым я наблюдаю в оркестровой комнате каждые выходные — это два совершенно разных человека в моей голове. Тот, кто поцеловал меня, был дерзким и ужасным. Он сломал что-то внутри меня, и это чертовски больно. Дэш, играющий на пианино в темноте — это безмолвный призрак. Он не говорит. Не издевается. Парень пробуждает меня к жизни так же, как и тогда, на вечеринке, но после этого не отвергает меня. Дэшил просто играет. Я просто слушаю. Так что мне пора идти.

Я все еще страдаю от того, как он поступил со мной той ночью, когда на цыпочках пробираюсь по коридору. Глупо, что мне вообще захотелось увидеть его так скоро после того, что тот сказал мне, но это еженедельное паломничество — ритуал, который я никогда не нарушала. Было бы неправильно делать это сейчас.

Когда добираюсь до оркестровой комнаты, он уже там, сидит на низкой скамейке перед старинным роялем мистера Линклейтера. Стучит пальцами по клавишам, его прикосновения тяжелее и злее, чем обычно. Мощный наплыв музыки не проблема — оркестровая комната звуконепроницаема — но от ее рева мое сердце замирает, когда я проскальзываю через маленькую боковую дверь и поднимаюсь по узкой лестнице, ведущей на галерею.

Я так привыкла прокрадываться сюда, что с легкостью нахожу свое любимое место в самой черной тени. Дэш никогда не поднимает глаз. Зачем ему это? Большинство студентов покидают Вульф-Холл по выходным, если могут, а те, кто остается, не стали бы вламываться в оркестровую комнату посреди ночи. Для этого они слишком заняты тем, что проносят контрабандный алкоголь в комнаты друг друга. Насколько Дэшу известно, он здесь один, и я никогда не давала ему повода усомниться в этом.

В первый раз, когда наткнулась на него, играющего здесь, я выскользнула на улицу после комендантского часа, чтобы понаблюдать за Персеидами. Метеоритный дождь был особенно ярким в тот год, и я тайком возвращалась после просмотра потрясающего светового шоу. Мне не понадобился мой маленький телескоп. Я также не смогла переориентировать прицел обсерватории, чтобы насладиться ими каким-либо эффективным способом — это слишком, слишком, слишком сложно — но сидеть на траве в пижаме августовской ночью было достаточно. Зрелище было потрясающим, бесчисленные кометы проносились по небу. Так чертовски красиво. Я прокралась внутрь под впечатлением от того, что только что наблюдала, и заметила, как Дэш исчезает в оркестровой комнате.

Одному Богу известно, почему я последовала за ним, но музыка, которая истекала кровью из его пальцев в ту ночь, подействовала на меня даже больше, чем огненный дождь в небе. Это сделало со мной что-то, чего до сих пор не понимаю. В течение недели я каждый вечер возвращалась в оркестровую комнату. Воскресенье: ничего. Понедельник: ничего. Вторник, Среда, Четверг... Пятница… Ничего. А потом, в следующую субботу, он вернулся.

Не знаю, почему Дэш приходит каждую субботу, но он приходит. И я присоединяюсь к нему, полусонная, усталая и полная решимости. Знаю, это бессмысленно. И если бы кто-нибудь из моих друзей признался, что был подвержен такого рода навязчивому поведению, я бы очень волновалась. Олдермен... ха. Я отказываюсь даже думать о том, что сказал бы Олдермен. Все это не имеет значения. Я пришла, потому что должна была прийти.

Голова наклонена.

Спина прямая.

Глаза закрыты.

Челюсть сжата.

Музыка, которую он играет, часто умиротворяет, но музыка Дэшила никогда не производит впечатление умиротворительной. Похоже, с ним что-то происходит, когда парень садится на эту скамейку и располагает руки на клавишах. Он не может усидеть на месте, когда его пальцы двигаются, ударяя по каждой клавише.

Сегодня вечером музыка, которую играет Дэш — словно летняя гроза. Еще более волнующая, чем обычно. Он начинает с басового конца пианино, и музыка раскатывается громом. Лихорадочный сон. Он продвигается вверх по тональности, сложность нот и аккордов, которые парень играет, увеличивается с каждой секундой — неукротимая энергия, бушующее пламя, ураган — и я знаю, что это не произведение Бетховена или Баха. Хотя Дэшил любит Баха. До того, как я наткнулась на него, играющего в тот первый вечер, я бы не смогла распознать Баха, но со временем я научилась узнавать его.

Помог «Шазам»⁴. Я всегда трижды проверяю, что мой телефон включен в режиме без звука, прежде чем через приложение определить какая мелодия воспроизводится. Исполнение Дэшем великих произведений, как правило, настолько точное — даже без нот — что требуется всего пять секунд, чтобы название и композитор музыки появились на экране моего телефона. Но сегодня вечером, когда я открываю свой телефон, полностью убавляя яркость, приложение не дает никаких результатов. Ни названия. Ни композитора.

Это что-то новое.

Эта музыка принадлежит Дэшу.

Она дикая и безумная, наэлектризованная и пугающая. Это излияние его души, выпускание, побег, и мелодия вызывает слезы на моих глазах. Музыка — это боль, разочарование и отчаяние, и она исходит от него, как приливная волна. Как это дикое, энергичное, страшное существо может быть тем самым человеком, который отшвырнул меня в сторону прошлой ночью? Дэш совсем не похож на него. Та его версия ничего не чувствовала, когда он велел мне слезть с капота машины Пакса. Эта его версия явно все чувствует. Я пытаюсь соединить их вместе, и, похоже, кусочки просто не сходятся. Это диаметрально противоположные силы, уничтожающие существование друг друга, но это заблуждение, игра света, потому что они — один и тот же человек…

Я просто еще не поняла, как кусочки соединяются друг с другом.

ГЛАВА 8

ДЭШ

Ловетт Истейт

<dukedashiell@lovettestates.com>

Пн 4:47

Ответ на: lorddashiell@lovettestates.com

Кому: Дэшил Ловетт

<dlovett@wolfhallacademy.edu>

Ты пытаешься меня оскорбить, мальчик? Ты либо специально расслабился, либо твой доклад страдает, потому что на самом деле ты глубоко глуп. Я беспокоюсь об уменьшающейся остроте твоего ума. Должен ли я попросить Хансена перевести тебя в школу для учащихся с ограниченными возможностями?

Возьми себя в руки.

— Достопочтенный Дэшил Ловетт III. Герцог Суррейский.

Специалисты по поиску натуры для съемок постоянно посещают Вульф-Холл. Они приезжают на своих блестящих черных внедорожниках с тонированными стеклами и стоят перед зданием в выцветших, потрепанных бейсболках, повернутых задом наперед, разинув рты. Смотрят на фасад школы, как будто только что наткнулись на долбаную золотую жилу. Видите ли, Вульф-Холл — это влажная мечта кинорежиссера. Зубчатые башни на восточном и западном крыльях. Наклонная центральная крыша со зловеще выглядящим окном — таким окном, в котором в любой момент может появиться темная, зловещая фигура, только чтобы в следующую секунду раствориться в воздухе. Массивный серый камень, образующий облицовку, увит густым зеленым плющом, его листья окрашены в ядовито-яблочно-красный цвет.

Если принять во внимание огромные эркеры, обветшалые колонны, тщательно ухоженные сады, ведущие к нависающему готическому входу, и тяжелые дубовые двери с молотками-горгульями, то вы смотрите на идеальное место для любого фильма ужасов.

Конечно, директор Харкорт отвергает каждое предложение, которое попадает к ней на стол. Она считает, что ее академия — это не какая-то приманка для туристов. До тех пор, пока та дышит и имеет право голоса в этом вопросе, не будет никаких бестактных голливудских постановок, снятых на территории школы.

Пакс поднимается по ступенькам школы с опущенной головой, словно скоро наступит конец света. Рэн следует за ним. Его вездесущая, всегда уверенная развязность придает ему вид человека, который собирается выйти на сцену на церемонии вручения премии «Оскар», чтобы принять свою награду. Где-то между ними я замыкаю шествие, стараясь не скрипеть зубами.

Мне никогда не было дела до этого места. Для меня никогда не имело большого значения, придется ли мне приезжать сюда и отбывать здесь свое время в течение учебного года. Я был с Рэном и Паксом, и это все, что имело значение. Но, черт возьми, если я не зол, как черт, что должен прийти сюда сегодня.

Пакс не утруждает себя тем, чтобы придержать дверь открытой для нас, точно так же, как он намеренно пренебрегает всем, что может быть полезно кому-либо еще. Рэн язвительно смеется, снова открывая дверь, и мы заходим внутрь. Не успеваю я сделать и трех шагов, как чья-то рука обхватывает мое горло, проводя удушающий захват.

— Что за хрень с тобой творится?

Я пытаюсь вырваться.

— Отвали от меня, Пакс.

Он хихикает, шепча мне на ухо.

— Неа, пока ты не признаешь это. Твой член сморщился и отвалился, да?

Черт возьми. Пакс в том настроении, так что не отпустит меня, пока я не дам ему то, что он хочет. Это требует быстрых, решительных действий. Одним быстрым движением я зацепляю свою ногу за его, сгибаю колено так, что его колено должно согнуться, вытягиваю руку вперед, а затем с силой ударяю локтем по его ребрам.

Секунду спустя парень уже лежит на спине, растянувшись на мраморном полу.

— ЧЕРТ! — хрипло ругается Пакс. Кажется, он не может глотнуть воздуха. — Ублюдок!

Я стою над ним, рассматривая руки и ноги, согнутые под странными углами на мгновение, прежде чем предложить ему руку.

— Лучше не связывайся со мной сегодня, чувак, — говорю ему.

— Я заметил. — Он принимает мою руку так неохотно, как только может человек. И хмуро смотрит на меня, как только встает на ноги. — И люди всегда говорят, что это я слишком реагирую.

— Нет. Ты слишком раздражаешь, — поправляет Рэн.

— Ха. — Пакс не в восторге от этого. — А ты тогда какой?

— Горячий. Естественно.

Это заставляет нас с Паксом закатить глаза. Правда в том, что Вульф-Холл делится на три фракций, все как в глупых подростковых романах. Есть команда Рэна, лагерь Пакса, а еще есть Дэшетки. Невозможно понять, какие девушки являются членами какой фракции. И нельзя сказать по тому, как девушка одевается, или насколько она умна, дружелюбна, застенчива, или дерзка. Единственное, что можно гарантировать в отношении студентки Вульф-Холла, это то, что она точно является членом одной из фракций, и, вероятно, при этом твердолобым членом.

В Вульф-Холле не раз случались кошачьи кулачные бои из-за того, кто из парней Бунт-Хауса самый горячий.

И Пакс спровоцировал многие из них.

Он искоса бросает на меня яростныйх взгляд. Очевидно, не собираясь забывать о том, что я только что усадил его на задницу.

— Если ты собираешься весь день быть недовольным куском дерьма, то тебе придется взять тайм-аут не только из-за меня. Джейкоби тоже схватит тебя за задницу, и ты не сможешь отбиться от нас обоих.

Рэн хмыкает в ответ.

— В его словах есть смысл.

Не хочу упоминать, что я злюсь из-за электронного письма от отца. Мой старик — это последнее, о чем мне хочется говорить, поэтому делаю единственное, что имеет смысл — лгу.

— Все в порядке. У меня не было времени подрочить сегодня утром, вот и все. К обеду я буду в порядке. Ну же. Как насчет того, чтобы вы оба перестали доставать меня, и мы отправились на занятия, прежде чем Фитц сдерет с нас шкуру за опоздание.

Рэн выгибает темную бровь, выдыхая смешок.

— Фитц любит нас. Он ни хрена не сделает, даже если мы опоздаем.

Наш учитель английского, доктор Фитцпатрик, в последнее время был немного снисходительнее к нам. Он все еще выгоняет нас, когда мы выкидываем всякое дерьмо в его классе, но сейчас больше лает, чем кусает. Бог знает, что могло вдохновить на такой уровень терпимости к нашему дерьму, но я не жалуюсь.

Мы прибываем в логово, кабинет/библиотеку/классную комнату Фитца, сразу за ним. По сравнению с остальными динозаврами, которые преподают в Вульф-Холле, этот парень практически зародыш. Он носит хорошо сшитые рубашки и брюки, которые, вероятно, одобрил бы мой придирчивый отец. Однако мужчина зачесывает волосы назад, как хипстер. И его очки делают его похожим на Кларка, бл*дь, Кента. Есть в нем что-то слишком изысканное, что мне не нравится.

Пакс рычит себе под нос, когда мы входим в комнату, и учитель начинает медленно хлопать нам.

«Гребаные аплодисменты? Я дам тебе медленные хлопки, ублюдок».

— Как всегда, не опаздываете, а задерживаетесь? Пожалуйста, садитесь, джентльмены. Сегодня нам предстоит многое обсудить. Мне бы не хотелось задерживать вас в обед, чтобы убедиться, что мы разберемся с материалом.

Я улыбаюсь беспощадной улыбкой. Той самой, которой мой отец размахивает перед политическим оппонентом всякий раз, когда они делают острое замечание. Это небрежно приподнятые уголки рта, которые говорят: «Я буду держать язык за зубами, потому что я джентльмен. Но справедливое предупреждение: еще одно слово, и я дам тебе оплеуху на публике, как маленькой сучке, которой ты и являешься».

Фитц хихикает, словно сидит в первом ряду на моем внутреннем монологе и находит его просто очаровательным. Однажды я сотру эту самодовольную улыбку с лица ублюдка. Этот день наступит достаточно скоро.

Логово — это необычный класс английского языка. Здесь непринужденная атмосфера. Удобно. Здесь нет рядов парт и стульев для студентов. Пространство с высокими потолками огромное. В задней части комнаты расположены ряды книжных стеллажей, которые содержат все: от классики до современных литературных произведений, не говоря уже о большом количестве случайных исторических текстов. У задней стены есть большой кирпичный камин с дымоходом, который Фитц разжигает зимой. Правая стена в основном состоит из створчатых окон. Куда ни глянь, повсюду мягкие кресла с откидными спинками и пуфы, подушки, табуреты и потертые диваны. Рэн паркуется на своем любимом кожаном диване. Я усаживаюсь на пол под окном, выходящим в сад. Пакс обычно сидит за старым викторианским письменным столом справа от меня, но этим утром парень опускается рядом со мной, одаривая меня грубой улыбкой. Я свирепо смотрю на него. Пакс все утро пытался втянуть меня в драку.

— Да ладно тебе, чувак. Достаточно.

Он надувает губы, качая головой в притворном удивлении.

— Я ни хрена не делаю. Просто сижу рядом со своим другом.

— Точно. А я — король Англии.

— Ты троюродный брат будущего короля Англии, — бормочет Рэн с дивана.

Он уже лежит, закрыв лицо рукой, чтобы защитить глаза от утреннего света, проникающего в окна.

— Зачем ты вообще здесь сидишь? — спрашивает Пакс. — Есть гораздо более удобные места, чтобы дать отдохнуть твоей изнеженной заднице.

Разве не было бы здорово просто получить минутку покоя? В одиночестве. Я вздыхаю.

— Потому что я троюродный брат будущего короля Англии. И не хочу, чтобы кто-то здесь думал, что я лучше их.

— Ты лучше их, — бормочет Рэн. — Всех до последнего…

— Ты собираешься поделиться, почему у тебя такое плохое настроение? — снова настаивает Пакс. Он не отвяжется, пока я не дам ему то, что он хочет.

— Хорошо. Ладно, ты, настойчивый ублюдок. Мой отец снова меня достал. За последнюю неделю я получил три электронных письма, и меня это бесит. Теперь доволен?

Пакс проводит языком по зубам.

— Правда? Поэтому ты такой недовольный?

— Что, хочешь их почитать?

В его глазах светится неподдельное ликование. Ленивая, многозначительная улыбка расползается по его лицу, и мне не нравится ее вид.

— Уверен, что это никак не связано с девушкой по имени Кэрри?

— Кэрри?

— А-а-а, прекрати. Я видел, как ты разговаривал с ней за пределами вечеринки. Она тебе нравится, не так ли? — В голосе Пакс звучит слишком легкий, слишком возбужденный тон.

Он не знает о поцелуе. Если бы знал, то не задавал бы мне этого вопроса. Пакс уже строит планы. Если я не буду действовать осторожно, он поймет, что что-то случилось, и все будет кончено. Как только урок закончится, он превратится в ураган пятой категории, полный злобных планов, направленных на то, чтобы поставить Карину на колени. Потому что мы парни из Бунт-Хауса. Нам не позволено проявлять симпатию к девушке. Если у кого-то из нас возникнут какие-то теплые или сентиментальные чувства к студентке Вульф-холла, то она станет чертовой легкой добычей. Это одно из наших правил. Влечение к девушке — это отвлечение от нашей дружбы, а также угроза нашему правлению в качестве бесспорных небожителей школы. Давным-давно мы заключили договор, что не позволим девушкам доставлять нам неприятности. Решили, что вместо этого устроим неприятности им.

Когда на первом курсе я завел роман с Сэди Ротмор, мы трое терроризировали ее до чертиков. Родители перевезли ее обратно в Висконсин и записали в государственную школу. В прошлом году член Пакса становился твердым всякий раз, когда он был рядом с Коллетт Бриджер. Парень отказывался признавать, что запал на нее, и утверждал, что его член на самом деле сломан, но все равно согласился, когда мы с Рэном загнали его в угол комнаты и сказали, что с Коллетт нужно разобраться. Он сыграл свою роль без жалоб. Рэн соблазнил девушку в раздевалке и ласкал ее, пока она не кончила. Затем Пакс поделился видеозаписью этого акта со всеми, кто был в списке экстренных уведомлений Вульф-Холла. Список, в который входили родители Коллетт, черт возьми.

Признаться, что прошлой ночью я позволил Карине проникнуть мне под кожу? Паксу? Это был бы полный кошмар. Из нас троих Пакс придумывает самые вредные способы измываться над людьми.

Я стискиваю зубы, слишком сильно сосредоточившись на блокноте, который удерживаю на ногах.

— Ладно, чувак. Остынь. У меня нет к ней никаких чувств. Не нужно тратить энергию на кого-то, кто не имеет абсолютно никакого значения.

Бл*дь. Мне кажется, у меня на виске пульсирует вена. Пакс кусает костяшки пальцев, стараясь не рассмеяться.

— Черт, Джейкоби. Лорд Ловетт выглядит чертовски виноватым. Кажется, он чертовски втюрился в Мендосу.

При этом Рэн делает то, что предвещает неминуемую катастрофу: он, черт возьми, садится.

Парень окидывает меня взглядом очень зеленых и очень заинтересованных глаз, что предвещает катастрофу. Затем улыбается дьявольской улыбкой.

— Карина Мендоса? — спрашивает он. — Эта Карина Мендоса? — Он указывает прямо... черт, прямо на девушку, о которой идет речь.

Как я раньше не замечал ее в этом классе? Она сидит на диване с цветочным принтом в противоположном конце комнаты, рядом с Марой Бэнкрофт. На ней ярко-зеленая шелковистая рубашка и коричневый галстук (какого хрена?) в сочетании с парой обрезанных джинсовых шорт, которые демонстрируют огромное количество обнаженной плоти бедер, настолько восхитительных и подтянутых, что мне хочется проползти по комнате на четвереньках и трахнуть ее.

Карина поднимает взгляд, как раз в тот момент, когда Рэн указывает на нее, что просто потрясающе.

— Мне показалось, что я почувствовал напряжение между вами двумя в больнице, — говорит Рэн, мрачно шевеля бровями. — Хотя я не был уверен. Просто подумал, что, может быть, дело в количестве крови, вытекающей из твоего члена. Кстати, как он сейчас?

Пакс отвечает раньше, чем успеваю я.

— Началась гангрена.

Я хмуро смотрю на Пакса.

— Все в порядке, спасибо. И не было никакого напряжения. Ни малейшего трепета. Я был в крайне скомпрометированном положении и пытался вспомнить имя девушки. Бл*дь, подай на меня в суд.

— Вполне справедливо. — Рэн снова падает на диван, возвращаясь в горизонтальное положение. — Мы пойдем в «Косгроув» в пятницу вечером. И если ты не трахнешь хотя бы одну цыпочку и не заставишь ее выкрикивать твое имя, с Мендоса начнется игра. Согласен?

Пакс хлопает так громко, что по крайней мере трое других студентов чуть не выпрыгивают из своей кожи.

—Да! Чертовски согласен!

Рэн приподнимает голову на дюйм от диванной подушки.

— Дэшил?

Чееерт.

— Согласен.

Его голова снова опускается.

— В любом случае, для меня это идеальные планы на уик-энд.

Я поднимаю взгляд. Карина все еще смотрит в нашу сторону. Ее глаза — красивые, поразительные, широко раскрытые — смотрят прямо на меня, и они полны беспокойства. Как будто она точно знает, какая бомба вот-вот взорвется у нее перед носом, и готовится к последствиям.

ГЛАВА 9

КЭРРИ

— Видишь, я же говорила, что он заинтересован, — шипит Мара.

Я поднимаю взгляд, даже не задумываясь — это автоматическая реакция — и вижу Рэна Джейкоби, развалившегося, как дерьмовый король, на кожаном диване у окна, указывающего прямо на Мару. Только с этого ракурса кажется, что он указывает на меня. Последнее, что мне нужно, это чтобы Рэн Джейкоби целился в меня пальцем. Скольжу взглядом влево, туда, где Дэш сидит на своем обычном месте на полу, прислонившись спиной к стене, и на короткое напряженное мгновение мы смотрим друг другу прямо в глаза.

Отстраненное, холодное выражение превращает его лицо из того, что я думаю, было беспокойством, в то, что я уверена, является раздражением. Часть меня надеялась, что у него чудесным образом разовьется кратковременная потеря памяти, и он забудет о том, что произошло между нами на капоте машины Пакса.

Хотя, похоже, мне не могло так повезти.

Мара проводит пальцем по губам, размазывая свой любимый блеск «Поцелуй меня или убей». Затем надувает губы и посылает Рэну воздушный поцелуй. Я бы сказала, что не могу поверить, что она это сделала, но мы же говорим о Маре. Подруга — бесстыдная неисправимая кокетка. И это несмотря на то, что парень, которым она интересуется — чертова гремучая змея. Рэн мог увидеть ее немного чрезмерную демонстрацию чувств. А может, и нет. Трудно сказать по пустому, невыразительному выражению лица, которое он носит все время. Несмотря ни на что, парень выглядит постоянно взбешенным.

Но я скажу вам, кто точно увидел воздушный поцелуй.

— Мисс Бэнкрофт. Не уверен, чего вы надеетесь достичь с помощью подобных демонстраций, но вам лучше найти более умного поклонника. Тот, которого вы выбрали, по-моему, с дефектом.

Рэн бросает на учителя такой ледяной и холодный взгляд, что он способен погасить чертово солнце. Итак, парень действительно видел поцелуй. Если он знает, что Фитц говорит о нем, значит, так оно и было.

— Я далеко недефектный, док. Догадываюсь, что она надеялась привлечь мое внимание. В таком случае… — Парень оглядывается на нас, попочно проводя языком по нижней губе.

Класс разражается хором криков, таких громких и неистовых, что доктору Фицпатрику приходится постучать костяшками пальцев по белой доске, чтобы все успокоились.

— Ладно, ладно, маленькие негодяи. Давайте успокоимся и кое-чему научимся, пока меня не стошнило. Пожалуйста, откройте страницу восемьдесят три в ваших книгах. Карина, раз уж ты так мило покраснела, можешь начать с первого абзаца.

Я смотрю на Дэшила так, как смотрела на него весь прошлый год. Только на этот раз есть разница. На этот раз он смотрит в ответ.

— Мисс Мендоса?

Мара толкает меня локтем в бок, и я чуть не соскальзываю с дивана.

— Хм?

— Страница восемьдесят три. Первый абзац. Ты начинаешь, — шипит подруга.

А-а-а, черт. Я даже не вынула книгу из сумки. Мара протягивает мне свою, ее глаза широко раскрыты, брови поднимаются на лоб.

— Читай, чудик.

Ее потрепанный экземпляр «Графа Монте-Кристо» обещает развалиться у меня в руках, когда я открываю его и нахожу нужную страницу. Тишина заполняет комнату, наполняясь скукой, ожиданием и смущением, когда я прочищаю горло и начинаю читать: «Он говорил себе, что ненависть людей, а не божия кара, ввергла его в пропасть. Он предавал этих неизвестных ему людей всем казням, какие только могло изобрести его пламенное воображение, и находил их слишком милостивыми и, главное, недостаточно продолжительными: ибо после казни наступает смерть, а в смерти — если не покой, то, по крайней мере, бесчувствие, похожее на покой».

— Черт возьми! — объявляет доктор Фитц со своего места в передней части комнаты. — Спасибо, Кэрри. Отличная работа. Ну что, ребята? Что Эдмон начинает понимать здесь?

Тишина.

Фитц стонет, откидывая голову назад.

— Это прямо на поверхности, люди. На странице. На простом английском. Ну же. Кто-нибудь. Кто угодно. Просто скажите эти слова.

Мара предлагает ответ:

— Он говорит, что после всего, что сделали с ним его недруги, даже их убийства было бы недостаточно, чтобы удовлетворить его, — предлагает она. — И что тот начал свои поиски, веря, что они справедливы и праведны. Что он мстит за преступления, которые те совершили против него. Но в самой гуще событий понимает, что его действия не были праведными или справедливыми. Им двигала чистая ненависть. А это совсем другое.

Доктор Фицпатрик щелкает ручкой, которую держит в руке, не сводя глаз с Мары.

— Совершенно верно, мисс Бэнкрофт. Иногда человек приходит в такую ярость от преступлений, которые другие совершают против него, что ярость заставляет его совершать самые злые поступки. Даже убивать. А ты как думаешь? Эдмон был оправдан в своих действиях? Те, кто согрешил против него, заслуживали смерти?

Мара отвечает без колебаний.

— Абсолютно. Эти ублюдки многое отняли у Эдмона. Если бы кто-то сделал нечто подобное со мной, я бы тоже захотела их уничтожить.

Док мягко улыбается.

— И как бы ты это сделала?

Она кивает.

— Любым способом, каким смогу.

Ручка снова щелкает в его руке. И еще. Затем учитель улыбается, бросая заговорщический взгляд на остальных учеников.

— Ну что ж. Не говорите никому об этом, ребята, мы, преподаватели, должны быть немного более сдержанными в своих суждениях, и определенно не должны потворствовать убийству в любом случае, но я согласен с Эдмоном. И мисс Бэнкрофт. Если бы кто-то лишил меня чего-то важного, как поступили с Эдмоном, я бы прикончил их без раздумий. Если бы кто-то что-то у меня отнял…

Резкий стук в дверь останавливает его на середине фразы. Доктор Фицпатрик тяжело вздыхает. Затем обводит рукой комнату слева направо.

— Кто из вас, недоумков, плохо себя вел сегодня? Признайтесь, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти вас.

Класс смеется, потому что он прав — кто-то, должно быть, сделал что-то не то. Занятия Фитца прерываются только в том случае, если директору Харкорту нужно срочно увидеть ученика в своем кабинете. Однако никто не поднимает руку, чтобы признаться в чем-либо содеянном. Никаких сюрпризов. Фитц отвечает на стук, удивление заставляет его отступить на шаг, когда он видит, что в дверях стоит сама директор Харкорт. Ее мышиного цвета волосы собраны сзади в тугой шиньон. Как всегда, она одета в простой черный брючный костюм. Сегодня на ней белая рубашка с жестким и высоким воротником, наглухо застегнутым до на все пуговицы. Ей всего сорок или около того, но по тому, как женщина одевается, говорит и держится, кажется, что ей под шестьдесят.

Моргая по-совиному, она снимает очки с кончика носа и аккуратно держит их обеими руками, как будто может сломать их пополам.

— Прошу прощения за вторжение, доктор Фитцпатрик. Извиняюсь, но мне только что позвонили из города. Так что мне нужно поговорить с классом, если вы не против.

Это не вопрос. Она говорит робко с дрожащими нотками, но в ее голосе есть и другая эмоция: она кипит от злости. Доктор Фитц понимает ее настроение и отступает назад, жестом приглашая войти.

— Конечно. Пожалуйста, будьте моей гостьей.

Директор влетает в комнату в своих туфлях на низком каблуке и встает перед классом, лицо бледное и измученное.

— Не буду ходить вокруг да около и сразу перейду к делу. И мне придется попросить вас извинить некоторые выражения, которые я собираюсь использовать, но другого способа обсудить это с вами нет. Поверьте мне. Последние тридцать минут я сидела в своем кабинете и пыталась придумать, как это сделать, но другого варианта нет, так что… — Женщина надувает щеки и качает головой. — Уверена, вы все знаете, что в прошлую пятницу вечером в Маунтин-Лейкс была вечеринка. Домашняя вечеринка. В доме ученика школы «Эдмондсон». Во-первых, я всегда поощряла студентов Вульф-Холла быть вежливыми и обходительными с учениками других школ, когда вы пересекаетесь с ними. Если между нашими школами возникнет соперничество или вражда, это никому не поможет. Но я также очень ясно дала понять, что совет академии Вульф-Холла вместе с вашими родителями считает, что вступать в отношения с учениками школы «Эдмондсон» неразумно. Ваши родители платят большие деньги за отличное образование, которое вы получаете здесь, в Вульф-Холле. Вы из уважаемых семей с репутацией, которую нужно поддерживать. И хотя мы, конечно, не поощряем фанатизм в Вульф-Холле, средняя школа Эдмондсона — это государственная школа, и ее ученики... ну… — Она подыскивает подходящее слово и не находит его. — В любом случае, Вы все знаете, что я пытаюсь сказать. Да, жизнь здесь, в Вульф-Холле, временами может казаться удушливой, но вам всегда нужно помнить, что вы должны вести себя достойно и прилично. Посещение «подросткового безумия» в доме какого-то подростка в глуши — это не то поведение, которого мы ожидали бы от таких прекрасных юношей и девушек, как вы.

Ха. Эта женщина вообще никого из нас не знает.

— Итак, причина, по которой я должна была прийти сюда сегодня утром, заключается в том, что отец мальчика, который устроил вечеринку, утверждает, что двое наших студентов-парней нашли мать мальчика наверху на вечеринке, немного, э-э, выпившую…

— О боже мой. Мать парня была на вечеринке? Так странно, — шепчет Мара.

— ...и, хм, очевидно, эти ученики соблазнили мать мальчика. Они... — Директор Харкорт смотрит наверх, как будто сам всемогущий может протянуть ей руку помощи, если она продержится достаточно долго. Чего он, конечно, не делает. — Они оба вступили в половую связь с матерью мальчика, а затем, когда закончили, один из юношей порезал свою руку и нарисовал серию очень графических ругательств на стене их спальни, которые откровенно говоря… я не хочу повторять. Я заверила джентльмена, что он ошибается по всем пунктам. Очень ясно дала ему понять, что ни один из наших студентов не повел бы себя таким вопиющим образом. Они, конечно, не стали бы вступать в групповые сношения с сорокашестилетней женщиной, и никогда не были бы настолько неуважительны, чтобы написать непристойности на стене собственной кровью. Такое действие было бы в высшей степени идиотским, учитывая, что теперь у полиции есть их ДНК, и они с легкостью могут найти владельца этой ДНК.

— Не без ордера, — холодно произносит Рэн. — Мы несовершеннолетние, директор Харкорт. С очень влиятельными родителями, как вы так метко заметили. Копы не собираются ломиться в парадную дверь академии в ближайшее время. Кроме того, мне кажется, что у этого парня, кем бы он ни был, есть более важные вещи, о которых нужно побеспокоиться. По-моему, его жена трахнула двух несовершеннолетних детей. Разве это не считается изнасилованием по закону? Взрослая женщина на вечеринке, пьяная, которая должна была наблюдать за невинными празднествами. Получается она воспользовалась этими бедными мальчиками…

— Вы прекрасно знаете, что возраст согласия в Нью-Гэмпшире — шестнадцать лет, мистер Джейкоби, — выплевывает директор Харкорт. Ее холодное, спокойное поведение, которое было довольно хрупким с самого начала, растворяется, словно дым. — А вам, юноши... — Она смотрит на парней из Бунт-Хауса, потому что, конечно же, это были они. Рэн почти подтвердил это, когда заговорил. — Всем троим по семнадцать, что делает любые сексуальные отношения, которое вы можете или не можете иметь, законными. К счастью для вас, отец мальчика не хочет выдвигать обвинения.

Дэшил медленно поднимается на ноги, отряхивая рукой штаны.

— Прошу прощения, директор Харкорт. Какие обвинения он мог бы выдвинуть против этих учеников? Какие законы были нарушены? Нас сейчас в чем-то обвиняют?

— Я... — Харкорт снова моргает. — Описание мальчиков было очень подробным. И оно не включало тебя, Дэшил.

— Лорд Ловетт, — говорит он.

— Прошу прощения?

— Лорд Ловетт. Это мое имя. Лорд Дэшил Август Ричмонд Бельвью Ловетт Четвертый. Мой отец был очень скрупулезен в выборе учебного заведения, когда высаживал меня на пороге академии три года назад. Он заплатил за замену крыши академии тем же летом или это было уже после? Не припомню.

Взволнованная директор Харкорт смотрит на свои очки в руках, дважды покрутив их, прежде чем медленно надеть.

— Думаю… по-моему, это было летом после вашего приезда, лорд Ловетт. В любом случае. Как я уже говорила, я сказала джентльмену, что он, должно быть, ошибся и что ни один из наших мальчиков ни за что не сделал бы такого. Я хотела предупредить вас всех, что по городу могут поползти клеветнические слухи, и попросить сделать все возможное, чтобы не обращать на них внимания, если услышите что-нибудь неприятное. Я думаю... — Женщина отступает, направляясь к выходу. — Да. Думаю, что на этом все.

ГЛАВА 10

КЭРРИ

Волосы Дэшила медовые, словно поцелованные солнцем, блестящие и отливающие золотом, выделяются повсюду. В сочетании с тем фактом, что парень более чем на фут выше большинства людей в академии Вульф-Холла, его рост и цвет волос позволяют легко отследить его в толпе. Я следую за ним по коридору к научному блоку, гадая, куда, черт возьми, он направляется. Сейчас у него там нет занятий. Знаю, что нет, потому что Дэш изучает физику, биологию и химию, и я тоже. Ему не нужно появляться в отделении естественных наук до завтрашнего утра.

Пакса и Рэна нигде не видно. Они оба направились к выходу из здания, оживленно разговаривая, когда выскользнули из главного входа Вульф-Холла. Как будто они даже не заметили, что Дэша с ними нет, и он даже не попрощался. Парень просто... откололся и начал прокладывать себе путь через поток студентов, шагая на север с мрачной решимостью человека, у которого есть какая-то конкретная цель.

Меня ждут в моей комнате. Мара может появиться там в любую минуту, изливая свои чувства к Рэну или, скорее всего, к доктору Фитцпатрику теперь, когда он проявил к ней некоторое внимание в классе, а меня там не будет. К добру или к худу (определенно к худу, потому что я явно потеряла свой гребаный разум) следую за острым на язык парнем из Бунт-Хауса по всему кампусу академии, как его чертова личная фанатка. Что, черт возьми, со мной не так?

Дэшил ни разу не оглянулся. На мгновение мне кажется, что он направляется в оркестровую комнату. Но нет. Парень проходит мимо входа музыкального отделения, мимо научных лабораторий и сворачивает за угол, и тогда я понимаю, куда тот направляется. Парень выходит на улицу. Дверь аварийного выхода все еще медленно закрывается, когда я поворачиваю за угол вслед за ним. Мне кажется, я ловлю отблеск солнечного света, отражающегося от ярких светлых волос.

«Возвращайся в свою комнату, малышка. Я не шучу. Это умышленное неподчинение. Зачем нарушать правила, когда все идет так хорошо?»

Старый добрый Олдермен вмешивается как раз вовремя, когда мне нужна доза здравого смысла. Жаль, что его здесь нет, чтобы озвучить свой приказ наяву, не так ли? Я хочу знать, какого черта наговорила Харкорт. Неужели Рэн и Пакс реально трахнули мать того парня? Это кажется маловероятным, но я же видела, как Рэн спускался по лестнице, стирая что-то красное со своей руки. Прежде всего, мне хочется знать, трогал ли Дэш мать парня. Харкорт сказала, что описание двух мальчиков не соответствует Дэшилу, но в животе у меня скручивается такое отвратительное, неловкое, стесненное чувство. И я не смогу успокоиться, пока парень не посмотрит мне в глаза и не даст прямой ответ.

Это имеет значение? Полагаю, нет. Не похоже, что я снова буду целоваться с Дэшем. Он чертовски ясно дал понять, что не проявляет ко мне никакого интереса.

«И вот так просто тайна исчезла».

В ближайшее время я не забуду эти слова или язвительное выражение на лице парня, когда он произносил их. Они врезались так глубоко, что задели кость и достали глубин мозга. Так почему же я не могу просто оставить это в покое?

Я изо всех сил боролась, чтобы попасть сюда. И с самого первого дня в академии делала все, что было в моих силах, чтобы избегать неприятностей. Избегала любого поведения, которое могло бы привести к тому, что меня каким-либо образом заметят. Так и должно было оставаться. Когда вы обгоняете свое прошлое, иногда настоящее нужно свести к минимуму, чтобы оно было безопасным. Вовлекаться во что-либо, отдаленно связанное с Бунт-Хаусом, — чертовски плохая идея, приравненная к чистому безумию. Мне нужно умыть руки от Дэшила Ловетта и бежать в противоположном направлении, словно меня преследует рой пчел-убийц, но…

Черт бы побрал это «но».

Я ненавижу это «но».

Это корень всех моих проблем.

Я не могу умыть руки и убежать, потому что в лорде Дэшиле Ловетте Четвертом есть что-то такое, что заставляет мое сердце биться быстрее. Когда тот садится за пианино, он совершенно другой человек. Я ищу этого Дэшила, ищу в течение долгого времени, и, кажется, не могу отпустить. Избегание неприятностей, разбитого сердца и нежелательного внимания имеет свои преимущества, но это также приводит к очень скучному существованию. А это именно то, что я делаю. Существую. Просто справляюсь. Делая это изо дня в день, поздравляя себя, когда совершаю такой маленький подвиг без сбоев. Жить так? Делать себя такой незначительной? Часть меня увядает и умирает с каждым днем, пока я соблюдаю правила и перестраховываюсь. Я начала задаваться вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем от меня ничего не останется. Мне нравится слушать, как Дэш играет. Нравится жар в животе, когда смотрю на него. Нравится, как мир загорается, когда наши взгляды встречаются.

Я знаю, что сказал бы Олдермен. Он бы посмотрел на меня очень серьезно и задал вопрос: «С каких это пор мир в огне стал хорошей вещью? Он заставляет тебя чувствовать, что все вокруг ярко и пылает, малышка? Тогда беги без оглядки». Он уже говорил это раньше. Усадив меня за обеденный стол в пентхаусе в Сиэтле, посмотрел на меня печальным, но твердым взглядом. «Лучше иметь стабильную, комфортную, легкую жизнь, чем связываться со всем этим. Поверь мне. Я принес такую же жертву двадцать лет назад и никогда не оглядывался назад».

Дважды я спрашивала его, что случилось двадцать лет назад. Оба раза он молчал и так злился, погружаясь в угрюмую тишину, которая ревела в тихих помещениях нашего дома и эхом отражалась от стен в течение нескольких дней после этого. Я быстро поняла, что он никогда не расскажет мне свою тайну, даже если знает мою, и, подталкивая его, ничего не добьюсь.

Я следую за Дэшилом к запасному выходу, молясь про себя, чтобы он уже не отправился в лабиринт. Если да, то все кончено. Ни за что на свете не полезу в эту штуковину. Я заблудилась в нем в мою первую неделю в Вульф-Холле, блуждая по узким, обнесенным изгородью тропинкам, и мне потребовалось два часа, чтобы выбраться. В штате Нью-Гэмпшир не хватит денег, чтобы заманить меня туда.

Сначала думаю, что Дэшил ушел внутрь, потому что нигде его не вижу, но потом снова ловлю отблеск золота его волос, как рыбьей чешуи, сверкающей под поверхностью неподвижной воды, и поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он исчезает, двигаясь вниз по склону к старой разрушенной часовне.

От здания почти ничего не осталось, только рушащийся фундамент того, что когда-то, по слухам, было очень величественным зданием. В самом высоком месте стены часовни доходят мне только до середины бедра. Иногда среди обломков можно найти небольшие старинные артефакты — старую, потрепанную непогодой книгу, пару древних очков для чтения, подсвечник — но большинство студентов оставляют брошенные безделушки среди заросшей травы, наполовину похороненные и забытые. Во-первых, часовня «под запретом» в самом строгом смысле этого слова. Последнее, что нужно директору Харкорту, чтобы сын генерала военно-морского флота, который валял дурака, застрял под плитой старой кирпичной кладки. Удовлетворение такого иска в мгновение ока обанкротит школу. Во-вторых, это место чертовски жуткое. Ветер здесь странно стонет в кронах деревьев. Воздух всегда кажется на пару градусов прохладнее, чем где-либо еще на территории Вульф-Холла.

Я надеюсь, что Дэш обогнет часовню и продолжит свой путь к искусственному озеру на границе леса, но он этого не делает. Парень идет прямиком к часовне, большими шагами преодолевая неровности стен, и не останавливается, пока не добирается до кладбища.

Сколько людей должно быть похоронено в одном месте, прежде чем место можно будет официально назвать кладбищем? Я никогда раньше не задумывалась над этим. На кладбище Вульф-Холла всего восемь надгробий, что поначалу кажется не так уж и много. Пока не вспомните, что это место всегда было школой, и, конечно, это ненормально, когда люди умирают в школе и остаются похороненными там.

Дэшил останавливается перед одним из надгробий и смотрит на него сверху вниз. Он встал перед самым изысканным надгробным камнем, украшенный резными завитками и цветами. Погода изрядно потрепала мрамор. То, что когда-то было белым, теперь приобрело тусклый оттенок желтого, а в трещинах и сколах его изношенной гладкой поверхности виднелся зеленый лишайник.

Я еще не решила, как буду поднимать вопрос о событиях, произошедших на вечеринке. Даже не знаю, как нарушить молчание и дать ему понять, что стою за ним, но…

— Тысяча девятьсот двадцать третий. Дико, да? — говорит Дэш вслух.

Я замираю. М-м-м… Он со мной разговаривает?

— Ей было семнадцать. Наш век. Элиза Монро Бишоп-Квотерстафф. — Парень присвистывает. — Черт. А я-то думал, у меня претенциозное имя.

Итак, Дэш знает, что я позади него. Его голос слишком громкий, чтобы он мог говорить сам с собой. Я раздражена тем, что парень вычислил меня, но также испытываю облегчение от того, что мне не нужно прерывать его. Земля все еще влажная после ливня, прошедшего на прошлой неделе. Бросаю свою сумку на траву и использую ее в качестве импровизированного сиденья.

— От чего она умерла? — спрашиваю я.

Дэшил все еще не поворачивается ко мне лицом.

— Наверное, от скуки. Никаких сотовых телефонов и ноутбуков. Представь, что ты застряла здесь без Wi-Fi.

Когда, черт возьми, он собирается повернуться? Парень смотрит на что-то в своих руках, склонив голову набок, как будто прислушивается. Я не могу перестать смотреть на его затылок — на напряженные плечи и коротко выбритые волосы у основания черепа.

— Я могу вам чем-то помочь, мисс Мендоса? Или тебя внезапно охватила парализующая потребность узнать имена мертвых людей, похороненных на нашем заднем дворе?

Ублюдок. Неужели обязательно быть таким засранцем?

— Я пришла узнать, что произошло на той вечеринке. Половина школы говорит об этом.

— Ну… — Дэш откашливается и подносит ко рту то, что держит в руке. Солнечный свет отражается от потертой поверхности серебряной фляжки, когда тот пьет из нее. Отлично. Сейчас одиннадцать утра, а он уже напивается. Наконец парень оборачивается, его щеки пылают. Глаза дикие и яростные, выражение лица измученное, и я пытаюсь устоять перед внезапной атакой этих эмоций. — Они все могут пойти нахуй, — продолжает он. Его тон подразумевает, что я могу сделать то же самое.

Облака набухают на горизонте над верхушками деревьев, тяжелые, злые, цвета стали, обещающие дождь. Слабый порыв ветра проносится над маленькой долиной за часовней, взъерошив волосы Дэша. Он сдувает длинные пряди ему в глаза, скрывая их из виду, но я все еще чувствую давление его острого взгляда на меня. Я бы почувствовала такой взгляд даже в темноте, и у меня хватило бы здравого смысла бояться его. И давайте на чистоту. Я боюсь этого парня. У него есть сила, чтобы нанести ужасный ущерб. И уже знаю, что он это сделает. Так какого же черта тогда спрашиваю:

— Что с тобой? Что случилось?

Дэш в раздражении кривит губы. Убрав волосы с лица, парень прячет фляжку обратно в карман и очень медленно закатывает рукава рубашки до локтей.

— Мы десять минут поболтали на вечеринке, Карина. Я не обязан делиться с тобой всеми интимными подробностями своей жизни. Мои мысли не являются достоянием общественности.

Дело в том, что Дэш очень умен. Пугающе. Он может взглянуть на человека, открыть рот и заставить его почувствовать себя дерьмово менее чем за десять секунд. Ну и черт с ним. Я не позволю ему запугать меня. Стараюсь встретиться с ним взглядом и выдерживаю его.

— Мы сделали больше.

Он хмурится.

— Прошу прощения?

— Больше, чем поговорили десять минут на вечеринке. Ты поцеловал меня.

Улыбка на его лице возможно и самая красивая вещь, но она также может быть самой жестокой. Он делает шаг вперед, тихо смеясь, как будто над какой-то личной шуткой, в которую я не посвящена.

— Так вот в чем дело? В том, что я сунул свой язык тебе в глотку? Боже. Ты легко западаешь, да?

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Я не запала…

Парень опускается на корточки передо мной. Одно дело — быть близко к нему на капоте той машины в пятницу вечером, там было темно, и я выпила три или четыре шота. Мое зрение было не самым лучшим. При дневном свете Дэшил Ловетт — потрясающе красив. Пакс всегда был постоянной моделью Бунт-Хауса, но с такой линией подбородка, как у Дэша, это чудо, что парень тоже не работает моделью в каком-нибудь лондонском доме моды. Губы пухлые. Глаза свирепые и острые, как лезвие бритвы, красивого орехового цвета, в следующую секунду голубые, затем карие, а потом зеленые, когда он наклоняет голову. Он смотрит на меня с такой серьезностью, что мне приходится бороться с собой, чтобы не отвести взгляд.

— Позволь мне рассказать тебе, как все это закончится, — медленно произносит он. — Если ты не будешь осторожна, я решу, что ты мне нравишься. А ты знаешь, что это значит, милая? — Парень облизывает губы, быстро смачивая их. — Это будет очень, очень плохой день для тебя. Я не из тех парней, которые нравятся, Кэрри. Я из тех парней, о которых ты никогда больше не захочешь думать. Видишь ли, когда мне что-то нравится, я хочу сделать это своим. Хочу владеть им. Мне нужно знать, что я держу это на ладони, и оно никогда не попытается убежать. — Он поднимает руку, показывая мне свою ладонь, в самом центре которой находится божья коровка. Быстро, как молния, Дэш сжимает кулак, и я чуть не выпрыгиваю из своей кожи. — Я обхвачу это пальцами и... — Он сжимает руку в кулак.

— Придурок! Отпусти! — Я хватаю его за руку и пытаюсь разжать пальцы, но Дэш качает головой, сжимая их сильнее, пока костяшки его пальцев не белеют.

— Я ломаю то, что мне нравится, милая. Поверь мне. Ты не хочешь мне нравиться. — Его глаза бесчувственны. Холодны. Жестоки.

И в этот момент я верю ему — требовать от него какого-либо внимания было бы действительно очень глупо. Я отпускаю его руку, немного отклоняясь назад, увеличивая расстояние между нами.

— Ты трахнул мать того парня на вечеринке? — прямо спрашиваю я.

Он прищуривается.

— Нет. А ты?

— Я серьезно, Дэш.

— Я тоже. — Он раздражающе невозмутим. — Если мне задают личные, нелепые вопросы, будет справедливо, если я задам их в ответ.

— За исключением того, что для меня неабсурдно спрашивать тебя об этом, не так ли? Потому что Пакс и Рэн трахали…

Дэш выпрямляется во весь рост, отряхивая руки о штаны.

— Я не несу ответственности за то, что они предпочитают делать со своими членами. — Он отворачивается. — Ты задала свой вопрос, Карина. Удовлетворил ли мой ответ твое любопытство?

— Да.

— И ты чувствуешь себя лучше? Теперь, когда знаешь, что я не пихал свой член в другую женщину прямо перед тем, как мой язык побывал у тебя во рту?

— Вообще-то нет. Я не чувствую себя лучше.

— Почему?

— Потому что мысль о том, что кто-то из вас, придурков, связывается с какой-то футбольной мамочкой Эдмондсона, настолько жалка и мерзка, что меня тошнит.

— Она лакроссная мамочка Эдмондсона. Этот парень в команде по лакроссу.

О боже мой. Вот и все. Я и так потратила здесь достаточно своего времени. И больше не собираюсь тратить его впустую. Мои ноги как ватные, когда я поднимаюсь. Моя сумка вся в грязи, но мне все равно.

— Как скажешь, придурок. Наслаждайся тем, что напьешься до беспамятства до гребаного полудня, ладно? Некоторые из нас заботятся о своем образовании. Мне нужно идти в класс.

Как будто он совсем забыл о своей фляжке, Дэш достает ее, улыбаясь. Поднимает ее и подмигивает мне.

— Твое здоровье, милая. Так я и сделаю.

— Чувак, серьезно. Какого черта ты делаешь? Ты чувствуешь себя лучше, напившись вдрызг в середине…

— Да, — выпаливает он. — Чувствую себя чертовски фантастически. И не то чтобы это имело значение, но я не пьян. Я не какая-то чопорная маленькая школьница, которая не может справиться с алкоголем. И мог бы пить с этого момента до заката и быть в полном, бл*дь, порядке.

— О-о-о. — Закатываю глаза. — Я так впечатлена. Держу пари, ты глотаешь таблетки, как леденцы, не так ли, здоровяк?

Он не реагирует на мои подстрекательства. Просто кивает.

— Колеса. Амфетамин. Кокс. Что ни назови. Я принимаю это на регулярной основе.

— Ох. Точно. Конечно. Полагаю, ты и героин регулярно принимаешь, верно? — Я саркастична, но часть меня все еще как труп, онемевшая, боящаяся его ответа.

Дэш бы не стал. Ни за что.

— Если это приятно и сводит все это дерьмо к белому шуму, тогда я в деле, принцесса.

Вау.

И любое противоречие, которое я, возможно, испытывала из-за него, тает точно так же, как иней на рассвете. Только гораздо быстрее. Если и есть что-то, что отключит меня быстрее, чем ведро ледяной воды на голову, так это героиновая зависимость.

— Ты серьезно? Героин?

— Не нужно выглядеть такой ошеломленной, Мендоса. Это не так уж и важно.

— Боже, ты… — Я качаю головой. — Ты чертовски жалок, Дэш. Ты это знаешь? И чертовски глуп. Тебе больше не нужно беспокоиться о том, чтобы игнорировать меня в классе. Я больше не буду тебя беспокоить.

У меня сводит живот. Я честно, по-настоящему чувствую, что меня вот-вот вырвет. Интересно, чувствует ли парень презрение, исходящее от меня, когда я ухожу. Хотя не думаю, что его это очень волнует. На него ничто не влияет, он невосприимчив к окружающему. Метеориты могут сыпаться с неба, и мир может быть в огне, а Дэш не соизволит это заметить, пока у него есть приличный кайф. На вершине холма оглядываюсь на него. Минутная слабость, но допускаю ее. Официально это последний раз, когда я теряю голову из-за лорда Дэшила Ловетта IV. Он все еще стоит там, уставившись на надгробия, потягивая из фляжки. Слишком поздно до меня доходит, что я не спросила его, зачем он пришел на кладбище. Что-то его расстроило.

Я никогда не узнаю, что привело парня в такое дерьмовое настроение. Однако знаю точно: если он заглушит это и будет держать внутри себя в течение какого-то времени, оно в конце концов захочет выйти наружу. Подобные эмоции имеют свойство кусать тебя за задницу, когда ты их не выпускаешь. Мне ли не знать. Конечно, все это не будет иметь значения, когда он умрет с иглой, торчащей из его руки. И он это сделает, потому что именно так заканчивается большинство историй, в которых фигурирует героин.

Я поворачиваю на север, собираясь вернуться по склону к академии, когда нечто быстрое и серое привлекает мое внимание. Цепляю краем глаза размытое движение и темный цвет. Я оборачиваюсь и... жду. Там. И вижу их. Сначала я думаю, что это стая собак. Возможно, диких собак. Но потом оцениваю их размеры и грацию и понимаю, что это волки. Их пятеро, темные размытые тени, мелькающие между деревьями, вдоль границы леса, где кончается территория академии и начинается дикая местность.

Они не останавливаются. Не смотрят вверх по травянистому склону на здание или на старую разрушенную часовню, где парень с яркими светлыми волосами также может наблюдать за их перемещением с горы. Они летят, пугающе бесшумно, бегут как единое целое, и я вздрагиваю от неожиданной боли тоски, которая охватывает меня. Что-то подобное нельзя наблюдать в одиночку. Это своего рода секрет, особая вещь, которую нужно разделить…

...но я не хочу делиться этим с ним.

ГЛАВА 11

КЭРРИ

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Я знаю, что это героин.

Не знаю, откуда, но знаю. Я никогда не видела его и никогда раньше не видела, как кто-то ширяется, поэтому одновременно очарована и напугана, когда мужчины в гостиной начинают сжигать порошок в ложках из серебряного свадебного сервиза Мими. Как только порошок превращается в жидкость, выглядя как пузырящаяся смола, они набирают жженную коричневую жидкость в грязные шприцы.

Черты лица первого парня расслабляются, когда он вводит наркотик в сгиб руки. Другой из друзей Джейсона берет резиновый жгут, который использовал первый парень и туго затягивает его вокруг собственного бицепса, затем, уколов себя, нажимает на поршень шприца, опорожняя его в вену. Один за другим друзья Джейсона вводят себе яд, каждый из них впадает в сумеречное состояние на диване. Слабые, довольные улыбки расползаются по их лицам, пока не остаются только Джейсон и Кевин.

Кевин — тот, кто принес героин.

— Знаешь, — тихо говорит он. — Я мог бы дать тебе дозу бесплатно, если захочешь использовать альтернативный способ оплаты.

Джейсон отрывает взгляд от зажигалки, ложки и героина в руках.

— Хм?

Дергающиеся, тревожные глаза Кевина на мгновение находят меня, и вот. Дело сделано. Предложение сделано. Его смысл совершенно ясен. Желчь подступает к горлу, раскаленная добела волна ужаса полыхает вверх и вниз по позвоночнику. Джейсон смеется, возвращаясь к своей задаче, щелкая колесиком зажигалки так, что пламя лижет дно ложки.

— Этот способ оплаты стоит больше, чем все остальные в округе Кларк, дружище. Ты целишься слишком высоко.

Страх, пронзивший мой живот секунду назад, ослабевает... но ненадолго.

— Имей в виду, всегда есть место для переговоров, — говорит Джейсон.

Я реально думала, что он собирается защитить меня. Не потому, что Джейсон действительно заботится обо мне, нет. Просто думала, он собирается защитить свой приз. Знаю, что он долго ждал, чтобы самому прикоснуться ко мне, и какое-то больное чувство приличия держало его в рамках, ожидая, когда у меня начнутся месячные. Джейсон жаждал меня, выжидая своего часа. Но обещание бесплатного героина…

В школе нас учили, что наркотик вызывает зависимость, когда мы только-только стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что такое наркотик. Проблема героина в округе Кларк всегда была серьезной, поэтому нам рассказывали об этом с юных лет. Я никогда раньше не видела, чтобы Джейсон принимал наркотики, но беспокойный взгляд в его глазах дает мне понять, что эта штука уже зацепила его.

— Бесплатный продукт на неделю, — предлагает Кевин.

— Пссшшш. Ты что ничего не знаешь о спросе и предложении? — Джейсон протягивает руку и берет с кофейного столика шприц, который использовал первый парень, наполняя его из ложки. Я стою, прислонившись спиной к стене, прижимая ладони к ямочкам, хрупкой текстуре облупившейся краски, ужас разрывает меня с каждым глотком воздуха. — Месяц, — говорит Джейсон. — За месячную дозу ты можешь провести с ней пару часов.

Волна страха пронзает мою грудь. Кевин ухмыляется, пожимая одним плечом. То, как расширились его зрачки, делает его похожим на демона.

— Заметано.

Джейсон хмыкает, когда кончик иглы пронзает его кожу. Он медленно нажимает на поршень, рот открывается, глаза стекленеют, когда героин проникает в его организм. Как только мужчина откидывается на спинку потрепанного кресла, он машет мне, жестом приглашая подойти.

— Раздевайся, сука. Я мог бы с таким же успехом... взглянуть на товар, если не... собираюсь быть первым, кто... попробует. — Он борется за каждое слово, его глаза безумно вращаются в глазницах, как шарики.

С каждой секундой Джейсон становится все более и более одурманенным. Сможет ли он преследовать меня, если я убегу? Сможет ли схватить меня до того, как я доберусь до двери? Даже если Джейсон не сможет, Кевин сделает это. Кевин не кололся, что означает, что он все еще в сознании, и смотрит на меня как кошка, готовая наброситься на покалеченную мышь.

— Лучше делай, как он говорит, — усмехается он. — Ты же не хочешь проявлять неуважение к своему старику, не так ли?

— Я не... ее старик, говнюк, — бормочет Джейсон. — Я бы не трахал… ее в своей голове. Не хотел бы... трахать... если бы был ее папочкой.

Кевин игнорирует его.

— Ну же, милая. Чем скорее мы начнем, тем скорее все закончится. Ты будешь добра ко мне, а я буду добр к тебе. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Не похоже, чтобы он собирался быть добрым ко мне. Он выглядит так, будто обдумывает все способы, которыми хочет причинить мне боль. Я никогда раньше так не боялась. Не тогда, когда поймала Джейсона, смотрящим на меня, когда моя мать отвлеклась, и даже не в тот ужасный переломный момент, когда давление вокруг кости становится слишком сильным, и она начинает ломаться.

Кевин делает шаг ко мне, лениво улыбаясь. Улыбка становится шире, когда мужчина смотрит вниз и видит, что Джейсон отрубается. Он понятия не имеет, что, черт возьми, происходит. Его голова болтается слева направо, словно у шалтая-болтая. Веки трепещут, словно он изо всех сил старается оставить их открытыми. Джейсон может потерять сознание в любой момент, и тогда мы с Кевином останемся одни.

— Давай же, девочка, — напевает Кевин, теперь уже уговаривая. — Я дам тебе попробовать немного. Это заставит тебя почувствовать себя лучше, клянусь. После этого ты вообще ничего не будешь иметь против. Наверное, потом ни хрена и не вспомнишь. Ты все еще будешь девственницей. Ведь не считается, если ты этого не помнишь. Вот что я всегда говорю.

Мой желудок скручивается, пытаясь найти что-нибудь, что можно извергнуть, но там нет ничего, кроме желчи. Сухой кусок тоста, который я съела на завтрак, был переварен несколько часов назад. Мое зрение затуманивается, когда Кевин сжимает свою руку вокруг моего запястья, притягивая меня к себе.

— Мне без разницы, милая. Для меня это работает в обоих направлениях. Мне всегда нравилось немного сопротивления. Ты хочешь этого дерьма или нет?

Он возвращается к дивану и садится рядом с одним из лежащих без сознания мужчин, все еще держа меня за запястье. Свободной рукой Кевин начинает расстегивать ремень, вытаскивая кожу из большой, безвкусной, дешевой пряжки.

Я паникую, и она заставляет меня выпалить:

—Да! Я хочу этого. Тоже хочу почувствовать себя хорошо. — Я соглашусь на все, лишь бы выиграть еще немного времени.

Кевин проводит языком по зубам, его глаза сверкают, как холодные черные бриллианты.

— Вот хорошая девочка. Тогда я поработаю над этим, а ты раздевайся догола. Не могу дождаться, когда увижу, что скрывается под этой большой рубашкой, которую ты носишь.

Хватаю низ своей рубашки и неохотно, сгорая от стыда, тяну ее вверх. Кроме пары девчонок в школьной раздевалке, никто никогда не видел меня голой. Даже моя мама. Если бы я могла сложить себя пополам, а затем снова пополам, и снова, я бы сделала это, даже если бы никогда не смогла снова развернуться.

Воздух ощущается колючим и жалящим на моем голом животе. Я роняю рубашку на пол у своих ног, рыдание поднимается в горле.

Кевин — голодный и мерзкий — кивает, а затем принимается за работу, высыпая коричневый порошок на грязную ложку, которой пользовался один из мужчин. Он держит под ней зажигалку, проводя пламенем по брюшку ложки, так что мерцание огня равномерно нагревает металл.

— Продолжай, сладкая. Штаны следующие.

Дрожащими руками я снимаю джинсы, зная, что будет дальше: лифчик и трусики. Порошок уже растворился и пузырится в ложке. Кевин проводит взглядом вверх и вниз по моему, слишком худому телу, задерживаясь на моей груди и точке между ног, где соединяются мои бедра.

— Дитя, я сам раздену тебя, если понадобится. Лучше, если ты сделаешь эту работу сама и без суеты. Я не хочу портить эту красивую кожу.

Бум.

Бум.

Бум.

Бум.

БУМ.

Мое сердце успокаивается, когда я расстегиваю лифчик. Оно не спотыкается и не подпрыгивает, пока спускаю трусики вниз по бедрам и ногам, выходя из них на шатких ногах, как только хлопчатобумажный материал собирается у моих ног. Я стою перед ним, голая и дрожащая, скрестив руки на груди, чтобы скрыть свою плоскую грудь, и Кевин пыхтит себе под нос.

— Ну что ж. Теперь понимаю, почему Джейсон хотел держать тебя при себе. — Шприц готов, в цилиндре видна почти черная жидкость. Он кладет его на кофейный столик и похлопывает себя по бедру. — Давай. Садись сюда. Мы должны познакомиться поближе, тебе не кажется? — Когда я сажусь, внутренне кричащая и охваченная страхом, он спрашивает меня: — Тебя когда-нибудь раньше целовал мальчик, Ханна?

— Нет, сэр.

Кевин доволен этим. Сияет.

— А… — Он пробегает пальцами, шершавыми и испачканными никотином, по внутренней стороне моей ноги, остановившись у середины бедра. — ...А как насчет прикосновения? Ты когда-нибудь позволяла мальчику прикасаться к тебе... здесь? — Поднимает руку выше. Еще выше, по боку, над грудной клеткой.

Сдерживаю испуганный, животный визг, когда он сжимает мой сосок между пальцами.

— Н-нет, сэр.

— Это хорошо. Очень хорошо. А как насчет… — Он начинает скользить другой рукой вниз, между моих ног, и на какое-то мгновение останавливается. Затем пальцами ощупывает, исследует части моего тела, к которым никогда не должен был прикасаться, и я срываюсь.

Все расплывается перед глазами. Комната становится не более чем цветом, светом и высоким жужжащим звуком. Я двигаюсь быстро, и мысли не поспевают за моим телом. Словно нахожусь вне своего тела, когда наклоняюсь в сторону и рукой нахожу полностью заряженный шприц на кофейном столике…

...и я вонзаю его в глаз Кевина.

Я нажимаю, нажимаю, нажимаю, нажимаю, и поршню больше некуда двигаться, цилиндр пуст, а Кевин орет, кричит, ВОПИТ…

Затем замолкает. Его голова откидывается назад, тело сотрясается, пальцы рук скручиваются, и белая пена начинает извергаться из его рта.

Резкие движения мужчины сбрасывают меня с его колен на пол. Я царапаю бок о кофейный столик. Еще больше белой пены сочится изо рта Кевина. Широко раскрыв глаза и задыхаясь, он тянется ко мне, словно хочет схватить меня, если бы мог, или, может быть, он тянется за моей помощью, но в любом случае, я слишком далеко, и его искривленные пальцы цепляются лишь за воздух. Мужчина кашляет, задыхается, плюется слюной. Белая пена, брызжущая из его рта, теперь окрашена в розовый цвет, с пятнами крови.

— Чертова сука. Я... бл*дь... убью тебя!

Как в сцене из фильма ужасов, Кевин выгибает позвоночник, отрываясь от спинки дивана, а потом соскальзывает на пол. Он выдергивает иглу из глаза, дрожа, как чудовище из кошмара. Вся эта сцена слишком ужасающая, слишком тревожная.

Меня тошнит. Струя горячей оранжевой желчи вылетает из моего рта и падает на ковер, разбрызгиваясь по моим босым ногам. Мышцы моего живота напрягаются снова, посылая еще одну волну жгучей желчи вверх из моего рта, на этот раз расплескиваясь по всем моим ногам.

Когда перевожу дыхание, Кевин больше не дрожит. Он неестественно неподвижен, ноги раскинуты, глаза устремлены в потолок, а передняя часть его футболки с надписью «Оборудование компании “Джон Жир”» покрыта слюной и кровью. Он... он мертв?

Думаю, что так и есть. Я бегу через гостиную, хватаю вонючую толстовку Джейсона с крючка, распахиваю входную дверь и бегу.

Идет дождь. Мои ноги босые. Я голая, если не считать отвратительной толстовки, которую я накинула на плечи. Холод и темнота не имеют значения. Все, что сейчас важно — это мой побег.

Я бросаюсь в ночь и не останавливаюсь.

ГЛАВА 12

ДЭШ

Ладно. И что? Я лжец. Большое, бл*дь, дело.

Я принял изрядную долю таблеток. Теперь пью алкоголь, а когда выпью достаточно, то, как известно, накурюсь. Мы с Мэри Джейн⁵ лучшие друзья. Меня глючило от кислоты и грибов, и однажды я даже пробовал крэк, просто так, от нечего делать (ноль звезд, НЕ рекомендую). Но употреблял ли я героин? Конечно, нет. Я не настолько глуп.

Тем не менее, я способен принимать собственные решения, и мне, черт возьми, не нужен какой-то благодетель, говорящий мне, какой беспорядок творю в своей жизни. У меня стресс. Каблук отцовских итальянских кожаных туфель одиннадцатого размера на моей шее — постоянный источник давления. А глоток из фляжки перед обедом — идеальный способ снять напряжение. Я не позволю Карине Мендоса отчитывать меня, как маленького ребенка, только потому, что у нее все под контролем и в порядке.

Если бы у меня была хоть капля Молли⁶, я бы принял. «Ксанакс» был бы вполне приемлем. Пара таблеток «Валиума». Но у меня нет доступа ни к одному из этих препаратов. Итак, я выпил глоток водки, что по сравнению со всем остальным — детская забава, и все же Кэрри стояла там, глядя на меня так, словно я был самым большим неудачником на планете? Нет, я так не думаю, милая.

И вообще, почему ее это волнует? Ее не должно касаться, что мне хочется получить немного кайфа между уроками. Я имею в виду, кем, черт возьми, она себя возомнила? Карина — никто. И сует свой нос туда, где ему не место. Если девушка не будет осторожна, то в конечном итоге ввяжется во что-то, что строго подпадает под власть Бунт-Хауса, что-то, что на самом деле не ее дело. Тогда помоги ей Бог.

Я обхожу заднюю часть главного здания, сердито бормоча себе под нос, когда приближаюсь ко входу в лабиринт позади Вульф-Холла. Лабиринт был спроектирован и построен ученым-математиком еще в 1903 году. Как известно, его трудно разгадать, из-за чрезвычайно высоких стен живой изгороди и приводящих в бешенство обратных переходов, но мы, парни из Бунт-Хауса, решили эту задачу в течение нашего первого месяца в академии. Еще в 1957 году в самом центре лабиринта была обнаружена отчлененная голова одного из хранителей академии. Студенты Вульф-Холла любят рассказывать истории об этом несчастном служащем, утверждая, что призрак его тела бродит по узким, заросшим дорожкам в поисках своей головы. Все эти истории — чушь собачья. Все знают, что это так, но даже в этом случае никто добровольно не входит в лабиринт в наши дни. Никто, кроме меня, Рэна и Пакса.

Я следую по пути, который выжжен в моем сознании, следуя заученному направлению, даже не обращая внимания, куда иду. И все это время думаю о Кэрри. Злюсь из-за Кэрри. Одержим Кэрри. Сгораю из-за Кэрри.

Девчонке следует держаться от меня подальше. Она должна прислушаться к слухам и сделать все возможное, чтобы избегать меня, как чумы, а не следовать за мной. Теперь та думает, что я гребаный героиновый наркоман. Еще парни собираются превратить ее жизнь в сущий ад, если я не смогу убедить их, что мне на нее наплевать, и…

— Она — яд. Если ты не скажешь ей отвалить, то ласковое слово на ухо от меня сможет убедить ее не приставать к тебе.

Резко останавливаюсь. Я на расстоянии шага от входа на поляну в центре лабиринта. Там есть беседка, где мы с парнями тусуемся, когда у нас есть свободное время между уроками, и неохота возвращаться домой. Небольшой зал с большим количеством окон и открытым камином, удобной затертой мебелью и удобными потрепанными книгами очень напоминает мне гостиную моей старой гувернантки в Ловетт-Хаусе. Проводя там время, я становлюсь неловко сентиментальным, но и непринужденным, вот почему я планировал провести там весь день. Но, похоже, кто-то уже опередил меня.

Тишину нарушает другой голос.

— Она безобидна. Я просто развлекался с ней раньше, — говорит Рэн скучающим тоном. Я бы узнал этот голос где угодно. — Знаешь, ты начинаешь говорить, как маленькая ревнивая сучка. А я думал, что мы просто убиваем время.

Другой голос снова говорит, такой знакомый, но такой неуместный, что мне требуется секунда, чтобы узнать его.

— Преуменьшай наши отношения, сколько хочешь. Тебе это нравится так же, как и мне. Давай. Отрицай. Я провел много времени, наблюдая, как ты разыгрываешь свои маленькие спектакли и теперь научился распознавать их. Если я перестану звонить тебе, — голос становится дразнящим, задыхающимся, заигрывающим, — ты все равно прибежишь.

Я отшатываюсь, как ошпаренный.

Что... это… за… хрень?

Нет, я что-то неправильно расслышал.

По другую сторону живой изгороди я слышу еще что-то, что заставляет меня отступить на шаг — звук расстегиваемой застежки-молнии.

— Видишь, — говорит тот же голос. — Тебе нравится смотреть, не так ли? Это тебя заводит. Тебе нравится смотреть, как я прикасаюсь к себе. Нравится смотреть, как я кончаю.

Я поворачиваюсь и возвращаюсь тем же путем, каким пришел. Когда удаляюсь от центра лабиринта, в замешательстве делая неправильный поворот за неправильным поворотом, ругаюсь себе под нос по совершенно другой причине. Не потому, что мой друг там флиртовал с парнем, когда я всегда предполагал, всегда знал, что он натурал…

...а потому, что мой друг там флиртовал с нашим учителем.

ГЛАВА 13

КЭРРИ

Кто-то находится в обсерватории. С моей кровати трудно не заметить теплое желтое свечение, исходящее из окон куполообразного строения вдалеке, — яркое, как пламя зажженной спички, горящей в море черноты. Кроме профессора Лейдекера, я единственный человек, у которого есть ключ от этого места. Следует ли мне встать и выяснить, что происходит? В астрономическом клубе на сегодняшний вечер ничего не было запланировано. Я отвечаю за график, так что уверена в этом.

Однако, чтобы добраться до обсерватории, придется пройти по крутой, скользкой тропинке, которая ведет вверх по склону холма позади Вульф-Холла, и подъем может быть очень опасным в темноте.

Полагаю, я должна убедиться, что в обсерваторию не вломились.

Ох.

Свет резко гаснет, погружая купол в темноту.

Ну это все решает.

Именно Олдермен рассказал мне о звездах. Меня ничто не интересовало, когда он впервые взял меня к себе. Он пытался учить меня математике, английскому и истории, но все, что меня волновало — это его рассказы о созвездиях. В конце концов ему удалось связать большинство предметов с астрономией, и именно так я узнала, что люблю математику. Не просто люблю, а действительно очень хороша в ней. Достаточно хороша, чтобы получить стипендию в любой частной школе в Северной Америке. Однако Олдермен выбрал академию Вульф-Холл. Сказал, что здесь мне будет безопаснее. Мужчина заплатил за мое полное обучение вперед, и я не стала спорить. Я была просто счастлива, что он вообще позволил мне поехать куда-либо, принимая во внимание, что академия находится в глуши.

В тишине, на другой стороне моей крошечной комнаты тихо тикают часы, отмечая секунды и минуты, которые я должна использовать для сна. Но сон не приходит. Все, о чем могу думать — это воображаемая игла, торчащая из руки Дэша, и я никак не могу переварить это. Весь его талант, так тщательно скрываемый, пропадет даром. Мысль о том, что никогда больше не услышу, как он играет каждую субботнюю ночь, ошеломляет до паники. Я лично видела, на что способен этот наркотик, и это отвратительно.

Многое произошло за долю секунды, когда Дэш рассмеялся и сказал, что попробует все, что угодно, если это сделает его жизнь более сносной. Я словно снова оказалась в той грязной гостиной, мое тело было обнажено, а Кевин готовил для меня шприц. И я была живым пламенем страха, и вонзала иглу ему в глаз.

Я была не я.

Я была Ханной Роуз Эшфорд и боялась за свою жизнь.

Переворачиваюсь на бок, потирая пальцами глаза. Я измождена, но сейчас нет ни малейшего шанса впасть в бессознательное состояние. Потому что слишком взвинчена. Призраки прошлого прячутся в тени моей комнаты, намереваясь преследовать меня до восхода солнца. И в любом случае, если я засну, мне будут сниться сны, а сны имеют неприятную привычку превращаться в кошмары. Я никогда не умела вытаскивать себя из них. Я…

Снаружи доносится звук.

Из коридора.

Тихий шуршащий звук и жуткий скрип.

Мне выделили эту комнату почти на два года. В этом коридоре нет ни одной половицы, с которой я не была бы знакома. И половица, которая скрипнула, находится прямо за дверью моей спальни. Мой пульс учащается, хотя для этого нет оснований. Каждый вечер кто-то встает, чтобы воспользоваться ванными комнатами в конце коридора. Это обычное дело для других девушек на моем этаже, которые передвигаются по ночам. Но... сейчас все по-другому. Это не полусонный глухой стук кого-то, кто слепо пробирается в темноте, чтобы пойти в ванную, или торопливые шаги одного из студентов Вульф-Холла, крадущегося в чью-то комнату, чтобы посмотреть Netflix после комендантского часа.

Это… подкрадывание.

Охота.

Кто-то стоит в коридоре, отбрасывая свою длинную тень под дверью моей спальни…

Тук, тук, тук.

Стук тихий — такой тихий, что я едва слышу его.

«Господи Иисусе, что, черт возьми, со мной не так? Почему мое сердце вдруг учащенно забилось? Здесь я в безопасности. Меня окружают люди. Если закричу, десять других девушек в одно мгновение вылетят из своих комнат».

— Уже три часа ночи, — шиплю в сторону двери. — Поговорим утром, Прес.

Но этот был стук не Пресли. И не Мары. Ни у одной из них стук не такой вкрадчивый, и у нас есть свой собственный фирменный сигнал. Я бы сразу поняла, если бы это был кто-то из них, а это не так.

Тяжелая тишина звенит в моих ушах, пока часы отсчитывают еще несколько секунд. Затем раздается голос по ту сторону двери.

— Не заставляй меня вскрывать замок, Мендоса.

Холодная волна тревоги проносится от кончиков пальцев на ногах вверх, ударяя по внутренней части моей головы, заставляя комнату пошатнуться. Это он. Каким-то образом, без каких-либо обоснований, я поняла это в тот момент, когда услышала этот скрип. Сбрасываю одеяло и крадусь к двери, прислонившись к дереву, словно боясь, что он может попытаться проникнуть сквозь эту чертову штуку.

— Какого хрена ты делаешь? — шиплю я. — Тебя исключат из школы. Ты должен быть у себя дома.

— Открой дверь, Карина.

В его голосе слышится предостережение. Он будет совершенно счастлив выполнить свою угрозу вскрыть замок на моей двери, и что тогда? В любом случае Дэш не только будет в моей комнате, но и разозлится.

Приоткрываю дверь, стреляя взглядом-кинжалом в неясную фигуру, маячащую с другой стороны. Моим глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к полумраку коридора, но, когда зрение фокусируется, я действительно жалею об этом. Дэш весь мокрый — я даже не знала, что идет дождь — и цвет его волос превратился из блестящего пепла в обожженный мед. Под глазами темные тени, похожие на синяки. Он одет в тонкую футболку, которая прилипла к его груди. Она серого цвета, такого темного и влажного, что кажется почти черной на нем. Низ его джинсов подвернут, но они все равно покрыты грязью и сосновыми иглами, что говорит о том, что парень шел по грунтовой пожарной дороге в академию от Бунт-Хауса, а не по главной асфальтированной подъездной дорожке. Его челюсть двигается, глаза суровые и пронзительные, когда он оглядывает меня с ног до головы.

На мне слишком большая ночная рубашка и никакого чертового лифчика. Фантастически. Мои соски торчат под тканью, очень, очень заметные в холодном воздухе коридора.

— И? — спрашивает он, раздувая ноздри.

Я смеюсь себе под нос, хотя звук далеко не счастливый.

— И? Что «и»? Какого черта ты делаешь? Я спала.

Дэш ухмыляется, глядя на свои грязные кроссовки (где, черт возьми, его туфли?), склонив голову набок. Разряд электрической энергии бьет меня прямо в грудь. У меня странно перехватывает дыхание, когда я вижу, как в уголках его глаз собираются морщинки.

— Нет, не спала. Ты лежала в своей постели, уставившись в потолок, отказываясь прикасаться к себе, даже если хочешь...

Самоуверенный английский ублюдок. Какая наглость с его стороны.

— О, и, полагаю, я собиралась трогать себя, думая о вас, не так ли, лорд Ловетт?

Его улыбка немного тускнеет, как будто поворачивают выключатель, но только на секунду. Через секунду она возвращается в полную силу. Парень прислоняется к дверному косяку.

— Не кори себя за это. Ты всего лишь человек.

Я могла бы ударить его. Никогда раньше никого не била, но могу представить, как хорошо было бы сжать руку в кулак и двинуть им в четко очерченную линию подбородка этого самодовольного ублюдка. Откуда у него, черт возьми, такое высокое мнение о себе? Просто с ума сойти!

— Иди домой, Дэш. Сейчас не самое подходящее время для светского визита.

— На самом деле я бы сказал, что сейчас идеальное время.

От него пахнет алкоголем. Крепким. Кажется, виски. Парни никогда не осмеливаются подниматься в женское крыло. Слишком легко попасться, и последствия ужасны. Дэш, должно быть, вдрызг пьян, чтобы даже подумать о таком опрометчивом поведении.

— Почему бы тебе не вернуться, когда проспишься? — говорю ему. — Я не в настроении сражаться с тобой…

— У меня был действительно странный гребаный день. Я немного выпил. Подай на меня в суд. И... вот я подумал, что ты захочешь схватиться за мое копье. — Он надувает губы.

Ненавижу, когда мои щеки краснеют.

— Слушай. Это мило, но я злюсь на тебя, помнишь? Ты был…

— Чертовым идиотом. — Он кивает, словно моментом протрезвев. — Да. Об этом. Я просто… — Его щеки раздуваются, глаза округляются. Парень пожимает плечами. — Эм... — Парень с трудом подыскивает дополнительные слова, что странно. Я никогда не видела, чтобы Дэш не знал, что сказать. Он всегда тщательно проверяет и говорит то, что собирается сказать, еще до того, как откроет рот, так что эта... взволнованная его версия необычна.

Мне неудобно, что ему вдруг стало так неловко.

— Ты пытаешься извиниться или что-то в этом роде?

Он фыркает.

— Вряд ли. Просто подумал, что ты заслуживаешь лучшего объяснения. Теперь, когда я уже не так зол, знаешь ли.

Я складываю руки на груди, а затем сразу же опускаю, когда понимаю, что привлекаю ненужное внимание к своим возбужденным соскам. Дэш Ловетт не джентльмен. Если бы это было так, он бы не пялился на мои сиськи сквозь тонкую ночную рубашку, и не ухмылялся бы, как полный ублюдок, прямо сейчас.

— Ты разозлился, потому что я застала тебя пьющим водку, — говорю сквозь стиснутые зубы. — И нападать на меня было лучше, чем признаться, что ты вел себя как мудак.

Дэш упирается рукой о дверной косяк над головой. Я стараюсь не замечать, что кончики его пальцев находятся всего в паре дюймов от моей щеки и что с них капает вода на половицы. Я видела, какую магию он может творить этими пальцами. Слышала его музыку во сне. Глядя на него сейчас, трудно представить, что парень был способен создать нечто-то настолько прекрасное. Похоже, все, чего он хочет — уничтожить. Его глаза ярко блестят, когда Дэш смотрит на меня. И боже, я чувствую его взгляд. У меня мурашки бегут по коже. И внезапно, мне становится чертовски больно под его взглядом.

Динозавры не могли предотвратить свою безвременную кончину. Тот метеорит должен был упасть на Землю, несмотря ни на что. Звезды не могут удержаться от того, чтобы не сгореть. Каждый свет в небе в конце концов исчезнет и умрет. Это неизбежность, которая не может и не будет остановлена. Мое положение столь же беспомощно, когда я обнаруживаю, что падаю, кувыркаясь в гигантскую зияющую дыру в земле с надписью: «Осторожно: этот путь ведет к разбитому сердцу».

Дэшил издает ровный, слышимый вздох, и его тепло скользит по коже у основания моей шеи — воздух, который был внутри него, прикасается и ласкает меня. Святой, бл*дь, Христос, я обречена.

— Не знал, что ты разбираешься в психологии, — бормочет он.

— А я и не разбираюсь.

Парень улыбается до такой степени, что на его правой щеке появляется ямочка, шокирующая меня до чертиков. У Дэшила Ловетта ямочка на щеке. Благословенная ямочка на щеке? Как может судьба быть такой жестокой?

— Ты, кажется, много знаешь о моих мотивах для человека, который не разбирается в психологии. — Он втягивает нижнюю губу в рот, затем медленно отпускает ее.

Я ловлю, как мелькает кончик его языка, и меня тащит обратно к капоту машины Пакса, к его губам, обрушивающимся на мои, его языку, исследующему мой рот, его рукам в моих волосах и моему сердцу бешено колотящемуся о грудную клетку.

«Он такой же, как Джейсон. Как Кевин. Он употребляет. Ты никогда ничего не будешь значить для него».

Предупреждающий голос в моей голове прав. Если Дэш вводит этот яд в свое тело, значит, он сам и есть яд. Я впиваюсь ногтями в дверной косяк, изо всех сил стараясь придать своему голосу хоть какую-то властность.

— Тебе нужно домой, Дэш.

— А что, если я злился на тебя, потому что чувствовал себя глупо? — выпаливает он. — Послушай, я знаю, о чем ты думаешь.

Это уже интересно.

— И о чем же?

— Что я наркоман. — Он говорит это так легко, как будто слово «наркоман» — не проблемное слово, а я содрогаюсь от него.

— Хочешь сказать, что это не так?

Парень моргает. Упирается бедром в дверной косяк, перенося свой вес. Он смотрит мне в глаза, действительно смотрит в них, а потом говорит:

— Не так, как ты думаешь. Я никогда не прикасаюсь к действительно тяжелым вещам. У меня много пороков, но ничего серьезного. Я не трахаюсь с дерьмом, которое в конечном итоге трахнет меня в ответ.

— Значит, ты солгал?

— Приукрасил правду, — возражает он. — Я был зол.

И я должна ему поверить? Наркоманы склонны лгать. Они очень хороши в этом. Джейсон мог бы убедить мою маму, что небо почти все дни недели зеленое. Стоя там, перед теми надгробиями, я поверила Дэшу. Если бы я потратила какое-то значительное количество времени на то, чтобы сложить все причины, по которым мне не следует верить ему сейчас, но тогда бы стояла в дверном проеме до рассвета. Но... негодование наполняет мои вены, когда делаю шаг назад, открывая дверь в свою комнату немного шире. Глаза Дэшила слегка расширяются — очевидно, он не ожидал, что я поверю ему на слово.

Я выгибаю бровь, глядя на него.

— Что? Ты хочешь, чтобы я в четвертый раз велела тебе идти домой? — В идеальном мире парень бы развернулся, прошел по коридору и вышел из академии. Он бы ушел и не оглядывался.

— Я могу войти?

Олдермен сдерет с меня шкуру за это, если узнает.

— Да. Можешь войти. На минутку. — Я подчеркиваю последнюю часть.

Дэш не признает ограничения по времени, которое я установила для нашей полуночной встречи. Он входит в мою крошечную комнатку, словно в бальный зал большого поместья, высоко подняв голову, надменно сжав челюсти, как будто готов встретиться лицом к лицу с элитой Восточного побережья.

Титулованная, богатая, самоуверенная энергия, исходящая от него, когда Дэшил осматривает мою скромную, жалкую спальню, заставляет меня захотеть нырнуть под одеяло и исчезнуть. Но он, кажется, не замечает, как мне неловко. Дэш указывает на край моей кровати, подняв обе брови. Его волосы все еще мокрые, зачесанные назад, но теперь пара длинных, грязных светлых прядей упала ему на лицо.

— Не возражаешь, если я?..

Так вежливо. Ха! Хорошая шутка.

Он делает то, что хочет. Говорит, что хочет. Берет то, что хочет. Какая разница, если я откажу в его просьбе? Он все равно сделал бы это с плутовской ухмылкой на лице, поэтому Дэшил Ловетт за свою жизнь нечасто слышал слово «нет».

Натянуто улыбаюсь ему, пытаясь справиться со своими эмоциями. В какой-то момент меня потрясает тот факт, что парень, которым я была так одержима с тех пор, как появилась в Маунтин-Лейкс, сидит на краю моей кровати. В следующее мгновение я изо всех сил желаю, чтобы он встал и ушел. Никогда еще не была в таком противоречии. Даже когда Олдермен сказал мне, что Джейсон умер от передозировки, а моя мать, наконец, освободилась от этого больного ублюдка. Мой спаситель осторожно подошел ко мне с информацией, гадая, не захочу ли я вернуться в Гроув-Хилл, задавая вопрос с напряженными плечами, боясь того, каков будет мой ответ. Признаюсь, что этот ответ доставил мне неприятности.

Не потому, что я хотела вернуться к матери. То, что меня подобрал Олдермен, стало лучшим, что со мной когда-либо случалось. Но было и чувство вины. Олдермен называет это «виной выжившего». Я убралась из Гроув-Хилла ко всем чертям и никогда не оглядывалась назад. Моей матери не так повезло. В то время как мне выпал шанс стать новым человеком с многообещающим, светлым будущим, моя мама застряла в том доме с Джейсоном, избиваемая до синяков, работающая до изнеможения, чтобы накормить множество пристрастий своего дерьмового парня. Но она оставила меня с ним. Мама знала, что он хочет со мной сделать, и все равно оставляла меня с ним каждую ночь, когда могла бы взять меня с собой на работу. Ведь та всегда так делала, пока не появился Джейсон.

Дэшил устраивается на моем пуховом одеяле, прислоняется спиной к стене, оглядывает комнату, и я борюсь с желанием громко рассмеяться. Он здесь так неуместен. Парень рассматривает все мои книги и одежду, которую я забыла сложить перед сном, перекинутую через спинку стула за письменным столом, телескоп на подставке в углу и полароидные фотографии, прикрепленные к стене рядом с моими звездными картами…

— У тебя много вещей для такого маленького пространства.

— Прости. Должна ли я выбросить несколько вещей? Освободить место для твоего эго?

Дэш улыбается, но улыбка не доходит до его глаз.

— Просто наблюдение. Не нужно огрызаться. Мы никогда не будем вести вежливый разговор, если ты будешь оскорблять меня каждый раз, когда открываешь рот.

— И почему мы снова пытаемся вести вежливый разговор? Потому что, по-моему, совершенно ясно выразилась сегодня днем. Я не хочу иметь ничего общего с парнем, который... — Я чуть не падаю замертво, когда Дэш хватается за нижнюю часть своей влажной футболки и стягивает ее через голову. И теряю ход своих мыслей. — Э-э... извини… что... Ох! Эм... нет... нет, надень ее обратно. Немедленно надень ее обратно.

В Вульф-Холл отсутствует строгий дресс-код, но администрация академии настаивает на том, чтобы ее студенты всегда носили одежду. Я видела Дэша в боксерах в больнице, но была слишком ошеломлена всей этой кровью, чтобы разглядывать его. Теперь же я могу рассмотреть тело парня. Его грудь сплошные мышцы, кожа теплого золотистого цвета. Стараюсь не позволять своему взгляду опускаться вниз, но вскоре он перемещается с ключиц парня на грудные мышцы, беспомощно скользя по его прессу, прямо к…

«О боже мой. О, мой добрый гребаный бог, я только что посмотрела прямо на его член».

Смех наполняет мою маленькую спальню.

— Все в порядке, Мендоса? Кажешься немного взволнованной.

Да как он смеет быть таким самодовольным. В моей спальне. Он появляется здесь посреди ночи, промокший насквозь, чертовски дерзкий, устраивается поудобнее, а потом снимает футболку? Серьезно, в какой реальности я живу? Откидываю голову назад так сильно, насколько это физически возможно, уставившись в потолок.

— Просто оденься, Дэш. Я не шучу. Ты... Подожди! Какого черта ты делаешь?

Я скажу вам, что он делает. Парень поднимается на ноги. Стоит всего в нескольких сантиметрах от меня, расстегивает джинсы и стягивает их вниз.

— Стой, стой, стой! Ты не можешь просто появиться на моем пороге, раздеться и ожидать, что я просто… — Я запинаюсь и слегка взмахиваю руками. Должно быть, выгляжу как идиотка, открывая и закрывая рот, но, очевидно, я не очень хорошо справляюсь с тем, что происходит.

Подтянутые ноги.

Обтягивающие черные боксеры.

Слишком обтягивающие.

Я вижу очертания его барахла сквозь ткань и не могу перестать смотреть.

«Господи, Карина, прекрати, бл*дь, пялиться!»

— Что? — безжалостно хихикает Дэш, наступая на скомканную материю у своих ног и вылезая из штанов. — Ожидаю, что ты просто... что?

— Пересплю с тобой, — шиплю я. — Просто позволю тебе пихнуть в меня.

При этих словах Дэшил падает обратно на кровать, подавив приступ смеха.

— Не волнуйся. Я не планирую пихать в тебя.

Качаюсь на носках, борясь с желанием распахнуть дверь своей спальни и выскочить из здания под дождь. Уровень моего смущения растет с каждой секундой. И достигает уровня «Оставь меня здесь умирать», когда парень приходит в себя достаточно, чтобы сесть и посмотреть на меня.

— Черт возьми, девочка. Ты меня убиваешь.

Убиваю его? Как будто перспектива того, что он переспит со мной, настолько забавна и невероятна, что само упоминание об этом заставляет его смеяться до смерти.

Фу, как грубо!

Пытаясь скрыть свое смущение, я подхожу ближе и тыкаю его в грудь указательным пальцем.

— Тогда объяснись, или я вызову дежурного по этажу.

— Кристи? — Дэшил вытирает глаза. — Ты собираешься привести сюда Кристи Дейдрик? Она самый религиозный человек, которого я когда-либо встречал, а я ходил в католическую школу до того, как приехал сюда. Монахини и все такое. Она исключит нас обоих, поверь мне. Я знаю это по собственному опыту. — Однако Дэш, должно быть, видит, как растет мой гнев, потому что протягивает руку, закатывая глаза. — Хорошо. Успокойся, милая. Я просто показываю тебе кое-что. Смотри. — Парень поворачивает руки ладонями вверх и вытягивает их, дергая головой вниз. В частности, на сгибы локтей. — Никаких следов от уколов. Ни одного, — говорит он, бросая на меня взгляд «я же тебе говорил».

— Это ничего не значит.

— Как ты думаешь, почему я стою здесь в нижнем белье? Ты не найдешь следов на моем теле, милая. Давай, попробуй найти хоть одну отметину от иглы.

Итак... он солгал. Для меня это не должно иметь значения. Если парень хочет покончить с собой с помощью тяжелых наркотиков, то это его дело. Так почему же тогда я испытываю такое облегчение?

Дэш переворачивает руки.

— На тыльной стороне ладоней ничего нет. Между пальцами тоже. Ни на ногах, ни на ступнях. — Он показывает мне каждую конечность, и, как подозрительная, сбитая с толку дура, я смотрю, чтобы убедиться, что тот говорит правду. На нем нет никаких отметин. Ни одного места укола.

— Чего ты надеешься добиться, придя сюда и показав мне это? — шепчу я. — Какой в этом смысл?

Дэш задумывается. Или, во всяком случае, молчит, уставившись в пол, прижимая кончик языка к припухлости нижней губы. Через некоторое время он говорит:

— Людям нравится верить во всякое дерьмо обо мне, Карина. Большую часть времени мне на это наплевать. Но ты? Я не мог смириться с тем, что ты поверила в эту чушь.

Он берет свои джинсы и стряхивает их. Я смотрю, как парень медленно надевает их, кусая щеку изнутри. Только когда Дэш засовывает руки в мокрую футболку, я позволяю себе заговорить.

— Так, значит, это все? Ты убедил меня, что не наркоман. Теперь уходишь? И будешь снова игнорировать меня и притворяться, что меня не существует?

Дэшил проводит руками по волосам, которые немного суше, чем когда он впервые вошел в мою комнату, но все еще достаточно влажные, чтобы пряди слиплись.

— А какая альтернатива? Узнать друг друга получше? Поделиться всеми нашими самыми глубокими, самыми темными секретами? Ты что, хочешь встречаться со мной, Карина Мендоса? — Он холодно смеется. — Мы уже проходили через это. Я не могу ни с кем встречаться. Я лишь трахаюсь, вызываю ненависть и еще много чего... но ты не хочешь встречаться со мной, Кэрри. Поверь мне.

— И ты так хорошо меня знаешь? — Я киплю от гнева, моя кровь бурлит в венах, ненавидя тот факт, что это болезненное, жалкое чувство разочарования переполняет мой желудок. Он снова отвергает меня. — Не говори мне, чего я хочу и чего не хочу, придурок. Ты ни хрена обо мне не знаешь. Если я тебе не интересна, то наберись смелости сказать это четко и ясно. Вместо того, чтобы танцевать вокруг и отступать в сторону, и... и быть таким чертовым англичанином.

— Большинство людей находят дух Англии очаровательным.

— Ну, не я. Это раздражает. Ты всегда обходишь стороной все, что хочешь сказать. В разговоре с тобой никогда нельзя провести прямую линию из пункта А в пункт Б…

— Прямые линии скучны. Где самое интересное в прямых линиях?

— ...приходится блуждать и выбирать самый длинный, самый малоизвестный маршрут из всех возможных. И вдобавок ко всему, ты настолько неясен в своих мотивах или целях, что невозможно сразу понять…

— Я не могу быть прямолинейным, как остальные. Я пытался. Это причиняет мне физическую боль. Но ладно. Если ты настаиваешь, я попробую. — Дэш выпрямляется во весь рост, хрустит пальцами и смотрит на меня сверху вниз, его глаза полны ледяного пламени. — Я бы трахнул тебя, милая. Но потом, вероятно, никогда больше не заговорил бы с тобой. И ты бы возненавидела меня. А мне было бы все равно, что только заставило бы тебя ненавидеть меня еще больше. Выпускной в конце концов пройдет, и я произнесу какую-нибудь речь. Ты будешь сидеть в своем кресле во втором ряду, и тебя будет переполнять жгучая ненависть ко мне. А я... я ничего этого не замечу. Ни черта не почувствую. Мне будет все равно. Будет чудом, если я вообще вспомню о твоем существовании.

Он замолкает.

— Итак, как я уже сказал. Тебе лучше забыть обо мне, милая. Как только ты кончишь на мой член, я перейду к следующей хорошенькой девушке с приличного размера сиськами, и на этом все. Ты ничего не услышишь от меня. Не будет никаких сообщений. Мы не пойдем рука об руку по коридорам этой помойки. Я погублю тебя. Стану той уродливой раной в памяти, которая никогда не затянется, гноящаяся и отравляющая все будущие отношения, которые у тебя когда-либо будут, потому что я сделаю невозможным для тебя доверять всем мужчинам. А потом я вернусь в Англию, буду сидеть на своей испорченной заднице, перечитывать классику и трахать домработниц, потому что мне больше нечем заняться. Не думая о тебе… — Он подходит ближе, протягивает руку, берет прядь моих распущенных волос и задумчиво наматывает ее на палец. — Не помня о тебе. Не заботясь о том, что я причинил тебе боль. — Дэш делает паузу, и именно тогда я, наконец, достигаю своего самого низкого и самого презренного состояния. Потому что его слова ранят больше, чем острый край лезвия бритвы — я никогда не чувствовала себя так ужасно, как сейчас — но все же прижимаюсь к нему. Все еще жажду его прикосновений. У меня все еще кружится голова от его близости и от того факта, что чувствую запах ночи и дождя на его теплой коже. И несмотря на то, как сильно ненавижу себя за это, я все еще чертовски хочу его.

Он подходит на дюйм ближе. Еще ближе. Боже, его губы так близко к моим, что Дэш мог бы поцеловать меня. Это не займет много времени. Всего пара миллиметров.

— Дело не в том, чтобы знать тебя или чего ты хочешь, Кэрри, — шепчет он. — Я знаю себя. Я плохая новость для всех, дорогая. Не думай, что ты особенная.

Тревожный жар обжигает мне горло, глаза щиплет от собравшихся слез. Наконец-то я осознаю, насколько слаба, и собираю воедино кусочки самоуважения. Отступив назад, отвожу от него взгляд, заставляя себя сглотнуть.

— Убирайся. Я серьезно. Тебе пора уходить.

Слышу его приглушенный смех. К счастью, я спасаю себя от того, чтобы увидеть губительную ухмылку, которая, несомненно, появилась на его губах.

— Умница, девочка. В этот раз ты меня убедила. — Парень подходит к двери и открывает ее, но не уходит сразу. Конечно, он должен сделать последний прощальный щелчок по носу. — Прости, если я не поздороваюсь в следующий раз, когда наши пути пересекутся.

— Я должна быть расстроена этим? — шиплю я. — Ты ведешь себя так, будто только что разрушил мою жизнь. Мне не хочется тебя огорчать, но я пережила гораздо худшее, чем ты, Дэшил Ловетт.

— О, милая, — напевает он. — Ты ошибаешься. Нет ничего хуже меня.

Дверь с тихим щелчком закрывается за ним.

ГЛАВА 14

ДЭШ

«Да. Теперь ты это понимаешь. Я — мудак. Первоклассный гребаный кусок дерьма, разбивающий сердца, чертовски грубый, злобный долбаный мудак».

Я думаю об этом, сидя на английском следующим утром, изображая такое скучающее и надменное выражение, что даже Рэн, развалившийся на кожаном диване под окном, бросает на меня насмешливый взгляд «Кто насрал в твои кукурузные хлопья?».

Я чувствую себя грязным. В данный момент нельзя называть меня мужчиной, это слишком великодушный титул. Я голем, созданный из пылающих мешков с дерьмом и мусором. В другом конце комнаты Карина сидит рядом с Марой Бэнкрофт. Я чувствую, как она пульсирует от смущения и гнева — ее настроение порождает жар, который можно почувствовать даже с другой стороны логова Фитца. Он покрывает мою кожу волдырями, вызывает радиационное отравление, опаляет нервные окончания, и все же, похоже, больше никто не страдает от него. Никто, кажется, даже не замечает.

Девушка не смотрела на меня с тех пор, как вошла в комнату и бросила сумку у своих ног. Как и обещал ей вчера вечером, я тоже не смотрю на нее. Не напрямую. Тем не менее, скрытно наблюдаю за ней краем глаза. Мой взгляд блуждает по комнате, перескакивая с белой доски в передней части класса на потолок, в окно, но единственное, на чем я могу сосредоточиться — это девушка в ярко-фиолетовых джинсах на другой стороне комнаты.

Скоро мне придется трахнуть случайную незнакомку в «Косгроув», чтобы убедить своих друзей, что мне наплевать на Карину. Хотя это не так. Реально, черт возьми. Я не могу перестать думать о ней. Не могу перестать злиться на ее любопытную задницу. Не могу перестать думать о том, какая она чертовски милая, когда злится. Я бы заплатил кому-нибудь хорошие деньги, если бы они могли подсказать мне, как выкинуть из головы образ ее тугих маленьких сосков, торчащих из-под футболки. Это было бы чертовски здорово.

Я не могу ею интересоваться. Просто не могу. Поэтому притворяюсь.

Моя незаинтересованность требует, чтобы я был убедителен. Я зеваю. Тыкаю кончиком шариковой ручки в блокнот. Вытягиваю ноги, скрещиваю их в лодыжках и не смотрю на Карину Мендоса.

Фитц все еще болтает о графе Монте-Кристо, и я отключаюсь. Когда улучаю минутку, возвращаясь в реальность, не могу не нарисовать картину того, что происходило между моим другом и тем ублюдком в лабиринте на днях. И мои внутренности скручиваются в узлы. Моя неприязнь к Фитцу, которая раньше, возможно, была немного необоснованной, теперь кажется совершенно оправданной. Слишком гладкий. Слишком отполированный. Слишком чертовски крутой. Он учитель английского в академии для избалованных богатых детей, черт возьми, и ходит по этому месту, как будто написал «Над пропастью во ржи». Фитц нихера не крутой. Он — гребаная крыса, а я не люблю гребаных крыс.

Если он сделает что-нибудь, чтобы испортить отношения с Рэном, и я имею в виду все, что негативно повлияет на моего друга, я уничтожу его.

Рэн никогда не выбирал безопасных решений. Он чертовски умен, но это часто не подразумевает осторожность. Я мог бы задушить этого тупого ублюдка, правда. Если Рэн хочет устроить незаконное свидание с преподавателем Вульф-Холла, то мог бы выбрать буквально любого другого и сделать лучший выбор. Например, мисс Нейсмит из отдела информационных технологий. У нее в заднице палка, засунутая по самое горло, но опять же, это прекрасная гребаная задница. Он мог бы вдоволь повеселиться с ней.

И если все это было больше связано с экспериментами с мужчинами, тогда ладно. У меня нет никаких проблем с этим. Но что не так с Сэмом Левитаном? Левитан — заведующий кафедрой математики. Намного горячее, чем Фитц. Женская половина Вульф-Холла постоянно писает кипятком и стонет по поводу того, что Левитан на самом деле гей, и ни у кого из них нет с ним шансов.

Фитц обычно встречается с женщинами. Или, лучше сказать, девушками. Общеизвестно, что он все время трахал старшеклассниц в беседке, когда мы были первокурсниками. Эта странная связь между этим мудаком и Рэном так неожиданна и маловероятна, что что-то в этом просто не так.

В середине урока Фитц замечает, что я уставился на него, и, прищурившись, поправляет очки на носу.

— Простите, у меня что-то на лице, лорд Ловетт? Ты уже довольно давно сверлишь дыры в моем черепе.

«О-о-о, посмотри на себя, ты такой наблюдательный и все такое».

Рэн, который последние тридцать минут притворялся спящим, приоткрывает один глаз и смотрит на меня. Все смотрят на меня. Все, кроме Карины, которая не сводит глаз с двери, как будто мечтает о побеге.

— Тебе не нравится, когда я не обращаю на тебя внимания. Не нравится, когда уделяю слишком много внимания. Тебе просто не угодишь, Уэсли.

— Ну что ж… — Фитц ухмыляется. — Поскольку мы так старательно используем правильные имена друг друга в этом классе, «доктор Фитцпатрик» думаю было бы более уместно. На самом деле ученику не подобает называть меня по имени.

Моя очередь усмехнуться.

— И нам бы не хотелось, чтобы сейчас между учеником и учителем возникла какая-то неуместность, не так ли?

Рэн закрывает глаз, который открыл, и снова закрывает лицо рукой. Его совершенно не трогает моя маленькая раскопка. С другой стороны, у Фитца не такое бесстрастное лицо, как у моего друга. Его щеки краснеют. Он проводит рукой по волосам, что может показаться небрежным для остальной части класса, но выглядит чертовски взволнованным для меня.

— Давай просто продолжим занятие, хорошо? Поскольку вы так увлечены моим сегодняшним уроком, лорд Ловетт, почему бы вам не подойти сюда и не поиграть в небольшую игру. Расскажи нам о графе Монте-Кристо. Думаю, нам следует немного поспорить.

«Неправильный выбор слов. Ты не хочешь играть со мной ни в какие игры».

Большинство моих одноклассников стали бы спорить о том, что им поручили это задание, но я не подаю виду. Встаю и направляюсь в начало класса, одаривая Фитца холодной, отстраненной улыбкой, становясь рядом с ним. Когда мы все сидим на удобных диванах или в изъеденных молью креслах с откидной спинкой, Фитцу, должно быть, так легко чувствовать, что он контролирует ситуацию. При росте в шесть футов он, должно быть, чувствует себя гигантом, возвышаясь над всеми нами. Ну, сейчас я стою рядом с ним, и у него ни хрена не осталось преимущества.

«Может, я и вдвое моложе тебя, но во мне шесть футов три дюйма, ублюдок, и я определенно накаченнее тебя».

Фитц прочищает горло. Подходит к своему столу и садится на его край, сложив руки перед собой с выжидающим выражением на лице.

— Ну? У тебя есть тема для дебатов? Ты вообще читал эту книгу, Дэш, или... ты просто стоишь здесь и тратишь время впустую?

О, выпускаем когти, не так ли? Бедняге не нравится, что я доставляю ему неприятности. Скорее всего он боится того, что, по его мнению, я знаю, и пытается заставить меня вести себя прилично. Ну, я не из тех, кого можно запугать. Может быть, пришло время Уэсли Фитцпатрику понять это.

Смотрю на него сверху вниз и в уголках моего рта появляется легкая улыбка.

— Хочешь тему для дебатов? Как насчет концепции неизбежности в книге? Я думаю, что враги Эдмона неизбежно в конце концов станут жертвами его гнева. До того как Эдмона заперли в этой камере, он был рассеян. Но как только оказался в ловушке, ему не оставалось ничего лучшего, как планировать свою месть. Обстоятельства были таковы, что не оставалось ничего лучшего, как сосредоточиться на этом отчаянном порыве. «Только несчастье раскрывает тайные богатства человеческого ума, — цитирую я. — Для того чтобы взорвать порох, его надо сжать. Тюрьма сосредоточила все мои способности, рассеянные в разных направлениях. Они столкнулись на узком пространстве, а вы знаете, из столкновений рождается электричество, из электричества молния, из молнии — свет». — Я пригвождаю его ледяным взглядом. — Мне продолжать?

Фитц массирует пальцами висок, смеясь с излишним энтузиазмом.

— Ну, черт возьми. Очень впечатляет. Мне следовало бы знать лучше, чем бросать вызов человеку твоего воспитания о знании классики. Ты ведь выучил наизусть все произведения Александра Дюма еще до того, как тебе исполнилось шесть лет, не так ли? — Он качает головой, все еще ухмыляясь, как идиот. — Мне действительно жаль тебя. У тебя, наверное, было немного друзей в детстве, а?

«Ух. Агрессия? Опрометчиво, чувак. Очень опрометчиво».

Я показываю ему зубы.

— Думаю, да. Наверное, именно поэтому мои друзья так важны для меня сейчас. И я буду отчаянно защищать их.

Мои угрозы уже даже не завуалированы. Я выбрал эту цитату из «Графа Монте-Кристо» по определенной причине. Раньше мое внимание не было сосредоточено. Я не был сосредоточен на нем, но теперь, когда это так, потребуется лишь малейший толчок, чтобы подтолкнуть меня к действию. «Из столкновений рождается электричество, из электричества молния, из молнии — свет». Его действия будут иметь последствия, и я — последствие, с которым Фитц не захочет иметь дело.

— Боже, Ловетт, какого черта ты делаешь? — Необычайно крикливая Мара Бэнкрофт, сидит на диване с цветочным принтом рядом с Кариной. — Ты задал нам тему. Садись уже. Никто из нас не подписывался на твой душещипательный момент: «Боже мой, я так люблю своих друзей».

Фальшивый английский акцент, которым она попугайничает, оскорбителен. Во-первых, это акцент «кокни»⁷, который совсем не похож на классический британский акцент, который отец вдолбил в меня с детства. Судя по пародии Мары, она не знает разницы между дальним членом королевской семьи и статистом в актерском составе гребаного «Оливера». Раньше я никогда не задумывался о ее существовании, но сейчас... очень быстро решаю, что не стал бы мочиться на нее, даже если бы она была в огне.

— Почему бы тебе не трахнуть себя зараженным гепатитом дилдо, Бэнкрофт? — четко произношу я, чтобы убедиться, что она понимает меня сквозь мой гребаный английский акцент.

Весь ад вырывается на свободу. У Мары отвисает челюсть. Она прижимает руку к груди, на лице появляется шокированное выражение, и девушки, сидящие в первом ряду, начинают визжать.

— О боже мой! Фитц! Ты не можешь позволить ему так говорить! Боже мой!

За этим следуют еще: «О, боже!». Потом в дополнение парочка: «Это сексуальное домогательство!» и «Что за отвратительные слова!». Парни просто смеются и толкают друг друга локтями, кричат и швыряют в Мару скомканные бумажки.

Рэн теперь сидит, небрежно сцепив руки за головой, как будто развалился в шезлонге на пляже, ожидая, когда наконец подалут «Пина-Коладу», которую заказал пять минут назад. На его лице появляется крошечная веселая ухмылка. Ликование же Пакса более открыто. Он лежит на полу, наставив на меня пальцы-пистолеты, как будто я только что сделал весь его чертов год.

— Жестко, Ловетт. Чертовски жестко!

— Да, это было чертовски невоспитанно. — Фитц драматично вздыхает. — Хорошо, ваша светлость. Я либеральный парень большую часть времени, но это было уже чересчур. Ты должен извиниться перед Марой.

— Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь.

Фитц выглядит удивленным.

— Никаких извинений?

Я качаю головой.

— Нет.

— Тогда ладно. — Он обходит стол с другой стороны и достает из верхнего ящика стола ярко-розовый блокнот. Класс бунтует, когда Фитц что-то строчит, бросает ручку, вырывает верхний лист из блокнота и протягивает его мне. — Поздравляю. Ты являешься первым получателем официального наказания, которое мне пришлось выдать за весь год. Надеюсь, ты гордишься своим достижением.

Я принимаю листок бумаги и с размаху кланяюсь.

— Я в восторге, черт возьми.

ГЛАВА 15

КЭРРИ

— Что за засранец. Можешь поверить, что он сказал мне таакое? И вообще, какого хрена Рэн делает? Он просто сидел и улыбался, как идиот. Рэн должен был вырубить его или что-то в этом роде. Так поступил бы любой нормальный парень.

Обед почти закончился, а Мара все еще разглагольствует о том, что Дэш велел ей пойти и трахнуть себя зараженным гепатитом дилдо. Единственный раз, когда она перестала болтать об этом, это когда сунула в рот немного своего салата «Уолдорф» и не могла говорить, потому что жевала.

Я потягиваю свой апельсиновый сок, изо всех сил желая, чтобы она сменила тему, но точно зная, что этому не бывать.

— Но Рэн ведь ненормальный, так ведь? В том-то все и дело. Они все ненормальные, черт возьми. Дэш хамит и думает, что может говорить все, что ему заблагорассудится. Так что, да. — Я киваю для выразительности. — Да, я могу поверить, что он сказал это тебе. Потому что он дерьмо. И Рэн — дерьмо. И Пакс — дерьмо.

— А что Пакс? — Глаза Прес широко распахнуты, когда она садится рядом с Марой.

Можно было подумать, что она насытилась Паксом Дэвисом после того, как тот заговорил с ней на злополучной вечеринке, но нет. Сейчас она так же без ума от парня, как и всегда. При звуке его имени в столовой академии, ее уши навострились, а зрачки расширились.

— Ничего. Мы говорим не о Паксе, — огрызается Мара. Она говорит как вспыльчивый и раздражительный ребенок. — Мы говорим о Дэшиле Ловетте и о том, каким отвратительным он был со мной на утреннем уроке английского. Кстати, где ты была? — Мара бросает обвиняющий взгляд в сторону Пресли, как будто она оскорблена тем, что той не было в классе, чтобы защитить ее честь.

Щеки Пресли краснеют.

— Моя мама в городе. Она отвезла меня к врачу и... — Прес краснеет еще больше. — И посадила меня на таблетки. Она взломала мою электронную почту и прочитала фанфики, которые я отправляла своей подруге домой.

Я спрашиваю:

— Фанфики?

Мара говорит:

— Таблетки?

Пресли выглядит так, словно вот-вот умрет от смущения.

— Ладно. Да. Ну и что? Я пишу фанфики. Я не публикую их в Интернете или что-то в этом роде. Единственный человек, который их читает — это Сара, и она никогда никому их не покажет.

— Ты пропускаешь ту часть, где твоя мама заставила тебя принимать противозачаточные, Прес, — повторяет Мара.

— Почему это так важно? Вы обе принимаете таблетки.

— Так и есть, ты права. Но у меня много секса, а у Кэрри месячные вышли из-под контроля. Зачем тебе понадобилось принимать таблетки из-за какой-то истории, которую ты написала?

Несмотря на весь ее опыт и смекалку, Мара иногда бывает немного туповатой.

— Потому что в истории было полно секса, — говорю я. — Живописного секса. А мама Прес не хочет, чтобы ее единственная дочь залетела в старшей школе. И... о... о нет. Пресли. О чем твой фанфик? Скажи мне, что в нем не фигурирует парень по имени Пакс?

— Нет, — надменно отвечает она. — Если хочешь знать, его зовут Дакс, и вся эта история совершенно не связана с моей жизнью здесь, в Вульф-Холле. — Если подруга говорила также, когда пыталась продать эту ложь своей матери, неудивительно, что сейчас она принимает противозачаточные средства.

В глазах Мары пляшут озорные огоньки. Она наклоняется ближе к Прес с заговорщическим видом.

— Какого цвета волосы у девушки в этой твоей истории, ты, маленькая шлюшка?

— Рыжего. Какая разница! Перестань смеяться! Рыжие волосы встречаются гораздо чаще, чем вы думаете!

— Я хочу прочитать это возмутительно-непристойное произведение, — заявляет Мара.

— Нет. Ни за что. Ни в коем случае. — Прес так яростно качает головой, что чуть не вытряхивается со своего места. — Мама все равно заставила меня удалить письма. Теперь они исчезли.

— Я не такая доверчивая, как твоя мама, подруга. Ты немедленно выуживаешь это дерьмо из корзины.

— Нет!

Бедная Пресли. С первого курса мы были вынуждены давать и делать все, что Мара хочет. Замечательно, что на этот раз Прес заступается за себя и говорит «нет», но мне также интересно, как долго это продлится. Когда Мара нацеливается на что-то, она подобна собаке с костью — та не сдается.

— Прошу прощения.

Я поднимаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Моя улыбка исчезает. Рэн Джейкоби стоит рядом с нашим столиком с чашкой кофе навынос в руке и смотрит прямо на меня. Мой язык словно сделан из наждачной бумаги. Его глаза тревожного оттенка зеленого — такие яркие, что кажутся ненастоящими. Из нагрудного кармана его полуночно-черной рубашки на пуговицах торчит какое-то перо.

— Карина, верно? — Парень наклоняет голову под углом, словно он инопланетянин, все еще пытающейся понять, как работает язык человеческого тела.

— Э-э... Рэн? — Мара машет рукой перед моим лицом, пытаясь привлечь внимание парня. Он бросает на нее такой пустой взгляд, что у меня по спине пробегает холодок. Однако Мара кокетливо улыбается, предпочитая не обращать на это внимания. — О, привет. Да, помнишь меня? Я та девушка, с которой ты переписывался, Мара. Сегодня вечером мы идем на свидание. Ты пригласил меня потусоваться.

Рэн выглядит смущенным. Он делает глоток из своего кофе из стаканчика.

— Я знаю, кто ты.

— Ладно. Итак..? — Мара пожимает плечами, поднимая руки вверх. — Что ты делаешь? Почему клеишься к моей подруге прямо у меня на глазах?

Искаженный лай смеха вылетает из его рта.

— Клеюсь к ней? Даже не собирался. Я спросил, зовут ли ее Карина.

— Ты знаешь, что это так, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Чего ты хочешь, Рэн?

Его взгляд возвращается ко мне, внезапно становясь более сосредоточенным.

— Ничего особенного. Я только что понял, что мы на самом деле не знали друг друга. Какова твоя история?

— Какова моя история? — Если мой голос звучит недоверчиво, то это потому, что, черт возьми, так я себя чувствую.

— Да. Откуда ты? Почему ты здесь? Твои родители военные?

«Ладно, что сейчас происходит?» — задаю я вопрос в своей голове.

— Эй! Джейкоби! Какого хрена? — спрашивает Мара вслух. — Ты не задал мне ни единого личного вопроса. Зато Кэрри устроил допрос с пристрастием. И говоришь, что не клеишься к ней?

— Я уже знаю о тебе все, что мне нужно знать.

Она откидывается на спинку стула.

— Серьезно? Откуда же я тогда? Почему я здесь? Мои родители военные?

— Все это не имеет отношения к делу.

— Ах нет? — Ее голос на три октавы выше, чем нужно. Ребята за соседним столиком смотрят на нас.

— Потому что ты совершенно ясно изложила свои намерения. — Парень указывает на нее своим стаканчиком с кофе. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Хочешь, чтобы мой член был у тебя во рту, а мои пальцы — в твоей киске. Это все, что мне нужно знать о тебе.

Ее челюсть падает на пол во второй раз за сегодняшний день. На этот раз моя челюсть присоединяется к ее. Прес смотрит на свою еду, ее шея и грудь покрыта красными пятнами.

— Что за?.. — ахает Мара.

— Ты сама спрашивала обо мне что-то личное? — спрашивает он. — Знаешь ли ты хоть что-нибудь обо мне из нашего разговора, когда пыталась узнать меня получше?

Мара нервничает.

— Потому что сообщения, которые ты мне присылала, граничат с порнографией. Не совсем светская болтовня. Я не говорю, что в этом есть что-то неправильное. Мне нравится хорошая фотка киски так же сильно, как и любому другому парню…

Мара вскакивает со своего места, два круга унижения окрашивают ее щеки. Ее нижняя губа тревожно подрагивает, перед слезами.

— Сегодня что, день «прикопайся к Маре»? Ты отвратителен. Я отправила это тебе лично!

Рэн остается лишенным каких-либо эмоций. Он делает еще глоток кофе.

— Не умно посылать интимные фотки своего тела парням, которых ты едва знаешь.

— Ты прислал мне фотографию своего члена! — Мара официально перешла черту истерии. — Если я недостаточно умна, посылая тебе обнаженку, тогда сам то ты какой?

Он одаривает ее волчьей ухмылкой.

— На самом деле это был член Марка Уолберга. Я нашел его в Интернете.

— Кто, черт возьми, такой Марк Уол... О, боже! — Мара выскакивает из-за стола, оставляя телефон, сумку и недоеденный салат «Уолдорф».

Рэн смотрит ей вслед с социопатической апатией. Он действительно выглядит разочарованным, когда пытается сделать еще один глоток кофе и понимает, что стаканчик пуст. Парень ставит его на стол и снова обращает свое внимание на меня.

— Итак. Еще раз, откуда ты?

Черт возьми. Ты, должно быть, шутишь.

— Зачем тебе это знать?

— В последнее время Дэш был с тобой очень дружелюбен. Я подумал, что было бы неплохо, если бы и я тоже узнал о тебе немного больше. С тех пор, как один из моих лучших друзей заинтересовался тобой, понимаешь?

Это, должно быть, какая-то шутка.

— Поверь мне, Дэш не дружелюбен ко мне. И то, как ты только что разговаривал с Марой, было чертовски отвратительно. Ты ведь это понимаешь, верно? Уходи!

Рэн просто улыбается.

Улыбается и уходит.

Пресли прочищает горло.

— Возможно, сейчас не лучшее время поднимать эту тему... но должна сказать, я всегда чувствую себя невидимкой, когда происходит такое дерьмо.

«На грани» и близко не подходит к описанию моего настроения на оставшуюся часть дня. Я взволнована. Как на иголках. Неврастеничка. В панике. И не потому, что Рэн Джейкоби был груб со мной. У меня есть гораздо более важные вещи, о которых нужно беспокоиться.

Я изнываю на истории и испанском языке. Дэша нет ни в одном из этих классов, что здорово и в то же время очень неудобно, потому что я боюсь его увидеть, и мне очень нужно поговорить с ним. Все больше и больше с каждой секундой. К счастью, я знаю, где он будет, когда закончится мой последний урок. В то время как все мои одноклассники устремляются к выходу, взволнованные тем, что сегодня пятница и им разрешено покинуть территорию академии, я единственная идиотка, пытающаяся пробраться в библиотеку.

Когда я прихожу, миссис Ламбет закрывает двери. Пытаясь справиться с замком, пожилая библиотекарша подпрыгивает, когда я появляюсь рядом.

— Господь Всемогущий, дитя. Ты напугала меня. Что, черт возьми, ты делаешь, пытаешься убить меня?

— Мне очень жаль, миссис Ламбет. Я хотела получить фору в выполнении своих заданий. Если я все это сделаю сейчас, то смогу наслаждаться выходными.

Технически библиотека должна оставаться открытой до шести вечера в течение недели, но редко кто из нас пользуется ею после звонка. У нас есть онлайн-доступ к большинству материалов, необходимых для выполнения домашних заданий, и парты для занятий в уединении наших собственных комнат. Кроме того, в библиотеке, якобы чертовски много привидений, и признаю, что здесь становится очень жутко, как только стемнеет.

Миссис Ламбет не впечатлена.

— Я составляю каталог новых дополнений, мисс Мендоса. Ты войдешь, и наступит полночь, прежде чем я дойду до этого.

— Я буду читать и заниматься, клянусь. Это всего лишь я. Мне не нужна нянька. В какие неприятности я могу вляпаться?

Она хмыкает.

— Забавно, что ты спрашиваешь. Джозеф Квентин использовал компьютеры академии для оплаты метамфетамина в даркнете в прошлом месяце.

Черт возьми. Если она не впустит меня в библиотеку, это не будет концом света, но будет означать, что мне придется ждать еще полтора часа, чтобы получить ответы. Не думаю, что смогу ждать так долго. Моя голова вот-вот взорвется, и служащим придется оттирать серое вещество с пола, если я буду вынуждена терпеть этот уровень беспокойства так долго.

Библиотекарша ворчит, глядя на меня сквозь линзы бутылок из-под кока-колы своих читателей.

— Я никому не могу доверять работу с компьютером, дитя. Нет, если я не смогу присматривать за тобой. Мне нужно убедиться, что ты не заказываешь метамфетамины.

Не думаю, что она даже знает, что такое метамфетамин, но чертовски уверена, что не хочет, чтобы я покупала что-либо из этого. Не в ее дежурство. Дарю ей, как я надеюсь, обаятельную улыбку.

— Мне не нужно пользоваться компьютером. Мне нужно тихое местечко для работы и место, чтобы разложить свои книги. Вот и все.

Женщина думает об этом. В конце концов, она поворачивает медный ключ, торчащий из замка, вправо, открывая дверь.

— Если я услышу хоть один твой писк, дитя, тебе придется за это поплатиться. Я не смогу составить каталог, если происходит какое-то дурачество.

— Спасибо, спасибо, спасибо. Вы даже не услышите, как я дышу.

По правилам Вульф-Холла, каждый, кто попадает под наказание, должен явиться в библиотеку после последнего урока, чтобы искупить свои грехи. Лично мне никогда не выписывали листок о задержании, поэтому никогда не приходилось терпеть унижение сидя за «столом непослушания», как это называют миссис Ламбет и два других дряхлых библиотекаря. Хотя я точно знаю, где он находится, и кто будет сидеть за ним сегодня.

За стопками справочных материалов, мимо секции «Биология» и за углом, где находится секция аудио-видео, стол запихнут в самый дальний угол библиотеки. Именно здесь, как предположила директор Харкорт, плохо воспитанным ученикам лучше всего отбывать наказание, никого не беспокоя. Она не учла тот факт, что никто на самом деле не может видеть, что здесь происходит, или что мистер Джоплин (не родственник Дженис — мы спрашивали) буквально никогда не остается с детьми, за которыми тот должен присматривать. Это, без тени сомнения, худшее место во всей библиотеке, где они могли бы поставить стол для отбывания наказания. Однако это отсутствие надзора со стороны преподавателей Вульф-холла сегодня работает в мою пользу.

Дэшил сидит ко мне спиной. Его голова качается вверх и вниз в такт, который слышит только он. Я вижу маленькие белые капсулы в его ушах — что строго запрещено — когда подхожу к столу, вздыхая с облегчением, что Дэш не слышит моего приближения. Мое сердце бьется так сильно, что он, должно быть, чувствует, как гром сотрясает землю у него под ногами. Мне действительно нужно справиться с безумной физической реакцией, которую парень вызывает во мне — я не могу позволить себе разваливаться на куски каждый раз, когда нахожусь в пределах двадцати футов от него.

Я почти у стола.

«Ох, черт, я уже почти у стола. Что, черт возьми, я собираюсь сказать? Что, черт возьми, он собирается сказать?»

Я так нервничаю, что почти разворачиваюсь и иду обратно тем же путем, каким пришла, но в последнюю секунду заставляю себя идти вперед. Бросаю свою сумку на стол рядом с открытым учебником Дэша по математике, а затем отодвигаю стул и сажусь, прежде чем поддаться панике и сбежать.

Досадно, но Дэшил даже не поднимает взгляд от книги. Он застывает, неподвижно уставившись в стол, широко раскрыв глаза и не моргая. Парень ждет секунду, устало вздыхает, а затем начинает игнорировать меня и продолжает читать.

— Так не пойдет, Дэш. Посмотри на меня.

Он продолжает смотреть в книгу.

Мудак.

— Дэш, вынь эти чертовы наушники. Мне нужно те…

Мое нетерпение берет верх надо мной. Я протягиваю руку и выдергиваю AirPod из его правого уха. Взгляд, которым парень меня одаривает, когда поднимает голову, достаточно холодный, чтобы снова заморозить тающие полярные ледяные шапки. Что несомненно хорошо для изменяющегося климата. Но не так уж хорошо для моего беспокойства.

— Верни его, Мендоса. Эти штуки работают только в том случае, если воткнуты оба.

— Я знаю об этом. — Зажимаю в руке AirPod, затем просовываю руку под стол. Не думаю, что он схватил бы меня за запястье и разжал пальцы, но не собираюсь рисковать. — Не волнуйся. Это займет всего минуту, а потом ты сможешь получить его обратно. Мне нужно твое безраздельное внимание всего на секунду.

— Удачи тебе с этим. С две тысячи десятого года я изо всех сил стараюсь сосредоточить хотя бы половину своего внимания на чем-либо. — Словно в подтверждение своих слов, Дэш снова смотрит в книгу и морщит нос. — А ты знаешь, что у датчан нет слова «пожалуйста»? Странно, правда? Напрашивается вопрос, как бы я попросил тебя оставить меня в покое прямо сейчас, если бы мы по какому-то необъяснимому повороту судьбы оказались датчанами.

Боже, я собираюсь, черт возьми, прибить его.

— Ты буквально самый неприятный человек, с которым я когда-либо сталкивалась, знаешь это? В одну секунду твой язык у меня во рту, а в следующую…

— Этим словом слишком часто злоупотребляют.

— Что? Что ты, черт возьми, такое…

— В буквальном смысле. Слово «буквально» употребляется самым неподобающим образом. О боже, ты... э-э-э... буквально хуже всех. — Он изображает пантомиму со своим лучшим акцентом, подражая голосу гламурной девицы. — Кто бы они ни были, они не самые худшие. Хуже всех был Гитлер. Или Сталин. В девяноста процентах случаев следует использовать более точный термин. Люди так преувеличивают…

— Я не преувеличиваю, Дэш. Ты буквально самый неприятный человек, которого я когда-либо встречала. А теперь закрой рот. — Он так ошеломлен, что исполняет мое желание и захлопывает рот. Я наклоняюсь к нему через угол стола, пытаясь сдержать свой гнев. Если не буду осторожна, то закончу тем, что закричу и устрою такое «дурачество», что у миссис Ламбет из ушей пойдет пар. — Сегодня днем в столовой я столкнулась с Рэном Джейкоби.

Дэш выпрямляется, прищурив глаза. Так, так, так. Похоже, я завладела по меньшей мере восьмьюдесятью процентами его внимания. Этого будет достаточно.

— Он вел себя очень странно. Рэн проигнорировал Мару, но знаешь, что? У него была куча вопросов ко мне. Странно. Может, ты в курсе, почему? — Олдермен ненавидит сарказм. Он говорит, что это низшая форма остроумия. И пытался отучить меня от этого на протяжении многих лет, но ему не очень везло. Если бы тот был здесь прямо сейчас, то закатил бы глаза так сильно, что потянул бы чертову мышцу.

Дэшил закрывает книгу и откидывается на спинку стула.

— Что он хотел узнать? — Ровный, спокойный и совершенно лишенный эмоций голос. Вопрос задан спокойно, но что-то в многогранных глазах Дэша говорит мне, что он испытывает много эмоций. Его пальцы дергаются на поверхности стола.

— Он хотел знать, служат ли мои родители в армии. Хотел знать, откуда я родом.

— И что? Это вполне нормальные вопросы. Во всяком случае, здесь, — добавляет он. — Семьдесят пять процентов учащихся в школе из семей военных. Нет никого из Маунтин-Лейкс. Не похоже, чтобы он мог сделать что-то странное с такой информацией. Вот если бы он спросил, есть ли у тебя какие-либо опасные для жизни аллергии... это могло бы немного встревожить.

В чем-то он прав. При обычных обстоятельствах вопросы, которые задавал Рэн, не были бы поводом для беспокойства. Однако здесь все не просто. Мои обстоятельства ненормальны. И не были нормальными с тех пор, как я сбежала из Гроув-Хилла. Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то вроде Рэна Джейкоби совал свой нос в мои дела.

— Я частное лицо и не хочу, чтобы все всё знали обо мне. Мне это не нужно. Если бы ты мог сказать ему, чтобы он просто занимался своими делами…

— Если ты хочешь сохранить тайну, последнее, о чем ты должна просить меня, это сказать Джейкоби, чтобы тот отвалил. Это все равно что размахивать красным флагом перед быком. Сумасшедшим быком, у которого не все в порядке с головой. Ну, ты знаешь. Психически.

— Да, да, я уже знаю, что он не в своем уме. Пожалуйста, Дэш. Я не шучу, ясно? Если он планирует выкапывать для тебя компромат на меня, потому что считает, что выполняет свой долг хорошего приятеля или что-то в этом роде, тебе нужно поставить его в известность. Скажи ему, что между нами ничего не происходит.

Ни с того ни с сего Дэш раздувает ноздри и сжимает челюсти, его глаза искрятся электричеством. Он наклоняется ко мне, обнажая зубы.

— Между нами ничего не происходит. Ты думаешь, я ему этого не говорил? Рэн и Пакс... они делают все, что хотят, Карина. Мы не дергаем друг друга за поводки, не сдерживаем друг друга. Мы получаем достаточно этого дерьма от наших родителей. Наша дружба не так работает. Только не связывайся с Рэном. Он будет безвреден, как только выяснит, что хочет знать. Ему больше всего на свете нравится просчитывать людей. Вы, ребята, для него как увлекательные коробки с головоломками. Если ты не ответила на его вопросы, он, скорее всего, пойдет и залезет в твое академическое досье. Прочтет о твоих родителях и проверит, откуда ты родом, и на этом все закончится.

— Мы с тобой оба знаем, что слова «безобидный» и «Рэн Джейкоби» совсем не сочетаются. Не тогда, когда он что-то задумал. Должно быть, у него есть причина лезть в мои дела. Разве вы, ребята, не говорите об этом? Чего он хочет?

С другой стороны библиотеки тишину нарушает грохот, за которым следует напряженное «Тысяча чертей!» Я могу представить себе высокую стопку книг на тележке миссис Ламберт, шатающуюся, качающуюся туда-сюда, а затем рухнувшую на пол. Мне следовало бы пойти и помочь бедной женщине, но к тому времени, как я вернусь, Дэш уже покинет библиотеку.

Мы просто смотрим друг на друга.

— Ему ничего не нужно. Ему просто скучно. Если ты не отреагируешь, ему станет еще скучнее, и тогда он сдастся. Это касается и Пакса. Если Пакс что-нибудь сделает или скажет…

У меня будет сердечный приступ, положа руку на сердце, честное слово.

— Кто сказал что-нибудь о Паксе? При чем здесь Пакс?

Дэш закатывает рукава рубашки, раздраженно выдыхая. И мне приходится взять себя в руки. Прошлой ночью он показал мне свою кожу без следов в моей спальне, когда снял одежду и остался стоять в одних боксерах. И была слишком увлечена его грудью и прессом, чтобы обращать внимание на его предплечья, но сейчас я не могу перестать смотреть на них. Что, черт возьми, со мной не так? Все это время я была такой осторожной, такой старательной, чтобы ничего не испортить и не проговориться, но Рэн Джейкоби вот-вот раскроет мой самый большой, самый грязный секрет, а я сижу здесь и восхищаюсь предплечьями Дэша?

Я больна.

Я порочна.

Я категорически, абсолютно, безусловно облажалась. Если не смогу взять себя в руки, вся моя жизнь развалится, и это не будет каким-то величественным, впечатляющим развалом. Это будет одна-единственная нить, истрепанная и оборванная очень глупым образом. Копы потащат меня обратно в Гроув-Хилл быстрее, чем я успею крикнуть «Убойный отдел». У меня будет достаточно времени, чтобы подумать о мускулистых, сильных предплечьях Дэша после того, как окажусь в тюрьме за убийство гребаного торговца героином.

«Перегруппируйся, Карина. Ради всего святого, возьми себя в руки, девочка».

Я поднимаю глаза, и Дэш смотрит на меня. Впервые с тех пор, как мы столкнулись в комнате ожидания больницы, он смотрит на меня, и я не вижу враждебности в его глазах.

— Кэрри… — Он сглатывает. — Слушай, я не знаю, во что играет Рэн, но сделаю все, что в моих силах. Я позабочусь, чтобы он держался от тебя подальше. Но взамен ты должна сделать для меня одну вещь.

— Какую? — шепчу я, потому что все, что выше шепота, будет казаться святотатством. Это неожиданное напряжение, которое нарастает между нами, быстро увеличивается, и я бы не хотела усугублять ситуацию.

— Ты должна держаться от меня подальше.

Он повторяет это снова и снова, но сейчас впервые мне действительно больно. Отсутствует позерство и высокомерие. Есть только мягкий, меняющийся цвет его глаз, когда свет падает на его радужки через окна справа от него. Цвет напоминает мне море — такое переменчивое, яркое и прозрачное в одну секунду, темное и угрюмое в следующую. Последние пару недель я питала к нему такой гнев, что из-за этой внезапной перемены... во всем... у меня голова идет кругом. Я не могу дышать рядом с ним. Не могу выбраться. Он поймал меня в ловушку.

— Я говорю это не потому, что не... — Он отводит взгляд. — Похоже, все, что я делаю, это предупреждаю тебя, как сильно ты пострадаешь, если не будешь держаться от меня подальше, Мендоса. Но каким бы дерьмовым я ни был для тебя, ты, похоже, не обращаешь на это никакого гребаного внимания. Почему так? Я пытаюсь спасти тебя…

— Прекрати.

Он снова смотрит на меня. Его глаза закрываются.

— Прекрати пытаться спасти меня, черт возьми. Просто… Хочу, чтобы ты был настоящим со мной. Это все, чего я хотела с самого начала. У тебя все на виду. Спор. Игра. Ложь. Мне это надоело. Я просто хочу знать правду. Просто хочу… я просто хочу тебя. — Я яростно краснею, потому что правдивость этого утверждения настолько ошеломляет и пугает, что мне хочется убежать и спрятаться. Я хочу вернуться и объяснить, что он мне не нужен. Не так. Я хотела сказать, что мне просто нужна от него искренность и возможность взглянуть на то, кто он на самом деле. Ничего больше. Не меньше. Но останавливаю себя, чтобы не споткнуться в этой неприкрытой лжи только потому, что вижу, насколько лицемерной была бы, если бы сказала это. Я действительно хочу его. И если не могу быть искренней или честной с ним, по крайней мере, в этом маленьком вопросе, то какое я имею право сидеть здесь и ругать его за то, что он не оказал мне такой же любезности?

Дэшил долго сверлит меня взглядом. Как будто мы приходим к какому-то молчаливому соглашению, но есть еще вещи, которые нужно уладить. Мускул на его челюсти напрягается, вена на виске вздувается. Он просто сидит там, в таком явном противоречии.

Где-то позади нас, между стеллажей, миссис Ламбет начинает фальшиво петь.

Дэш вертит ручку в руках и внезапно заговаривает.

— Мой отец — самый большой кусок дерьма, который ходит по этой планете. Он герцог…

— Подожди. Но ты же лорд?

— Сыновья герцогов остаются лордами до тех пор, пока их отцы не умрут, и они не унаследуют титул. Это не самая важная часть. Мой отец гребаный герцог. Ты хоть представляешь, какое давление это оказывает на человека? Он распланировал для меня все мое будущее. Как только я закончу Вульф-холл, меня отправят в Оксфорд, где мне придется изучать политику и мировую экономику, как и ему. Затем мне придется стать членом кабинета министров, как и ему. Ты когда-нибудь слышала выражение «нельзя наливать из пустой чашки», Кэрри?

Я не совсем понимаю, к чему он клонит.

— Да?

— Чашки моих родителей были пусты еще до моего рождения. У моей матери была сестра Пенни. Она была действительно красива. И была первой женой моего отца, и он очень любил ее. Они были женаты семь лет, но потом она заболела и умерла. Мой отец женился на моей маме, потому что они оба думали, что это как-то улучшит их самочувствие. Этого не произошло. Их сердца все еще были разбиты. Ничего не изменилось. Потом они решили: «О! А давай заведем ребенка! Это решит все наши проблемы!». — Он горько смеется. — Я рождаюсь в Новый год, их чудотворный ребенок. И знаешь, что? Думаешь, я похож на него? Нет. На нее? — Он качает головой. — Я родился, и не по своей вине, в результате какой-то гребаной генетической лотереи, в конечном итоге выгляжу в точности как она. Чертова Пенни. Тетя, которую я даже не знал. Это действительно сверхъестественно. Когда-нибудь я покажу тебе фотографию. Меня наказывали каждый день моей жизни, из меня выбивали дерьмо за то, что не имело ко мне абсолютно никакого отношения. Я не очень хороший человек.

— Дэш…

Он снова качает головой.

— Я пустая чашка, Карина. Здесь нет ничего ценного. — Он ударяет себя кулаком в грудь. — Мои родители мертвы внутри, и я тоже. Это то, откуда я взялся. Это то, кем меня учили быть. Кем бы ты меня ни считала... кем бы ты ни надеялась, я смогу стать… Я — не он. Я не тот парень. Я просто... не могу.

Я так пристально смотрю на него, что кажется, будто смотрю прямо сквозь него. Его глаза, нос, рот, волосы, то, как его серая рубашка туго натягивается на груди, и то, как от него пахнет мятой и дождем. Я помню, как он застонал, когда поцеловал меня на капоте машины Пакса, и помню, как его сердце колотилось в груди. И я знаю, что он говорит неправду. Медленно выдыхаю, сажусь прямо и говорю: — Лжец.

— Прошу прощения?

Он ожидал, что я куплюсь на всю эту болтовню — крючок, леску и грузило. Дэшил Ловетт далеко не так эмоционально сдержан, как хочет казаться.

— Значит, я все выдумал? — Он сердито смотрит на меня. — Моя тетя не умерла? Мои родители не придурки?

— О, я уверена, что твои родители-придурки. Ты у кого-то должен был научиться быть абсолютным мудаком, и ты так хорош в этом, Дэш. Ты, должно быть, усовершенствовал этот навык в очень раннем возрасте. И думаю, что твоя тетя умерла. Но ты что-то чувствуешь, Дэш. Тебе больно. Ты испытываешь потребности. У тебя есть желания. Тебе не все равно.

При этом последнем заявлении парень отшатывается от меня, как будто его только что ужалили. Должно быть, это было очень больно, судя по тому, как тот начал яростно бросать свои книги в сумку.

— Черт возьми, Мендоса. Ты действительно несешь какую-то чушь. Сиди здесь и фантазируй до утра понедельника, мне все равно. Наказание закончилось, и мне пора. Я ухожу.

— Отлично. — В чем проблема этого парня? Прошлой ночью он был суровее ада. Забил на все. Он отмахнулся от меня, как от пустяка. А теперь убегает из библиотеки, как будто я только что пнула его щенка, и ему хочется хорошенько поплакать.

Лорд Ловетт поворачивается и торопливо идет к запасному выходу, ведущему на пожарную лестницу. Даже если есть небольшая надежда, что это сработает, мне нужно попытаться в последний раз и заставить его поговорить со своими соседями по дому.

— Прекрасно. Отзови волков, Дэш. Я серьезно. Я дам тебе то, что ты хочешь. Буду держаться от тебя подальше. Тебе больше никогда не придется видеть мое лицо!

Он останавливается, но не оглядывается. У меня нет причин полагать, что Дэшил попытается мне помочь, но я должна надеяться. Если этого не сделаю, то с таким же успехом могу покинуть Вульф-Холл сегодня вечером. Олдермен мог бы прислать мне машину в течение часа, если бы она мне понадобилась.

Но я не хочу уезжать. Большинству студентов Вульф-Холла кажется, что стены академии надвигаются на них. Это место может казаться тюрьмой, расположившейся на своем наблюдательном пункте на вершине нашей маленькой горы. Но не для меня. Это место было моим убежищем в течение последних трех лет. Моим домом. Я давно решила, что уйду, только если от этого будет зависеть моя жизнь. И до этого может дойти, если Рэн будет лезть не в свое дело

ГЛАВА 16

КЭРРИ

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

— Ты выглядишь голодной. И где, ради всего Святого, твоя одежда, дитя?

Я сижу на пассажирском сиденье машины, дрожу и тупо пялюсь в окно. Я убила человека. Ударила его в глаз шприцем, полным героина, и он умер. А сейчас середина ночи, и я сделала кое-что еще более глупое. Позволила, чтобы меня подобрали с обочины дороги, выглядя, как какое-то полумертвое животное. Рядом со мной сидит человек, который смотрит на меня со странным, любопытным выражением на лице, которое заставляет меня…

Даже не знаю, что это делает со мной. Все, что я знаю, это то, что выражение его лица оставалось прежним с тех пор, как он усадил меня на пассажирское сиденье, и я слишком онемела, замерзла и устала, чтобы что-то с этим поделать. После всего, что произошло сегодня вечером, когда моя мать оставила меня в доме, полном дикарей, Джейсон продал меня своему другу за наркотики, не боясь того, что со мной случится, потом игла, паника и бегство… Боже, теперь я оказалась здесь, почти голая, сидя рядом с мужчиной, одетым в модный костюм, который вполне может изнасиловать и убить меня. Что за бардак.

— Как тебя зовут, девочка? — спрашивает мужчина.

Он кажется солидным. Его кожа, которая была светло-коричнево-золотистой в свете фар машины, стала темнее теперь, когда единственный свет отбрасывается от приборной панели автомобиля. Я смотрю ему в глаза. Ого. Такие синие! На мгновение украдкой втягиваю воздух сквозь зубы, как будто он не должен поймать меня за этим занятием. Как будто это как-то запрещено.

— Ханна, — говорю я. — Ханна Роуз Эшфорд.

— Хорошо, Ханна. Можешь называть меня Олдерменом. Не хочешь рассказать мне, как оказалась на обочине посреди ночи?

Я качаю головой.

Олдермен барабанит пальцами по рулю.

— Ладно. Полагаю, мы только что встретились, и это можно считать личным вопросом. Скажешь, откуда ты, чтобы я мог отвезти тебя домой?

Снова качаю головой.

— Хочешь, я подброшу тебя к копам?

И снова качаю головой. Сильно.

— Думаю, может быть… мы должны остановиться и взять тебе какую-нибудь одежду, Карина. Толстовка, которая на тебе, насквозь мокрая. И если нас сейчас остановят копы, моя задница окажется в тюрьме. Они подумают, что я причинил тебе боль.

Мужчина слишком деликатен, чтобы упомянуть тот факт, что я явно голая под толстовкой. Он прав: если бы копы остановили его и увидели меня, на вид совсем маленького ребенка, обнаженного, со стучащими зубами, они бы тут же арестовали его. Секунду я молчу. А потом выпаливаю:

— Ханна.

— Прошу прощения?

— Ханна. Вы только что назвали меня Кариной.

— Прости. Ты напоминаешь мне девушку, которую я когда-то знал. Ее звали Карина. У нее были такие же глаза, как у тебя.

Тишина заполняет салон машины после этого. Я смотрю в окно, слушая ритмичное «вум, вум, вум» шин, когда они вращаются по асфальту, задаваясь вопросом, сколько миль разделяет меня и мертвое тело того страшного человека. Меня гипнотизируют огни, проносящиеся сквозь черную ночь, мелькающие среди деревьев, успокаивая мои мысли.

— Я навещал свою семью и довольно хорошо знаю этот район. Скоро будет круглосуточный магазин, — говорит Олдермен. — Я сбегаю и принесу тебе что-нибудь теплое и сухое. Пока этого будет достаточно. Мы купим тебе что-нибудь получше утром, хорошо?

Он действительно не собирается сдавать меня копам? Меня охватывает облегчение. Я ждала, что мужчина пойдет против своего слова…

— Я еду до самого западного побережья, — говорит он. — Хочешь, можешь поехать со мной. Или я могу отвезти тебя куда-нибудь в другое место. Но мне нужно знать, что произошло, если хочешь, чтобы я помог тебе, Ханна. Мы договорились?

Как будто мужчина может читать мои мысли. Я осмеливаюсь искоса взглянуть на него, и на этот раз он не смотрит через ветровое стекло на дорогу. Олдермен смотрит прямо на меня. Наши взгляды встречаются, и он поднимает брови, ожидая моего ответа.

— Да, сэр, — тихо отвечаю я.

Он кивает.

— Тогда, полагаю, мы договорились.

ГЛАВА 17

ДЭШ

Я никогда не говорю о своей семье.

Ни с кем.

Парни знают, что мой отец — мудак. Они встречались с ним лично и довольно легко вычислили эту маленькую деталь о нем. На самом деле, это невозможно игнорировать. Парни знают, что отец постоянно пишет мне по электронной почте о моих оценках или о миллионе других вещей, из-за которых злится, и они знают, что я бешусь из-за всей этой хрени. Парни ничего не знают ни о моей покойной тете, ни о том, что моя мать и мой отец не так уж тайно ненавидят друг друга. Ненавидят меня. Ненавидят все в этом мире, теперь, когда Пенни в нем нет.

Однажды я подслушал, как мой старик говорил моей матери, что иногда ему нравится думать, что это она умерла, а он все еще женат на Пенни. Он так же выдал глупое откровение, что ему легко поверить, что я сын Пенни, потому что у меня ее глаза, ее форма лица и тот же нос, но я всегда разрушал иллюзию, когда открывал рот, чтобы заговорить, потому что моя личность слаба, не как у нее.

Парни ничего этого не знают.

Я в бешенстве, что Карина теперь знает об этом, но когда я открыл рот, то не смог заставить его закрыться.

После успешного избегания Пакса и Рэна всю ночь, я под таким кайфом, что вырубаюсь лицом вниз на диване в своей комнате и просыпаюсь через несколько часов с шариковой ручкой, впивающейся мне в щеку. Когда пришел, я выключил термостат, и теперь в моей спальне холодно, как в могиле. Неудержимо дрожу в одних боксерах и все еще под чертовым кайфом. Сейчас час ночи, и я так дезориентирован, что не знаю, кто я и где нахожусь.

Все возвращается по частям.

Я Дэш Ловетт.

Я в нашем доме.

Бунт-Хаусе.

Мои друзья в своих комнатах, спят... подождите, нет. Звуки хардкорного металла доносятся до меня сквозь статическое шуршание телевизора, установленного на стене моей спальни, что означает, что Пакс все еще не спит.

Я в Нью-Гэмпшире.

Девушка, которая мне нравится, спит в своей комнате на вершине горы.

Я... ого. Блин, жизнь иногда бывает странной. Я наследник гребаного поместья в Англии. Насколько это странно?

Такое чувство, что пока я спал, мне в рот вывалили половину пустыни Сахара и мой член такой твердый, что на самом деле чертовски больно. Это всегда происходит, когда я под кайфом — странная физиологическая реакция, которая скорее мешает, чем развлекает. Не то чтобы у меня были проблемы с тем, чтобы мой член был твердым, когда я не под кайфом. Но, черт меня дери, если я немедленно не начну щеголять стояком в ту самую секунду, когда небольшое количество ТГК⁸ попадет в мой кровоток. Сев, сжимаю член, чтобы посмотреть, притупит ли это пульсацию между ног, но от этого становится только хуже. Думаю, у меня был стояк в течение нескольких часов, потому что яйца болят, словно они боксерские груши и Коннор МакГрегор только что проехался по ним.

Придется заставить себя кончить. Но я умру, если сначала не волью в себя немного воды. Стою в коридоре, все еще сжимая свой возбужденный член, когда дверь спальни Пакса распахивается, и он появляется на лестничной площадке с машинкой для стрижки в руке. Он смотрит на меня, выгибая бровь, когда замечает мою руку на члене, а затем фыркает.

— Мэри Джейн снова взялась за свои старые штучки?

Моя странная реакция на травку общеизвестна в стенах Бунт-Хауса. Я пожимаю плечами, отпуская себя, и шаркаю мимо него в ванную.

— Она безжалостная стерва.

Пакс стоит в дверном проеме, наблюдая, как я беру стакан с раковины и наполняю его водой. Он ничего не говорит, пока я стону от сладостного облегчения, когда вода попадает мне в горло. Когда опустошаю стакан и снова могу дышать, он говорит:

— Спроси меня, где Рэн.

Перевожу взгляд на него. У Пакса всегда настороженное, каменное выражение лица, но сегодня оно еще более хмурое. Парень выглядит чертовски несчастным. Он знает. Я медленно ставлю стакан обратно на подставку у раковины.

— Полагаю, не с Марой Бэнкрофт?

Пакс медленно качает головой.

— Тогда... в беседке. — С нашим учителем английского. Делает что-то глупое. С парнем, который никому из нас не нравится.

Все это подразумевается и подтверждается, когда Пакс кивает.

— Пойдем со мной, — говорит он, отталкиваясь от дверного косяка. — Мне нужна помощь с задней частью.

— С задней частью чего?

Пакс поднимает машинку для стрижки, щелкая выключателем, и она тут же начинает жужжать.

— Мошонки. Чего ты думаешь, чувак? Моего гребаного затылка.

Пакс никогда раньше не просил о помощи. Следую за ним в его комнату, удивляясь состоянию этого места. Под невообразимым беспорядком едва ли виден хоть один квадратный дюйм пола. Слава богу, нигде нет грязной посуды или чашек, на которых растет плесень, но огромное количество одежды, книг и прочего дерьма повсюду, просто ошеломляет.

Громкая, скрежещущая металлическая музыка все еще продолжается, когда Пакс тяжело опускается во вращающееся кресло и протягивает мне машинку.

— Не нужно импровизировать. Просто убедитесь, что все одинаковой длины. И клянусь гребаным богом, — рычит он через плечо, — если ты ткнешь меня в спину своим чертовым стояком, я оторву твой член и скормлю его воронам.

— Не волнуйся. Мой член полностью втянулся в тело, — саркастически говорю я. — Быть рядом с тобой очень отрезвляюще действует на парня.

Затем шум машинки для стрижки берет верх. Сердитое жужжание заглушает даже грохочущую музыку. Я быстро обрабатываю затылок Пакса, проводя лезвиями по его черепу, пока волосы не становятся аккуратно и коротко подстриженными.

Пакс отряхивается как собака, смахивая короткие клочки волос со своих обнаженных плеч, когда я заканчиваю.

— Итак, что мы будем с этим делать? — спрашивает он.

Нет смысла притворяться, что я не знаю, о чем он говорит. На самом деле я даже рад, что Пакс знает. По крайней мере, теперь мне не нужно скрывать этот ублюдочный секрет и есть, с кем поговорить об этом.

— Нужно ли что-то делать?

Пакс берет контроллер Xbox и падает на то, что я принял за гору одежды, но оказалось диваном под кучей вещей. Я инстинктивно реагирую, когда он бросает в меня другой контроллер, ловя его в воздухе. Секунду спустя Пакс сбрасывает стопку сложенных футболок с дивана на пол, и я сажусь рядом с ним играть в Call of Duty.

Его глаза прикованы к игре, желваки на челюсти ходят ходуном, большие пальцы яростно колотят по кнопкам контроллера, но все это притворство. Я полностью завладел его вниманием.

— Может и нет. — Пакс поднимает одно плечо. — Он ведет себя как гребаный идиот, но, возможно, у него все под контролем. А ты как думаешь?

Это самый глубокий разговор, который у меня был с Паксом. Когда-либо. Мы живем вместе уже почти три года и только и делаем, что подкалываем друг друга, издеваемся, ссоримся и даже деремся, черт возьми. Но мы никогда по-настоящему не разговаривали. Удивительно, но сейчас не так уж неловко.

— Я тоже думаю, что Рэн ведет себя, как идиот. Но он не сказал нам, что задумал, так что мы не можем ничего предъявить.

— Конечно, можем. Мы можем усадить этого ублюдка и вмешаться, — указывает Пакс.

— О, да? — Я убираю снайпера, который собирался убить Пакса в игре. — А что бы ты сделал, если бы мы усадили тебя и рассказали о секрете, который ты хранишь? Не просто какой-то секрет, а такой, как этот.

Пакс фыркает.

— Я бы выбил тебе передние зубы.

— Вот именно.

— Справедливо. — Качая головой из стороны в сторону, Пакс рвется вперед, стучит по контроллеру, ругаясь сквозь зубы на игру по телевизору. — Дело не в том, что это парень, — говорит он. Пакс твердо стоит на своем. Говорит это четко и громко, так что я слышу его сквозь рев музыки и грохот выстрелов. — Меня это не волнует. Я не гребаный гомофоб. Мне просто не нравится этот конкретный парень.

Пакс — жесткий человек. Сердитый. Не сдержанный. Склонен к агрессии. Парень злится по пустякам и имеет твердое, агрессивное мнение о многих вещах, но я ни на секунду не думал, что он будет странно относиться к тому, что Рэн мутит с чуваком. Мне это даже в голову не приходило. Хотя в восторге от того, что Пакс придерживается того же мнения, что и я, когда дело касается Фитца. Какое облегчение знать, что я не один такой.

— Рэн может трахать хоть Ру Пола, если это сделает его счастливым. Но Фитц— плохая идея. Тут нет двух путей. Он просто…

— Тебя пугает?

— Да.

— Итак... что будем делать?

Я думаю об этом. Мне не требуется много времени, чтобы придумать ответ.

— Мы пошлем ему предупреждение и позаботимся о том, чтобы Фитц понял, что будут последствия, если он вздумает мутить дерьмо с нашим другом. Пошли, только надень что-нибудь, поганец.

Пакс ставит игру на паузу.

— Что, прямо сейчас?

— Да. Сейчас. У нас много работы.

Парень злобно ухмыляется.

Черные толстовки. Кожаные перчатки. Мы выглядим так, словно собираемся ограбить чертов банк.

Крадемся по грязной проселочной дороге, чтобы не пересечься с Рэном, спускающимся с горы. Мы идем пешком — двигатель машины Пакса чертовски агрессивен и достаточно громок, чтобы разбудить мертвых. Если бы мы с шумом поднялись на холм с этой тварью, задыхающейся и рычащей в темноте, все студенты были бы не в своих кроватях, а у окон к тому времени, как мы добрались бы до гребаной подъездной дорожки. Однако мы привыкли преодолевать проселочную дорогу пешком. Здесь мы бегаем каждое утро. Знаем каждый поворот, каждый камень и каждое дерево. Даже в темноте мы легко добираемся до академии.

Как обычно в это время, главное здание школы в полной темноте. В окнах нет света. Никаких признаков жизни внутри. Я едва могу разглядеть внушительные очертания строения, когда мы приближаемся, но чувствую его надвигающееся присутствие. У Вульф-Холла своя собственная жизнь. Зубцы вдоль карнизов, очень похожие на зубчатые стены, и башни на восточном и западном крыльях, отбрасывают ультра-черные тени, которые могли укрывать любое количество кошмарных существ. Плющ, который медленно поглощает внешнюю каменную кладку, обычно окрашенный в яркий нефритово-зеленый и огненно-красный цвета в дневные часы, выглядит как щупальца какого-то отвратительного монстра, который пытается сломать здание и пробиться внутрь. На каждой подпорной арке по бокам здания, сидят горгульи, их когти вонзаются в каменную кладку, злобно глядя на нас, когда мы спешим через розовые кусты, приближаясь с запада.

— Давай, — громыхает Пакс в темноте. — Сколько ты знаешь способов проникнуть в это место во внеурочное время?

— Около гребаной сотни, — отвечаю я.

Парень смеется.

— Отлично, чувак. Через прачечную?

Я киваю, соглашаясь.

— Через прачечную.

Это лучший способ попасть внутрь. Прачечная находится на первом этаже, и решетка, которую установили в прошлом году, чтобы выпускать пар и конденсат из сушилок, так и не была прикручена. Джон, постоянный сторож школы и разнорабочий, обычно хорошо справляется с подобными вещами, но по какой-то причине он упустил из виду эту маленькую деталь. На самом деле нам повезло.

Когда мы достигаем заднего западного угла здания, Пакс пробирается через подлесок, который вырос с тех пор, как я в последний раз возвращался сюда, придерживая его, чтобы я мог следовать за ним. Он снимает решетку с вентиляционного отверстия и через несколько секунд протискивается в отверстие размером два на два фута. Я следую за ним.

Белье пахнет почти так, как можно ожидать: моющим средством и отбеливателем, подкрепленным слабым запахом крахмала. В отличие от большинства школ-интернатов, автоматы работают не от монет. Многие студенты Вульф-Холла происходят из чрезвычайно богатых семей, и их родители съежились бы при мысли о том, что их ребенок делает что-то настолько банальное, как скармливание мелочи в промышленную стиральную машину. Ряды стиральных и сушильных машин здесь — это навороченные аппараты с мигающими огнями, программируемые через приложения. Голубое свечение, которое они отбрасывают, дает немного света, когда мы с Паксом выходим из прачечной в холл.

Мы сейчас не в том конце здания. В воздухе висит тягучая тишина, пока мы осторожно спускаемся по ступенькам мимо кабинета ночного охранника. Я задерживаю дыхание, ожидая, что Хью выскочит из маленькой комнаты, где он всю ночь смотрит развлекательные программы. Хватаю Пакса за шиворот рубашки, одними губами требуя, чтобы он подождал, чему парень явно не рад.

Мне нужно послушать. Нужно услышать…

Сдавленный кашель, фырканье, сухость в чьем-то горле, как раз перед тем, как начинается храп

— Хью спит на работе.

— Отвали от меня на хрен! — шипит Пакс.

— Давай двигайся.

Мы бежим так тихо, как только можем, ко входу в здание, в комнату справа, где проходят занятия по английскому языку. Дверь заперта. Могу ли я взломать замок? Конечно, могу. Однако я далеко не так искусен в этом, как Пакс, поэтому оставляю это ему.

Дверь распахивается.

Как раз перед тем, как мы входим, что-то справа от меня привлекает мое внимание: пожарный щиток. Деревянный ящик, выкрашенный в ярко-красный цвет, внутри которого висит пожарный топор.

Просто чертовски идеально.

В мгновение ока открываю ящик, и полированная рукоять топора прекрасно ложится в мою руку в перчатке. Кожа скрипит, когда я сжимаю пальцы. Лицо Пакса загорается при виде топора.

— Да, парень. Да, черт возьми. Мне нравится твой стиль. — Его глаза сверкают серебром в монохромном лунном свете, льющемся через окна кабинета, полные безумного возбуждения.

Это одна из тех ситуаций, когда Пакс оживает — когда ему удается что-то уничтожить. Я видел, как он разносил гостиничные номера голыми руками. Нет ни одной марки телевизоров, которая выдержала бы Пакса Дэвиса. Мы быстро приступаем к работе, понимая, что то, что мы собираемся сделать, создаст много шума. Если нас поймают здесь, будут серьезные последствия. Нас, конечно, не исключат, но жизнь станет гораздо менее благоприятной, это точно. Позвонят нашим родителям. Факт. Мы будем под колпаком до окончания школы. Факт. И нам никогда не разрешат общаться с другими людьми после уроков или по выходным. Факт. Мы будем прикованы к дому. Факт. Может быть, нас даже заставят переехать из Бунт-Хауса в главное здание, чтобы контролировать каждый наш шаг.

Ни один из этих результатов не является приемлемым, что оставляет нам только один вариант.

Не попадаться.

Делаю первый взмах топора. Вес его кажется таким правильным. Он поет, со свистом рассекая воздух, и громкий треск, следующий за этим, приносит огромное удовлетворение. Я чувствую этот треск, мои зубы стучат друг о друга, и отшатываюсь, глядя на гигантскую дыру, которую только что проделал в антикварном столе красного дерева Уэсли Фитцпатрика. Осколки торчат под различными углами; мелкие щепки дерева дождем падают в воздухе, приземляясь на рукава и капюшоны черных толстовок, которые мы надели на наше раннее утреннее приключение.

Вытаскиваю топор, размахиваюсь и снова обрушиваю на стол. И еще раз. И еще. Я работаю топором до тех пор, пока руки не ослабевают, став бескостными, как лапша, и больше не могу поднять эту штуку над головой.

Черт. Письменный стол разбит вдребезги. Как будто эта чертова штука самопроизвольно взорвалась.

— Чувак, — говорит Пакс. — Это было чертовски круто.

Так оно и было на самом деле. Обычно я чувствую себя таким живым только тогда, когда по моим венам течет запрещенное вещество.

— Ты вообразил, что это его лицо? — спрашивает Пакс.

— Что-то в этом роде. — Кого я обманываю? Все было именно так. Этот придурок пытался унизить меня перед классом. Он разговаривал со мной, как с маленькой стервой. С тех пор как отец отправил меня в Вульф-Холл, Фитц издевался надо мной из-за моего титула. И он играет в опасную гребаную игру с моим другом. Если бы мое здравомыслие было слабее, вместо стола было бы лицо ублюдка.

Пакс забирает топор из моих рук, ухмыляясь, как дьявол с черным сердцем, которым и является.

— Моя очередь.

— Это было безумно громко.

— Не волнуйся, — уверяет он. — Это не займет много времени.

Белая доска получает его удар первой. Пакс уничтожает ее четырьмя мощными взмахами топора. Следующим идет стол, за которым сидит Дамиана. Диван. Полка. Книги каскадом падают на пол, свободные листы бумаги вырываются из переплетов. Хаос, разрушение и безумие... вот для чего я, черт возьми, был создан. Меня подавляли мать, отец и груз ответственности, лежащий на моих плечах. Подавляла эта чертова академия. И гребанный Фитц. Но это... это то, кто я есть на самом деле.

У нас с Паксом есть одна общая черта.

Мы были рождены, чтобы ломать вещи.

Под покровом невероятно строгого детства я всегда был командой вредителей из одного человека. Просто никогда не мог свободно крушить…

Пакс застывает, высоко подняв топор над головой. Оглядывается на меня, глаза блестят из-под капюшона, как лужицы ртути.

— Какого хрена это было? — шипит он.

— Что?

В коридоре раздается громкий хлопок, за которым следует стук ботинок по полированному мраморному полу.

— Это! — Мой сосед по комнате в последний раз обрушивает топор и лезвие вонзается в руины стола Фитца. Мы оставляем его там, с торчащей в воздухе ручкой, как средний гребаный палец, и выбегаем из логова.

Столб света пронзает тьму, когда мы возвращаемся тем же путем, которым пришли. Голос Хью Полсона отражается от стен.

— Ах вы, маленькие ублюдки! Остановитесь сейчас же!

— Разделяемся! — Пакс подталкивает меня к западному крылу здания, а сам бежит на восток.

Никто из нас не задерживается, чтобы поспорить, хорошая ли это идея. Хью за пятьдесят, и он много спит, но все еще в довольно хорошей форме. Колебаться — это не вариант. Остановимся слишком надолго и одного из нас поймают.

Мое сердце никогда еще не билось так быстро.

Позади меня Пакс вопит во всю мощь своих легких, устремляясь в обеденный зал. Невероятные ругательства, которые он выкрикивает, исчезают, когда я поднимаюсь по лестнице налево, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз, взлетая на второй этаж.

— Стой! Ублюдок! — рычит Хью. — Подожди, пока я доберусь до тебя, маленький...

Не могу точно сказать преследует ли он меня или Пакса, но не задерживаюсь, чтобы узнать это. Я убегаю. Бегу так быстро, что мои ноги, мое сердце и мой мозг не имеют никакой надежды угнаться за мной. Действую инстинктивно. Только инстинкт заставляет меня остановиться, потянуться к дверной ручке, повернуть ее и ввалиться в комнату за ней.

Темнота.

Но только на секунду.

Загорается свет, и передо мной появляется Кэрри Мендоса, на ее лице смесь шока, страха и ярости. В ее руке кирпич.

Боль освещает внутренности моего черепа. О... о, мой гребаный бог. Ой! Она швырнула его в меня. Запустила мне в голову кирпич.

— Какого хрена ты делаешь, Дэш!

Это был не кирпич. Это была... книга?

Она валяется у моих ног — «Граф Монте-Кристо».

— Убирайся! — Девушка бросается на меня, толкая спиной к двери, но у меня нет времени, чтобы понять, какого черта она пытается сделать. По коридору раздаются тяжелые шаги — шаги запыхавшегося пятидесятитрехлетнего фаната «Патриотов» из Нью-Джерси. Они направляются сюда.

Я хватаю Кэрри, обнимаю ее, прижимая ее руки к бокам, и зажимаю ладонью рот.

Она прижимается спиной к моей груди и извивается, как... ну, девушка, которую удерживает парень в капюшоне, который только что ворвался в ее спальню посреди ночи. Черт.

— Ш-ш-ш! Мне очень жаль, ладно. Кэрри, все в порядке. Это я. Ш-ш-ш. Это Дэш.

— Я знаю, кто... ты... такой! — рычит она. — Убирайся... из моей... гребаной... комнаты!

Я крепче сжимаю ее, прижимаясь лбом к ее виску.

— Ради всего Святого, перестань вырываться и заткнись к чертовой матери. Хью где-то там. Если он меня найдет, мне официально крышка.

Девушка замирает.

Слава богу, она, бл*дь, затихает.

Хрюканье и стоны Хью отчетливо слышны через дверь спальни Кэрри. Он неуклюже идет по коридору, останавливаясь каждые пару шагов... и замирает у входа в комнату. Ублюдок!

Раздается тихий стук в дверь.

— Карина?

Девушка кусает меня за большой палец. Я отдергиваю руку, обрывая крик, и Кэрри использует эту возможность, чтобы выскользнуть из моей хватки. Резко обернувшись, она злобно смотрит на меня. Вся моя гребаная жизнь в Вульф-Холле сейчас в ее руках. Если она скажет хоть слово, я улетаю следующим же самолетом обратно в Англию, и одновременно отец отстраняет меня от семьи. Я не любитель умолять, но делаю это молча, с отчаянием, о котором и не подозревал. Даже не знал, что меня это волнует.…

Карина хмурится еще сильнее.

— Да?

Черт возьми, я так облажался!

— Мисс Мендоса, не могли бы вы открыть дверь, пожалуйста?

Я качаю головой.

У Кэрри такой вид, будто она вот-вот обрушит мне на голову весь мой мир... но потом она вздыхает.

— Залезай под кровать и не издавай ни звука.

Нет ничего достойного в том, чтобы залезть под кровать. Ничего. Однако я предпочту забраться под узкую кровать Карины, чем быть вытащенным отсюда Хью, поэтому ложусь на живот и заползаю.

Девушка открывает дверь, театрально зевая.

— Ох... мистер Полсон? Сколько... сколько сейчас времени? Все в порядке?

Что ж, черт меня побери, если она не говорит так, будто только что проснулась. Маленькая Карина должна быть на Бродвее с Мерси в этом году, если это представление что-то значит.

— Уже почти половина пятого, — ворчит Хью. — Почему ты не спишь?

— Я... я спала. — Ее голос хриплый от сна. — Меня разбудил стук в дверь.

— У тебя горел свет, малышка. Ты говоришь правду?

— Э-э, да, я говорю правду. — Теперь сонливости меньше. Добавилась обида. — Я уснула, когда читала. Мне жаль, что я оставила свет включенным, но думаю, что сумма, которую мой дядя платит за обучение здесь, все возместит, не так ли?

— Хм... — Мужчина не убежден. — Не возражаешь, если я загляну в твою комнату?

— Я вхожу в правление организации «Скромность и манеры для молодых христианских женщин» и не могу допустить мужчину в свою комнату после наступления темноты. Тем более, когда я одна. Это может быть истолковано как своего рода... сексуальное продвижение. Моя мораль может быть поставлена под сомнение. И вас могут уволить. — Она сейчас так сильно накалила обстановку. Может быть, даже слишком.

Хью неловко ерзает. Я вижу, как носки его черных ботинок отступают в коридор.

— Ну... ах, я бы этого не хотел. Нет, ни в коем случае. Наверное, парень поднялся на следующий лестничный пролет, прежде чем я смог его увидеть. А теперь возвращайся в постель, иначе простудишься. И выключи свет, когда закончишь читать, хорошо? Директор не любит тратить энергию впустую, независимо от того, сколько денег вы, ребята, платите за обучение здесь.

Карина раздраженно фыркает.

— Не волнуйтесь. Так и сделаю.

Дверь закрывается, и Кэрри выключает лампу на прикроватном столике. Я лежу очень тихо, затаив дыхание, пока не слышу тяжелые шаги Хью, удаляющиеся по коридору. Следующее, что я помню, это то, что Кэрри стоит на коленях и смотрит на меня под кроватью.

— Вылезай. Сейчас же. Тебе нужно кое-что серьезно объяснить.

ГЛАВА 18

КЭРРИ

— Я пришел забрать свой AirPod.

Парень стоит у окна с таким отчужденным выражением лица, что мне хочется закричать. Как он может выглядеть таким чертовски скучающим после всего этого? Я думала, у меня случится сердечный приступ.

— Прости. Что?

— Мой AirPod, — повторяет Дэш. — В библиотеке ты вынула у меня из уха правый. Я говорил тебе, что нужны как левый, так и правый, чтобы они работали.

Во мне клокочет гнев. Да, я бы сказала, что это довольно хороший способ описать то, что я чувствую в данный конкретный момент времени. Я... могла бы... бл*дь... придушить... его. Машинально пересекаю комнату, все одиннадцать футов пространства, и хватаю свой рюкзак с того места, где он висит на крючке за дверью. Выуживаю его дурацкий AirPod из маленького кармана на молнии спереди, шлепаю его в открытую ладонь парня, а затем указываю на дверь.

— Ладно. Ты получил то, за чем пришел. Уходи.

Если на его лице появится ухмылка, клянусь богом, я сойду с ума.

К счастью для него, его губы остаются неподвижными, сжатыми в ровную линию.

— И... и это все? Ты отдаешь мне наушники. Я ухожу. Конец?

— Да, абсолютный окончательный конец, Дэшил. С меня хватит. В следующий раз, когда будешь бегать по коридорам академии посреди ночи, преследуемый охраной, обязательно забудь, какая дверь моя. Меня тошнит от этого дерьма. Я не шучу. Ты должен просто уйти.

Парень хрустит костяшками пальцев, взгляд скользит по моим чертам, как будто он пытается что-то прочесть во мне. Затем проводит языком по зубам.

— Вполне справедливо.

Он направляется к двери, но как только собирается повернуть ручку, сверху раздается громкий грохот, за которым быстро следуют еще три громких удара и... гудок?

— Какого хрена? — Дэш поворачивается ко мне. — Мне нужно остаться. Всего полчаса, пока он не свалит обратно вниз.

— Дэш…

— Я серьезно. Если пойду сейчас, не успею сделать и пяти шагов, как он меня поймает. Меня отправят обратно в Суррей до завтрашнего вечера, а сейчас апрель, Кэрри. Ты была в Великобритании в апреле? Холодно, сыро и ужасно. Ты действительно так жестока?

Дерзость этого парня не знает границ. Клянусь, он издевается.

— Я не жестокая. Этот титул зарезервирован специально для тебя, придурок.

Парень раскачивается на каблуках, выгибая одну из своих светлых бровей.

— Я все время тебе это говорю. Если я и был груб, то только для твоего же блага. Если ты уязвлена, потому что думаешь, что я отверг тебя, тогда знай, что я сделал это для твоего же блага.

— О, прекрати. Мне надоело это слышать. Твои оправдания становятся все слабее и слабее с каждым днем. Я не какая-то жеманная маленькая девочка, которая разлетится на миллион кусочков в тот момент, когда ты решишь, что больше не хочешь проводить с ней время. Ты понятия не имеешь, через что я прошла и с чем столкнулась в жизни. Если ты реально думаешь, что станешь тем, что сломает меня после того, как я пережила все остальное, тогда мне действительно жаль тебя.

Дэш отпускает дверную ручку.

— В самом деле?

Скрещиваю руки на груди, сжимая челюсти. Вызов укрепляет мою уверенность.

— Да.

— Думаешь, что сильнее меня, Мендоса?

— Да.

— Считаешь, что достаточно сильна, чтобы справиться со всем, что произойдет дальше?

— Совершенно верно.

Я что, с ума сошла? Мне не следует делать подобные заявления. Я сильная, потому что должна была быть сильной. Это не одно и то же. Мне не нужно ничего этого. Мне нужно отпустить. Дэш недвусмысленно сказал мне отступить, и что я сделала? Я назвала его высокомерным и сделала прямо противоположное. Бежала к нему на каждом шагу. Это самое мазохистское, идиотское поведение, которое я когда-либо демонстрировала в своей жизни.

— Значит, ты хочешь, чтобы я был жесток? — спрашивает он. Тембр его голоса приобрел совершенно новый оттенок. Глубокий и грубый, тягучий, словно ласкающий мою спину, скользящий между моих бедер, прижимающейся к той части меня, которая заставляет мое тело гудеть.

Моя тонкая ночная рубашка не дает много тепла, но не холод в воздухе заставляет меня дрожать. Это свирепый взгляд его глаз и то, как кончик языка парня выскальзывает, чтобы облизать нижнюю губу.

— Ты можешь делать все, что захочешь, Дэш. — Господи, почему мой голос так сильно дрожит? — Можешь делать все, что заблагорассудится. Это никак не отразится на моей жизни. Совсем.

— Ты в этом уверена?

— Да. — Ложь, ложь и еще раз ложь. Узнаю ли я правду, если та ударит меня в лицо?

Дэш хмуро смотрит на меня. Его брови сходятся на переносице, морщины становятся все глубже и глубже... а затем его лоб резко разглаживается. Никаких морщин. Никакой хмурости. Ничего.

— Тогда ладно. Будь по-твоему. Иди сюда, — рычит он.

Я нервно смеюсь.

— Что?

— Иди. Сюда.

Его глаза сверкают. И когда парень сжимает свою сильную, квадратную и чертовски мужественную челюсть, напрягая мышцы, это делает со мной что-то, чем я действительно не горжусь. Это буквально — да, буквально — вызывает слабость в коленях. Хотелось бы быть сильнее этого. Раньше я наговорила ему так много дерьма, когда думала, что он наркоман, но оказалось, что проблема только во мне. Я знаю, что он — яд. Дэш плох для меня. Во всех смыслах. Он уже предупредил, что разрушит мою жизнь, и все мои шансы быть счастливой в будущем, но я не могу остановиться.

В детстве я обожглась, когда дотронулась до горячего утюга и больше никогда к нему не прикасалась. Играла с ножом и порезалась. С того момента я держусь подальше от острой стали. Дэшил ранил меня на вечеринке у парня из «Эдмондсона» и это было чертовски больно. Так почему же я не могу принять этот урок, если так легко усваиваоа другие в детстве?

На этот раз все не так просто. Дэш — это болезнь, и я заражена им. Единственный способ выздороветь — принять противоядие. Оставить между нами немного пространства. Но дело в том, что мне не нужно противоядие. Я хочу этой гребаной боли и не могу убедить себя в обратном.

Уголок рта Дэша дергается. Похоже, парень на грани разочарования. Медленно, с бесконечной осторожностью он подносит указательный палец левой руки ко рту и, прикусив кончик черной кожаной перчатки, стягивает ее с руки. За ней следует правая.

— Карина. Иди. Сюда.

Вы когда-нибудь пытались остановить себя от падения? Вы вытягиваете руки, пытаетесь за что-то ухватиться, конечно, но как только споткнулись и ваш центр тяжести сместился, вы мало что можете сделать, чтобы предотвратить падение, пока не ударитесь о землю. Вы готовитесь к удару и надеетесь на лучшее.

Вот что я делаю, медленно пересекая свою крошечную спальню и останавливаясь перед ним. Я готовлюсь к удару. И надеюсь на лучшее.

Раньше дышать было легко, о чем я даже не задумывалась, но сейчас огромная часть моего мозга сосредоточена на том, чтобы вспомнить, как втягивать и выталкивать кислород из легких. Дэш так чертовски близко. Я кажусь карликом рядом с ним. Парень на фут выше меня и в два раза шире. Прохладный, свежий запах океана, мяты и скошенной травы бушует у меня в носу. От него пахнет и еще чем-то другим. Хоть убей не могу понять, чем именно. Уникальный аромат лежит в основе всех других акцентов, сочетая их вместе. Я чувствую себя так, словно нахожусь на грани падения в обморок, дрожа с головы до ног.

Дэшил смотрит на мой рот, тихо дыша. Я не заметила, как он поднял руку, поэтому, когда парень подносит пальцы к моему рту, вздрагиваю.

— Полегче, — бормочет он. — Если не будешь осторожна, я могу подумать, что ты нервничаешь. — Эта мысль, кажется, развлекает его. — Это так, Кэрри? Я заставляю твой пульс биться быстрее?

— Мой пульс в полном порядке, спасибо.

— Правда?

— М-м-м... — Звук выходит натянутым писком, который никого не обманывает.

Дэш подыгрывает.

— Ладно. Так что, если бы я... — Он убирает пальцы от моего рта, проводя ими вдоль линии моей челюсти, вниз по горлу.

Я реагирую, хватая его за запястье, останавливая прежде, чем Дэш достигнет точки, где сможет обнаружить, какая я на самом деле жалкая маленькая лгунья. Парень хихикает себе под нос, ничуть не смущаясь. Вместо того, чтобы убрать руку, он мучительно медленно опускается вниз и утыкается лицом в мою шею. Его рот находит мой пульс. Кончиком языка он облизывает чувствительное место прямо над моей сонной артерией, заставляя мое и без того учащенное сердцебиение взлететь до небес. Дэшил мурлычет, прижимаясь губами к моей коже.

— Кэрри. — Его горячее дыхание касается моей кожи и от невероятного ощущения я закрываю глаза. — Не волнуйся, — шепчет он. — Продолжай лгать, если тебе от этого станет легче. Я никому не скажу.

Парень отстраняется, и его взгляд такой неистовый, что моя спальня испаряется. Холодная ночь по ту сторону окна исчезает. Коридор по ту сторону моей двери и десять других девушек, спящих в своих комнатах, больше не существуют. Есть только Дэш, поймавший меня в ловушку своим завораживающим взглядом.

— Как насчет этого? — Он наматывает прядь моих волос на палец. — Мы заключим сделку.

— Что за сделка? — Это чудо, что мой голос не срывается.

— С этого момента ты даешь мне то, что я хочу, Мендоса.

— Это звучит как... очень односторонняя сделка.

«Дыши. Черт возьми, Кэрри, дыши».

Дэш на самом деле улыбается.

— Ну что ж. Знаешь, я много думал о том, что ты сказала в библиотеке. И…

— И?..

— И, возможно, это не мое дело, если ты мазохистка, милая. Я дам тебе то, что ты хочешь. А там уж как фишки лягут.

— Что… что это значит?

Дэш наклоняется и касается губами моего рта. Каким-то образом он становится так близко, что его грудь оказывается вровень с моей. Между нами все еще есть расстояние в волосок — достаточно, чтобы мои соски касались его груди всякий раз, когда кто-то из нас дышит. Каждый раз, когда это происходит, я чувствую, что могу умереть.

— Это значит, что ты победила, Кэрри. Я сдаюсь. Я весь твой, что бы ни случилось дальше... Но ты не можешь сказать, что я тебя не предупреждал.

Поцелуй — это головокружение и адреналин, мята и хаос. Его рот обрушивается на мой, заявляя свои права. Я оторвана от реальности. Как и в первую ночь на капоте машины Пакса, Дэш так яростно исследует мой рот, что я теряю все двигательные функции. Мои конечности отказывают мне. Внутренний голос, который болтал на задворках моего разума, напоминая о правилах Олдермена, предупреждая меня быть осторожной, замолкает мертвой тишиной. Дэш прогоняет все мысли в тот момент, когда кладет ладонь на мою грудь через ночную рубашку и перекатывает сосок между пальцами.

— Я хочу посмотреть, — бормочет он.

Нет никаких сомнений. Никакой команды. Просто заявление. Дэш говорит мне, чего хочет, и ждет, что я подчинюсь. Он совершенно ясно дал понять, что это часть нашей новой сделки, верно? Мы оба получаем то, что хотим, несмотря ни на что.

Я расстегиваю длинную черную шелковую рубашку, которую надела перед сном, мои пальцы медленно работают над пуговицами, но Дэш не может ждать так долго. Я расстегиваю только первые две, прежде чем он наклоняется, снимает тонкий материал с моего плеча, обнажает и берет в рот мой твердый сосок.

— О... боже!

Электрические разряды пробегают вверх и вниз по моему позвоночнику, выгибая спину. Дэш уничтожает меня своим ртом, щелкая языком по набухшему, тугому бутону. Хватает мою плоть руками, удерживая неподвижно, посасывая и облизывая меня, пока покалывающий жар не начинает нарастать между моих ног. Когда парень смотрит на меня, и наши глаза встречаются, его рот открыт, язык скользит по ареоле, я издаю нуждающийся, отчаянный всхлип, от которого зрачки Дэша расширяются.

— Тебя это заводит, милая? Это делает тебя мокрой?

Услышав, как любой парень говорит это, нависая над твоим соском, положив руки на твое тело, девушка почувствовала бы слабость. Но Дэш? Боже, слышать, как он говорит это со своим акцентом, и эта грубая, собственническая нотка в его голосе? Это невероятно сексуально.

— Это был не риторический вопрос, милая, — рычит он. — Скажи мне. — Он быстро растегивает пуговицы, о которых я забыла секунду назад. — Ты мокрая для меня? Если я прямо сейчас проскользну пальцами между твоих ног, что я найду?

— Я... я не знаю.

Парень прищуривается, выпрямляясь во весь рост. Взмахом руки он снимает ночную рубашку с моих плеч, отправляя тонкую материю на пол. Теперь я официально голая, а Дэш все еще полностью одет в толстовку, черные джинсы и кроссовки. Он с любопытством смотрит мне в глаза, наклоняет голову набок, делая великолепную работу, не смотря вниз на мое тело.

— Ты не знаешь, что сейчас происходит у тебя между ног, Мендоса? — спрашивает он. — Я знаю, что творится у меня в штанах. На всякий случай, если тебе интересно. Нет, нет, нет. — Он проводит пальцем под моим подбородком, откидывая мою голову назад, чтобы я не могла смотреть вниз. — Если хочешь узнать, используй руки.

Угроза. Вызов. Насмешка. Что бы это ни было, это вызывает дикую улыбку на его лице и заставляет меня покрыться холодным потом. Он хочет, чтобы я просто протянула руку и схватила его за член? Многие девушки в Вульф-Холле сломали бы себе шею в спешке, чтобы сделать именно это. То, что я слышала в раздевалке для девочек, не только о парнях из Бунт-Хауса, но и о Дэшиле в частности, было достаточно красноречиво, чтобы заставить моряка покраснеть. Но я не такая, как они. Никогда такой не была. Я ношу то, что хочу, и говорю то, что хочу, но когда дело доходит до того, чтобы взять то, что хочу, я становлюсь трусихой высшего порядка.

— Поможет, если я закрою глаза? — шепчет Дэш.

Парень играет со мной. Это своего рода тест. Он думает, что я на это не способна? Я докажу, что он ошибается. Но может быть…

Я встречаюсь с ним взглядом, смущаясь того, что собираюсь сделать.

— Да.

Парень, который никогда раньше не проявлял ко мне милосердия, делает мне этот единственный акт доброты. Его веки трепещут, закрываясь, ресницы веером падают на щеки, такие длинные и намного темнее, чем пепельно-светлые волосы на голове. Его руки дергаются по бокам, пока он ждет моих дальнейших действий. Я собираюсь расстегнуть его джинсы. Собираюсь... но вид его, стоящего вот так передо мной с закрытыми глазами, действует на меня так, как я не ожидала.

Он такой чертовски красивый. В Дэше есть холод, который никогда не тает. Который может обморозить девушку с двадцати шагов одним уничтожающим взглядом. Высокомерие, с которым парень держится, и явный уровень незаинтересованности, который он излучает, чертовски пугают.

С закрытыми глазами все это уходит.

Сейчас у него нет титула. Он не из тех существ, которых стоит бояться, от которых хочется убежать, испугавшись, с колотящимся сердцем в груди.

Он всего лишь парень.

У него был сломан нос. Не сильно. Однако на его переносице есть крошечный изгиб, который рассказывает историю. На подбородке есть шрам — тонкая белая линия, идущая вдоль линии челюсти, которую можно хорошо разглядеть только под этим углом, стоя очень близко и глядя на него снизу-вверх.

Парень очень спокоен. Его грудь едва поднимается и опускается в такт дыханию. Дэш терпеливо ждет, совершенно непринужденно, пока я не протягиваю руку и не касаюсь пальцами его щеки... и он вздрагивает. Я замираю, слишком напуганная и слишком упрямая, чтобы отступить.

— Что, мне можно трогать твой член, но не лицо?

Соответствующие морщинки формируются между его бровями. Он быстро разглаживает их, но я уже успела заметить дискомфорт.

— Тебе это не нравится?

Дэш сглатывает.

— Это просто... интимно.

— Более интимно, чем прикасаться к твоему члену?

— Точно.

— Ты ведь понимаешь, что это хрень, верно?

— Люди обычно хотят прикоснуться к моему члену гораздо больше, чем к моему лицу. Но если хочешь ткнуть меня в лоб, сделай это.

— Я не хочу тыкать тебя в лоб... — Я качаю головой. — Не бери в голову.

Удивительно, как легко парень может заманить меня в ловушку, даже когда пытается угодить мне. Дэш все еще не открыл глаза. Заинтригованная и еще более упрямая, я снова касаюсь пальцами его щеки, на этот раз готовая к его реакции. Однако реакции нет. Никакой. Парень стоит неподвижно, как мраморная статуя, пока я провожу пальцами по его лицу. По его сильной челюсти, скулам, носу, над каждой бровью. Дэш резко выдыхает, когда я нежно глажу шрам на его подбородке, и не могу сказать, забавляется он или раздражен. Я двигаюсь дальше, легкими прикосновениями обвожу раковину его уха.

Копируя его предыдущее действие, я прижимаю пальцы к его рту, и мягкая припухлость его губ заставляет мое сердце подпрыгивать. И целую его. Я мечтала о поцелуе с этим мальчиком больше двух лет, но мои фантазии никогда не разыгрывались подобным образом. Я никогда не была той, кто встает на цыпочки и прижимается губами к его губам. Это было бы слишком смело. Сумасшедше. Безумно. Глупо. Хотя, когда я это делаю, то чувствую себя по-другому. Это кажется естественным, как будто я имею полное право требовать поцелуя от самого горячего парня на свете.

Дэш снова выдыхает воздух. На этот раз гораздо легче понять, о чем он думает. Парень протягивает руку и кладет ладони мне на щеки, баюкая мое лицо. Губами прижимается к моим, и это совершенно новый тип поцелуя. До сих пор мы держали глаза открытыми, наблюдая друг за другом, слишком настороженные, чтобы выпускать друг друга из поля зрения. Наши обмены были агрессивной борьбой за власть. Но сейчас глаза Дэша закрыты. Он испускает вздох смирения, от которого меня бросает в дрожь. Парень нежен со мной. Нет никакой срочности. Никакой борьбы.

Поцелуй — это капитуляция.

Закрываю глаза и погружаюсь в него, пораженная тем, какой оборот все это приняло. Я не знала. Понятия не имела, что поцелуй может быть таким. Я погружаю свой язык в рот парня, и его дыхание учащается, одной рукой он придерживает меня сзади за шею, другой скользит вниз по моей руке, касаясь моего бока, пока не останавливается на бедре. Дэшил целует меня в ответ, претендуя на мой рот, все еще очень властно, но осторожно. Он держит меня так, словно я сломаюсь или исчезну в облаке разреженного воздуха, и у него не останется ничего, кроме воспоминаний обо мне.

— Черт. Господи Иисусе, Кэрри. — Дэш отстраняется, делая глубокий вдох. Мне тоже нужно отдышаться. Мы стоим рядом, его руки обнимают меня, мои прижаты к его груди, и между нами проходит мгновение, которое, я знаю, буду переигрывать и одержимо анализировать позже, пока у меня не начнется мигрень. Парень смотрит мне в глаза, прижимается лбом к моему лбу и говорит: — К черту. Ты права. Больше никаких игр. Больше никакой ерунды. Мы делаем это.

Шквал движений. Руками, как его, так и моими, судорожно стягиваем его одежду. Толстовка падает на пол. Он снимает кроссовки, ругаясь, пытаясь сохранить равновесие, что шокирующе мило, а затем стягивает джинсы, и его нижнее белье присоединяется к сброшенной одежде. И вот, мы оба голые и тяжело дышим. Я жду, что Дэш прикажет мне встать на колени, чтобы засунуть свой член мне в рот — просто кажется, что он сделал бы это — но нет. Парень жадно разглядывает меня, и сдержанность, которую он проявлял раньше, давно исчезла. Я делаю то же самое, прикусывая губу, когда рассматриваю полную картину — широкие, сильные плечи; резные грудь и живот; четко очерченная V, тянущаяся между его ног; все шесть футов три дюйма его во всей красе. Дэшил похож на бронзового бога.

Господи, его член… Никогда раньше не видела их вживую. Я конечно смотрела порно, но те, что видела в Интернете, были жилистыми и пугающими — чудовищные придатки, дергающиеся, как будто у них есть собственный разум. Член Дэша выглядит иначе. Он твердый. Жесткий. Головка окрашена в бледно-розовый цвет. В поле зрения нет грубых, выпирающих вен. Его член такой толстый, что сомневаюсь, что смогу обхватить его рукой.

О боже, мне придется прикоснуться к нему.

О боже, я хочу прикоснуться к нему.

Я этого не предвидела. Но я хочу его. Так чертовски сильно хочу, что не могу ждать ни секунды.

Должно быть, он думает о том же. Я прыгаю в его объятия, в то же время парень укладывает нас на кровать. Нет времени на прелюдию. Его руки на мне, грубые и твердые, и я отвечаю тем же. Мое тело так прекрасно соответствует его. Мы так легко подходим друг другу. Когда Дэш поднимается надо мной, мои ноги уже раздвигаются, освобождая для него место, обхватывая парня за талию, притягивая ближе. Дэшил целует меня, застонав, когда моя грудь прижимается к его груди.

— Ты принимаешь таблетки? — выдыхает он.

Я киваю.

Дэш толкается вперед, поднимая бедра, и на долю секунды я чувствую, как головка его твердого, как камень, члена прижимается к моему входу. В следующее мгновение он внутри меня, и... о боже. О, мой гребаный бог!

Боль подобна молнии.

Я напрягаюсь, руки и ноги сцеплены, тело напряжено. Дэш отстраняется, на его лице появляется измученное выражение.

— Нет, — выдыхает он.

— Что?

— Скажи мне, что ты не позволила мне это сделать. Скажи, что ты не девственница, черт возьми.

Жар поднимается по моим щекам, хотя вряд ли Дэш видит мой глубокий румянец в темноте. Мне все еще больно. Парень застыл, все еще на мне, все еще внутри меня. Я чувствую, как мои мышцы растягиваются, чтобы приспособиться к нему, но это происходит постепенно, и от ожога между ног на глаза наворачиваются слезы. Он пульсирует внутри меня, непроизвольно, я думаю, что Дэш пытается отстраниться, и я хватаю его, крепче обхватывая ногами его талию.

— Ну, теперь уже нет. — Я смеюсь, затаив дыхание, пытаясь сделать ситуацию легкой, но Дэш не смеется. Его лицо серьезно, лоб нахмурен, брови сведены вместе.

— Ты должна была сказать. — Его голос дрожит, и я чувствую, как его сердце колотится под грудной клеткой, как в ту ночь на вечеринке, на капоте машины. — Ты не должна была... Я не должен был... — говорит он, поправляя себя, но я обрываю его.

— Не надо. Пожалуйста, не надо. Просто поцелуй меня, ради бога. Ты делаешь это странным.

— Кэрри. Ты не так должна была потерять свою чертову девственность!

— Разве не мой выбор, как ее потерять?

— Нет! Нет, если ты, бл*дь, выбираешь меня! Только сумасшедшая…

Достаточно. Я хватаю его за затылок и целую. Дэш ошибается. Это был мой выбор, и я выбрала его. Вот и все. Я удивлена, что парень так расстроен тем, что только что произошло. Я подумала, что лишение девушки девственности будет знаком чести для члена Бунт-Хауса, но по тому, как ведет себя Дэш, можно подумать, что я обманом заставила его пообещать жениться или что-то в этом роде.

Сначала он сопротивляется поцелую. Его нерешительность исчезает, когда я приподнимаюсь с кровати, прижимаюсь грудью к его груди, запуская пальцы в его волосы. Хочу почувствовать его тепло на своей коже. Я опьянена его запахом. Возможно, мне все еще чертовски больно, но я наслаждаюсь ощущением его внутри меня, твердого и пульсирующего, несмотря на его ужас. Целовать Дэша — все равно, что пить из пузырька с ядом. Каждый глоток, который я делаю, каждое прикосновение моих губ, каждый неуверенный взмах языка, каждое смакование вкуса его рта обрекает меня на дальнейшую гибель. Чем больше я возьму, тем больше буду страдать, но сейчас с этим ничего не поделаешь. Потребовался всего один глоток, чтобы решить мою судьбу. Теперь я могу испить его до дна.

Я стону, звук похож на мольбу, и напряженные мышцы на спине Дэша расслабляются. Он опускается на дюйм, его рот медленно прижимается к моему, давление его губ становится твердым и все более настойчивым. Парень прикусывает мою нижнюю губу, и яркий всплеск боли заставляет меня открыть глаза. Дэшил смотрит на меня сверху вниз, похоть и гнев борются на его лице, и он одновременно красив и ужасен.

— У меня тоже должен был быть выбор, Мендоса. — Его голос низкий, переполненный противоречивыми эмоциями. — Это ответственность, на которую я бы так легко не пошел. Только не с тобой.

Внезапно я осознаю каждую точку, где мое тело соприкасается с его. Мои бедра прижимаются к его, рука касается его руки. Ладонь одной руки на его спине, другая у основания шеи, мои пальцы в его волосах. Моя грудь прижимается к груди Дэша. Наши бедра соединены, и его твердость набухла во мне. И это очень много. Черт возьми, это очень много. Мне так отчаянно хотелось испытать все это с ним, пока есть такая возможность, что не задумывалась о том, как это будет на самом деле. Для него или для меня. И он прав. Дэшил пошел на это вслепую, потому что я скрыла от него кое-что действительно важное, и... о, черт. О чем, черт возьми, я думала?

— Черт. Мне очень жаль! — Я пытаюсь выкатиться из-под него, но это невозможно. Дэш намного больше меня, намного тяжелее, и он прижимает меня к матрасу ровно настолько, чтобы я не могла сдвинуться с места.

— Воу. Успокойся. — Дэш приподнимается на локте и поднимает руку к моему лицу. Его пальцы почти касаются моей щеки, но он останавливается. Разочарованно выдыхает, затем качает головой из стороны в сторону, как будто пытается ослабить тугой узел напряжения в шее.

О боже мой. Это ужасно. Он сходит с ума. Я невольно обманом заставила его взять мою V-карту, а теперь парень даже не может заставить себя прикоснуться ко мне. Я еще раз пытаюсь сбежать, пытаясь выскользнуть боком из-под него, но…

— Карина. Эй, эй, эй, подожди. Черт возьми, остановись. — Дэш хватает меня, его большой палец на моем подбородке, другие его пальцы сжимаются под моей челюстью, направляя мое лицо вверх, так что у меня нет выбора, кроме как смотреть на него. — Я делаю тебе больно?

Я сглатываю комок в горле.

— Нет.

— Хорошо. Просто успокойся на секунду. Я просто этого не ожидал. И пытаюсь понять… — Он хмуро смотрит на стену.

— Как убраться отсюда к чертовой матери, не задев моих чувств? — Я выдавливаю из себя слабый смех.

— Нет. — Дэш смотрит на меня, и во взгляде все еще присутствует разочарование, но есть и что-то новое. Что-то очень похожее на беспокойство. — Я пытаюсь понять, как сделать так, чтобы тебе было хорошо, Мендоса. Иисус Христос. В этом нет ничего нового. Ты получаешь только один первый раз, а я самый худший кусок дерьма в мире. Я не хочу все испортить для тебя.

Страх, сжимавший мое сердце, немного ослабевает.

— Значит, ты все еще хочешь меня?

Дэш издает болезненный взрыв смеха, качая головой.

— Черт, Кэрри. — Он двигает бедрами впервые с тех пор, как вошел в меня, хотя на этот раз гораздо нежнее, и я задыхаюсь от того, как мое тело поднимается навстречу ему. Я так чертовски наполнена им. Понятия не имела, что все будет так. Мой разум сам по себе никогда не вызвал бы такого горько-сладкого ощущения. — А ты как думаешь? — шепчет Дэш мне в шею. — Ты чувствуешь это? Насколько я тверд? Конечно, я чертовски хочу тебя. Ты самое прекрасное, что я видел за всю свою жизнь. Я хочу развратить тебя так чертовски сильно, что даже больно. Мне требуется вся моя сила, чтобы не вколачиваться в тебя. Я хочу, чтобы ты задыхалась, дрожала и была покрыта моей спермой.

Моя кровь превращается в жидкий напалм, ревущий в моих венах. Вот каково это — сгорать от желания.

— Тогда сделай это. Боже, пожалуйста.

Дэш опускается на меня сверху, рыча, прижимаясь лбом к моему виску и грубо сжимая ладонями мою грудь. Выгибаюсь, отрывая спину от кровати, прижимаясь к нему, осторожно покачивая бедрами, удивляясь, когда боль немного утихает вместе с каждым новым движением. Парень резко втягивает воздух, его спина снова напрягается.

— Ради всего святого, не двигайся, черт возьми, — рычит он.

— Но…

— Шевельнись, и я не смогу остановиться. Я буду трахать тебя до бесчувствия и не буду нежным. И буду чертовски ненавидеть себя за это.

Я ищу его рот. Нахожу его. Дэш отвечает на мой поцелуй, дыхание учащается, когда его язык скользит внутрь и переплетается с моим. Вопрос и ответ. Поцелуй питает мою душу и возвращает меня к жизни. Как до сих пор я не знала, что сплю? Все это время я жила своей жизнью в тусклом, расплывчатом черно-белом цвете, когда все могло бы быть так: ярко-разноцветным, кристально чистым, доведенным до самого резкого фокуса, и все, что потребовалось — это поцелуй. Его поцелуй.

Дэш прижимается ко мне, осмеливаясь войти немного глубже. Могу сказать, что им овладевает острая потребность, но парень все еще сдерживается. Не хочу этого. Я хочу, чтобы он был свободен и не сдерживался, и сделаю все, чтобы добиться своего.

Пронзительное жало боли теперь превратилось в тупую пульсацию. Это управляемо, даже немного согревает меня внутри. Ничего такого, с чем бы я не справилась. И во второй раз обхватываю ногами талию Дэша и притягиваю его к себе.

— Черт. Карина! — Он оскаливает зубы, рыча, как один из волков, которых мы видели мелькающими, как тени, у границы леса, и я больше не могу этого выносить.

Я хочу, чтобы Дэш был необузданным и диким. Мне не нужна половинчатая мера. Я хочу его всего, даже если это означает боль.

Прижимаюсь к нему и готовлюсь к тому, о чем собираюсь его попросить. Не вслух. Слов будет недостаточно. Дэшил не даст мне того, что я хочу, если попрошу таким образом. Мне нужно попросить своим телом. Показать ему, что могу взять все, что он способен дать. Я целую его глубоко, наслаждаясь теплом и весом его тела на мне. Сколько раз я наблюдала, как он бегает? Видела, как он рвался вперед, его ноги были сильными, руки качались вперед-назад, тело было идеально сконструированной машиной, двигающей его вперед. Он весь крепкий, мускулистый, широкий и сильный, и я не могу насытиться им, когда держусь за него, раскачиваясь и извиваясь под ним.

— Кэрри. — И снова предупреждение, но с меня хватит. С меня хватит этих правил. Я устала от того, что мне говорят, что хорошо, а что плохо. Я способна познать свой собственный разум... знать, чего хочу... И я хочу этого.

— Хватит спасать меня, — говорю я так же, как и вчера в библиотеке. Тогда это была мольба, но теперь это приказ.

Дэш, должно быть, слышит твердость в моем голосе, потому что смотрит на меня сверху вниз с вопросительным, ищущим выражением, от которого у меня перехватывает дыхание. А потом он улыбается душераздирающе дикой улыбкой.

— Хорошо. Ты сама напросилась, милая.

И он отпускает себя. Вся нежность и осторожность исчезает. Парень становится силой природы. Бурей внутри бури. Твердыми, грубыми руками он притягивает меня к себе. Удерживает меня. Прижимает меня своим телом, своим ртом и своим членом, когда снова и снова врезается в меня.

Это лучше, чем нежность. Правда. Вот как трахается Дэшил Ловетт.

— Карина. Карина. Черт возьми, Кэрри. Бл*дь. — Он повторяет мое имя, как будто это одновременно молитва и проклятие. — Ты само совершенство. Ты прекрасна. Ты невероятна. Ты моя.

Я никогда раньше не чувствовала, что принадлежу кому-то. Моя мать не смогла защитить меня. Мой отец даже не хотел меня знать. Кевин и Джейсон хотели, чтобы я принадлежала им, но я им этого не позволила. Олдермен взял за правило возвращать меня к себе. Но когда Дэш шепчет эти слова, благоговейно и собственнически, я охотно отдаю себя.

Вскоре парень снова напрягается, дрожит, прижимаясь ко мне.

— Господи Иисусе, Кэрри. Бл*дь. О боже. — Парень вырывается, поглаживая рукой вверх и вниз по длине своего члена, и я зачарованно наблюдаю, как он переваливается через край. Горячие струи проливаются на мой живот и между бедер. Дэш откидывает голову назад, обнажая горло, как будто обнажается передо мной... и это самая горячая, самая безумно сексуальная вещь, которую я когда-либо видела в своей жизни.

— Боже, Дэш.

Парень задыхается, падая на бок, его глаза закрываются, но только на секунду. В мгновение ока он снова встает на колени между моих ног.

— Что ты делаешь? — Я пытаюсь сжать ноги, но Дэш не позволяет.

Схватив боксеры, которые сорвал с себя ранее, парень тщательно вытирает сперму с моего тела. Я не уверена, должна ли быть унижена этим, или горячее желание, которое пульсирует в моем теле, когда он очищает меня, нормально.

Его глаза находят мои, и я замечаю в них темную, опасную грань.

— О, мы еще не закончили, милая, — мурлычет он. — Ни в коем случае. Это нормально, что ты не кончила в свой первый раз. Но ты это сделаешь. Бл*дь, я позабочусь об этом. Покажу тебе, как это делается и буду тренировать тебя, милая. На сегодняшний вечер я соглашусь на то, что ты кончишь от моего языка.

Он опускается к моим ногам, и внезапный влажный жар между моих ног заставляет меня вскрикнуть. Я фантазировала в своей голове, как это будет происходить. В тот момент, когда мой будущий любовник предложил бы мне удовлетворить меня ртом, я собиралась вежливо отказаться и сказать ему, что в этом нет необходимости, потому что «это мне не нужно». Но Дэшил не спрашивал, и в тот момент, когда он начинает ласкать мой клитор кончиком языка, я понимаю, что мне это очень даже нравится. И это мне еще как нужно.

— Святые… о, мой… боже… ДЭШ!

Я много мастурбировала и выкрикивала его имя вслух, когда делала это, но никогда не чувствовала себя так, как сейчас. Никогда не чувствовалось, что мир заканчивается и перестраивается в одно и то же гребаное время. Парень лижет и щелкает мой клитор, рыча, как будто сходит с ума, и я теряю свой вместе с ним.

— Господи, Кэрри. Ты так чертовски хороша на вкус. — Парень сильно кусает меня за бедро, и я задыхаюсь. Но он не останавливается и снова кусает, а затем переходит на другое бедро. Я извиваюсь, зарываясь руками в его волосы, двигаюсь к нему, так отчаянно нуждаясь в давлении его языка.

— О, это чертовски красиво, — выдавливает он. — Нуждающаяся маленькая Кэрри. Тебе нравится, когда я ем твою киску?

— Да. Да! Боже!

— Тогда покажи мне. Раздвинь ноги шире, милая.

Срань господня. Позже я умру от смущения, но сейчас стыд и близко не отменяет моего желания. Я раздвигаю для него ноги, показывая то, что он хочет, и парень удовлетворенно мурлычет.

— На случай, если ты все еще не знаешь, что происходит у тебя между ног, — говорит Дэш грубым, как наждачная бумага, голосом. — Ты чертовски мокрая, и твоя киска самого красивого розового оттенка, который я когда-либо видел.

Он снова ласкает меня, чередуя пальцы и язык, облизывая и исследуя каждый дюйм моего тела. Я настолько не контролирую себя, что качаюсь у его лица, требуя еще и еще, и Дэш, черт возьми, дает мне это. Когда я кончаю, то пытаюсь отодвинуться от него, пытаясь спасти его от влаги, растекающейся между моих ног, но Дэш хватает меня за бедра и яростно прижимает к матрасу.

— Я так не думаю, милая. Это мое. Я, бл*дь, заслужил это.

Дэш облизывает меня дочиста, и я вздрагиваю и дрожу рядом с ним, пока он это делает.

ГЛАВА 19

ДЭШ

«По шкале от одного до десяти, насколько ты глуп?»

Я просыпаюсь, прижавшись голой спиной к ледяной стене спальни Кэрри. Кровать у нее крошечная, так что места мало. Хотя девушка маленькая. Она лежит, свернувшись калачиком рядом со мной, ее голова покоится на моей руке, изгиб ее голой задницы прижимается прямо к моему утреннему стояку.

«По шкале от одного до десяти, в каком дерьме ты сейчас находишься?»

Мое дыхание шевелит ее волосы. Они щекочут мой подбородок и рот в течение последнего часа, но я не пошевелил ни единым мускулом. Рука, на которой лежит Карина, онемела где-то на рассвете, но опять же, я даже не дернулся.

«Если оценить уровень того, насколько я облажался по шкале от одного до пяти, из которых один — «совершенно не облажался», а пять — «настолько облажался, что будешь иметь дело с последствиями прошлой ночи до конца времен», как бы ты оценил свою текущую ситуацию?»

Я делал все возможное, чтобы отрицать это, но… Кого я, бл*дь, обманывал? Это должно было случиться. Это был только вопрос времени. Несмотря на все дерьмо, в котором я пытался убедить себя — я полностью контролирую себя; она меня не интересует; Кэрри Мендоса не более чем заноза в моем боку — я полностью осознавал, что, в конце концов, окажусь в таком положении. Ладно, может быть, не в этом конкретном положении. Я думал, что в конечном итоге мы будем спать в моей кровати, которая намного удобнее, чем эта чертова односпальная, но все равно. Я знал, что это произойдет.

Так почему же тогда такой поворот событий так чертовски удивителен? Почему, слушая приглушенное неглубокое дыхание Кэрри, я совершенно не понимаю, как это произошло?

«По шкале от одного до десяти, насколько невыносимыми будут твои друзья, когда обнаружат, что ты не только переспал с девушкой, на которую, как ты утверждал, тебе наплевать, но и что на самом деле у тебя развились некоторые чувства к ней?»

Сейчас должно быть, около семи утра. В коридоре уже какое-то время слышится движение — другие девушки направляются в ванную, суетятся в коридоре, и разговаривают. Кэрри все это проспала. Но скоро ее разбужу. Мне придется подождать, пока все остальные ученики не спустятся в класс, прежде чем я смогу улизнуть отсюда. Возможно, я зайду к ней позже, но не…

Дверь спальни Карины распахивается, и в комнату врывается девушка с огненно-рыжими волосами.

Нет времени прятаться и скрываться. Нет времени что-либо сделать. Кэрри мгновенно просыпается, хватаясь за одеяло. К счастью, она уже была прикрыта — здесь чертовски холодно. Я убедился, что ей тепло, хотя это означало, что мне не было.

— Пресли! Блин. Закрой эту чертову дверь! — кричит она.

Рыжеволосая Пресли выглядит так, словно только что столкнулась лицом к лицу с инопланетянином. Ее глаза вылезают из орбит, рот широко открыт. И... Господи, на ней нет ничего, кроме полотенца, черт возьми. Она ногой пинает дверь, закрывая ее за собой. Взгляд мечется от Карины ко мне, затем снова к Карине. Медленно он опускается ниже, и в этот момент ее щеки становятся ярко-красными, и девушка начинает заикаться.

— Э-э... ох. Это неловко, но... э-э... я прямо сейчас вижу яйца Дэшила Ловетта... и... э-э...

— Боже, отвернись, Пресли! — В голосе Кэрри звучит ужас.

Лично я думаю, что все это становится довольно забавным.

Пресли отворачивается на сорок пять градусов лицом к окну, открывает и закрывает рот, моргает, как будто ей в глаза попал песок.

— Э-э-э… Я просто пришла сказать, что, ну, что все говорят об этом.

Кэрри вскакивает с кровати, хватает свою ночную рубашку и надевает ее. Не утруждая себя застегиванием пуговиц, она закутывается в нее, а затем швыряет в меня мою одежду в очень неподобающей для леди манере.

— О чем говорят?

— Фитц. Логово Фитца, — говорит она, все еще моргая. — Э-э... Прошлой ночью в его комнату вломились и уничтожили часть мебели. Или что-то в этом роде. — Пресли пожимает плечами, что является ошибкой с ее стороны. Это действие ослабляет ее полотенце, и ей приходится схватить его, прежде чем оно падает на пол.

Я тихо хихикаю.

Кэрри поворачивается, свирепо глядя на меня.

— Что? — Я приподнимаю бедра, чтобы натянуть боксеры. — Прости. Я просто никогда не думал, что окажусь в этом крыле академии с двумя полуголыми девушками.

Она бьет меня по руке. На самом деле бьет меня.

— Кто-то вломился в комнату Фитца прошлой ночью? И разгромил ее?

— О да? Вау. Кто бы мог такое сделать?

— Ты действительно пытаешься притвориться, что не имеешь к этому никакого отношения?

— И не мечтал об этом. Но я не из тех, кто исповедуется в своих грехах перед незнакомыми людьми. — Я киваю головой в сторону Пресли. — Ты же знаешь, каким застенчивым я могу быть.

— Ха! Застенчивым? Ты сошел с ума. Пре… Пресли! О боже, хватит!

Я смотрю на девушку как раз вовремя, чтобы поймать ее пристальный взгляд на моем обнаженном торсе. К счастью, я уже надел штаны, иначе мои яйца были бы наименьшей из ее забот. Она бы смотрела на стояк, который в настоящее время пытается вырваться из моего нижнего белья.

Подруга Кэрри багровеет, встречаясь с моим взглядом.

— Извини... я... я просто не уверена, куда смотреть.

— Может, тебе стоит пойти и одеться? — предлагает Карина. — Возвращайся в свою комнату. Я зайду через минуту, и мы вместе спустимся в класс.

Пресли кивает.

— Да. Конечно. Хорошо. — Она выскальзывает за дверь, вцепившись в полотенце, и мы с Кариной снова остаемся одни.

Кэрри набрасывается на меня, как адская кошка.

— Ты разгромил логово Фитца?

— Да.

Я не могу надеть толстовку, которая была на мне прошлой ночью, ведь никогда раньше не надевал толстовки на занятия. Появиться в одной из них сегодня утром было бы чертовски глупо, учитывая, что два вандала, которые ворвались в школу прошлой ночью, были одеты в черные гребаные толстовки. К счастью для меня, прошлая ночь была чертовски холодной, и я надел легкий свитер под эту дурацкую штуку, чтобы согреться. Надеваю футболку и свитер, приглаживаю руками волосы. Карина все еще в ожидании смотрит на меня.

— Что? Он это заслужил. Разве тебе никогда не хотелось врезать этому ублюдку?

— Нет! Фитц — лучший учитель в академии. Чем он мог это заслужить?

О. Точно. Я имею в виду, что другим студентам Вульф-Холла Фитц, вероятно, кажется классным парнем. И делает все возможное, чтобы наши занятия были веселыми, и спокойно относится, когда у нас нет времени для выполнения наших заданий. Но он слишком старался с самого начала, позволяя нам ругаться и говорить все, что нам заблагорассудится, как будто мы можем быть самими собой рядом с ним, потому что тот такой классный. Потому что Фитц, по сути, один из нас. И это жалко.

И это было еще до всего дерьма с Рэном. Теперь у меня есть еще одна причина не любить этого ублюдка.

— Мы отправили ему сообщение, — говорю я. — Он связался с Бунт-Хаусом. Мы с Паксом решили, что ему пора получить небольшое предупреждение о своем поведении. Это все. Люди преувеличивают. Это был всего лишь стол, пара стульев и доска.

— Лишь стол и... — Карина делает глубокий вдох. — Боже, Дэш. Это какое-то странное возмездие за то, что он оставил тебя после занятий?

Лающий смех вылетает из моего рта прежде, чем я успеваю проглотить его. Как будто я мог так сильно взбеситься из-за мелкого задержания?

— Тебе придется рассказать мне, что такого смешного. Я сейчас в замешательстве.

Я почти говорю ей. Секрет Рэна чуть не выскальзывает у меня изо рта, как будто он мой собственный, но меня спасает пронзительный звонок, созывающий учеников на первый урок.

— Черт. Я лучше пойду, — говорит Карина. Но она еще не закончила со мной. — Встретимся вечером в обсерватории? Думаю, нам нужно поговорить.

ГЛАВА 20

ДЭШ

— Вот, что я получаю за то, что я гребаный джентльмен. — Пакс лелеет свою правую руку, глядя на меня так, словно это я виноват в том, что ему больно.

— Мы живем на горе, парень, — бормочу я. — Неразумно хвататься за растения, не проверив сначала, ядовиты ли они.

— Я ухватился за него, чтобы ты мог спуститься по тому гребаному вентиляционному отверстию. Я был вежлив, а теперь у меня чертова проказа. Она должна вот так пузыриться? — Он держит свою руку прямо у меня под носом, демонстрируя довольно грубый рубец, который, действительно, начал покрываться волдырями.

— Помажь ее гребаной мазью, чувак. С тобой все будет в порядке.

— Никакого гребаного ядовитого сумаха в Нью-Йорке. — Он опускат рукав, прикрывая сыпь. — Никогда бы этого не случилось, если бы мы учились в цивилизованной школе.

— Скажи спасибо, что не пошел в подлесок отлить. У тебя когда-нибудь была такая хрень на члене? Хуже этого ничего быть не может.

Пакс выглядит потрясенным.

— Ты что-то имеешь против своего члена, чувак? Похоже, ты не очень хорошо о нем заботишься.

— Хорошо, класс. Да, да, да, ладно. Я знаю. Успокойтесь. — Фитц входит в комнату. Он идет, чтобы бросить свою модную кожаную сумку на стол, а затем печально усмехается, когда вспоминает, что его больше нет. Поэтому вешает сумку за ремень на угол книжного шкафа в передней части комнаты — мы бы и его разнесли в щепки прошлой ночью, если бы у нас было время — и поворачивается лицом к классу. — Похоже, у некоторых из вас вчера была насыщенная событиями ночь, — говорит он.

Засунув руки в карманы выцветших джинсов и закатав рукава сшитой на заказ черной рубашки до локтей, он выглядит так, словно приложил дополнительные усилия, чтобы одеться для нашего сегодняшнего урока.

— Извини. — Дамиана Лозано выглядит совершенно расстроенной. — Почему ты обвиняешь в этом нас? Мы не стали бы громить логово. Это единственный класс, где мы можем сидеть на стульях, которые не заставляют наши задницы неметь. В этом нет никакого смысла. Вероятно, это был какой-то первокурсник. Или один из тех ребят из «Эдмондсона», которые решили отомстить за то, что кто-то трахнул мать того чувака.

Ха! Об этом я не подумал. Пакс ничего не выражает, но издает озадаченный смешок. С точки зрения постороннего, это определенно может быть расплатой за то, что парни трахнули мать того парня. Администрации в любом случае будет трудно повесить это на нас.

Рэн ни словом не обмолвился об этом инциденте. Он растянулся на своем кожаном диване, когда я пробрался в комнату пять минут назад, и казался реально позабавленным всем этим. Однако сегодня утром я не был с ними на пробежке и не ехал с ними в академию. Парень должен, по крайней мере, подозревать, что я имею к этому какое-то отношение.

— Я собираюсь поверить, что это был не кто-то из вас, ребята, — говорит Фитц. — Было бы очень обидно, если бы это было так. Я всегда думал, что нашел взаимопонимание с этим классом. Но я скажу вот что. Если у кого-то из вас есть топор, — мужчина многозначительно смотрит на меня, — то очень надеюсь, что в будущем вы придете и обсудите свой вопрос со мной напрямую. Я не планирую заменять свой стол, но другая мебель, которую придется заменить, стоит недешево, и я заплачу за нее из собственного кармана, так что…

О, какой гребаный герой. Он может плакаться сколько угодно. Фитц зарабатывает шестизначную сумму, работая здесь, и все его расходы покрыты. У него отличная квартира в Маунтин-Лейкс, которая, как я точно знаю, принадлежит академии, и он ест здесь бесплатно с понедельника по пятницу. Парень может позволить себе заменить пару стульев и доску. Мое сердце не обливается кровью за этого человека.

— Эй. Кстати, где, черт возьми, ты спал прошлой ночью? — шепчет Пакс. — Я вернулся и искал тебя, когда Хью отправился за Харкорт. Думал, у бедняги случится сердечный приступ.

— Чердак.

К счастью, у меня было время заранее спланировать свой ответ на этот вопрос. Вполне естественно, что он спросил. Чердак над академией — это хорошо хранимая тайна. Туда можно подняться через кладовку уборщика на четвертом этаже крыла для девочек, или есть настоящая лестница, которая ведет туда из крыла для мальчиков. Пакс бывал там раз или два, но вероятно, забыл о существовании этого места. Он не стал бы искать меня там.

Парень хмыкает, похоже, принимая мое объяснение.

— Кто-нибудь видел, как ты туда поднимался?

Я качаю головой.

Фитц громко кашляет.

— Мне не хотелось бы прерывать ваш маленький тет-а-тет, мальчики, но мы вроде как в середине разговора, так что не могли бы вы, пожалуйста, заткнуться и обратить свое внимание сюда. — Его слова сочатся неприкрытым ядом.

Наши одноклассники нервно хихикают себе под нос, прикрываясь ладонями, желая поиздеваться и посмеяться над нами, когда учитель приказывает нам заткнуться, но делают это втихаря, зная, что это не сойдет им с рук.

— Извини, чувак. — Пакс хлопает себя ладонью по груди, притворно извиняясь. — Мы просто пытались понять, какое сообщение было послано этим поистине чудовищным актом.

«Полегче, чувак. Не так явно».

Пакс отлично читает подсказки. Другое дело, решит ли он действовать в соответствии с этими сигналами. Но сейчас парень даже не смотрит на меня, поэтому пропустил мое предупреждение широко раскрытых глаз. Он пригвождает Фитца таким острым взглядом, что другого парня бросило бы в пот от беспокойства.

— Не похоже, чтобы «Эдмондсон» так отомстил, — продолжает Пакс. — Они, вероятно, просто нарисовали бы кучу членов на фасаде здания.

«Отлично. Совсем неочевидно. Хорошая работа, Пакс».

— Нет, это была личная атака. С того места, где я сижу, похоже, что тот, кто это сделал, пытался послать сообщение тебе и только тебе.

Фитц смотрит на Пакса сверху вниз, раздувая ноздри и переминаясь.

— Да. Ну, как я уже сказал, если у кого-то есть проблемы со мной, гораздо разумнее прийти и обсудить их с глазу на глаз. Такое поведение незрело. Это говорит о серьезных проблемах развития, которые необходимо решать с помощью терапии. — Он уходит, прежде чем Пакс успевает огрызнуться в ответ. И это хорошо. Судя по теплу, исходящему от него, Пакс сказал бы что-нибудь зажигательное, что привело бы нас в точку невозврата.

— Гребаная терапия? — ворчит мой друг. — Я устрою ему терапию.

Фитц продолжает наш дневной урок. К счастью, мы закончили с «Графом Монте-Кристо». Следующие пятьдесят минут мы тратим на изучение «Ромео и Джульетты».

— Чертовски банально, я знаю, но это часть учебной программы, мальчики и девочки. Шекспир — это обязательное условие, и если мы должны тратить свое время на него, то с таким же успехом можно отделаться фильмом, верно?

Он говорит нам посмотреть фильм База Лурмана вместо того, чтобы читать книгу, и в кои-то веки никто не стонет при мысли о домашнем задании. Я изо всех сил стараюсь не смотреть через комнату на диван под картиной «Поцелуй» Густава Климта. Мне это почти удается. Сегодня утром я наблюдал, как Кэрри надевает узкие синие джинсы и серый свитер, так что я уже знаю, как хорошо она выглядит. Но ее вид все равно выбивает из меня дух. На ней узкие джинсы и свитер в обтяжку. Ее сиськи выглядят чертовски феноменально, натягивая шерсть. Теперь, когда я увидел, как потрясающе девушка выглядит обнаженной, невозможно смотреть на нее и не вспоминать…

Прошлая ночь была чертовски невероятной. Ее кожа. Рот. Ее киска, черт возьми. Такая тугая, такая влажная, такая сладкая. Такая идеальная. Я понятия не имел, насколько идеальная, пока не погрузил в нее свой член и не встретил сопротивление. Я пытался остановиться, но было уже слишком поздно. Я уже брал то, что мне не принадлежало, и…

«Бл*дь».

Я все это время пялюсь на Кэрри.

Ее щеки пылают, нижняя губа втянута в рот. Девушка смотрит на блокнот, лежащий у нее на коленях, как будто в нем содержатся ответы на загадки вселенной. Карина знает, что я пялюсь на нее, и по тому, как двигает нижней губой, она точно знает, о чем я думаю.

Опасно. Вот что это такое. Нельзя, чтобы меня поймали за тем, что я пялюсь на нее. Рэн выглядит так, будто крепко спит на кожаном диване, но я знаю его лучше. Он вбирает в себя все, что происходит вокруг, даже закрыв лицо рукой, загораживая свет. Парень улавливает малейшие мелочи. И Пакс сидит рядом со мной, черт возьми. Однако он, кажется, не обращает на меня особого внимания. Парень попеременно то свирепо поглядывает на Фитца, то скорбно потирает свою покрытую волдырями руку. Похоже, на этот раз мне все сошло с рук.

Я гораздо более осторожен в течение оставшейся части урока. И когда вижу Кэрри в коридоре перед биологией, притворяюсь, что занят своим телефоном. За пределами обеденного зала, когда мы проходим мимо друг друга в коридоре, я смотрю сквозь нее, как будто ее вообще не существует, и это гораздо сложнее, чем я когда-либо мог себе представить. Теперь, когда я почувствовал ее кожу на своей, был внутри нее, и держал в объятиях ее нежное спящее тело, я официально признаю, что облажался. В течение трех лет я ходил по коридорам и классам этой академии, ни разу не заметив ее. Теперь же я вижу только Карину Мендосу.

ГЛАВА 21

КЭРРИ

— Ты выжила из своего ума, черт возьми. Я думала об этом в течение нескольких часов, и это единственное объяснение, которое могу придумать. Ты официально сошла с ума.

Пресли покраснела от корней волос до самого воротника футболки. Тыльные стороны ее рук тоже в пятнах.

— Он был в твоей комнате, Кэрри! Кто-то мог просто ворваться туда.

Я толкаю дверь в столовую, бросая на нее многозначительный взгляд.

— Кто-то и ворвался. Ты. Ты ведь помнишь, как стучать, верно?

— Я не в счет. Я одна из твоих лучших подруг, и как лучшей подруге, мне разрешено входить в твою спальню без стука, если произошло что-то скандальное. В любом случае, не меняй тему. Ты не можешь ночевать с Дэ... — Она понижает голос до напряженного шепота. — С Дэшем Ловеттом в твоей спальне, Карина! Тебя выгонят!

— Не волнуйся. Это было случайно и больше не повторится.

Мы встаем в конец очереди, чтобы забрать еду, и все это время я надеюсь, что на этом разговор закончится. Ха! Как бы не так.

Пресли поднимает папку, прикрывая ею рот, как будто боится, что кто-то может прочитать по ее губам.

— Ты больше не будешь ночевать в своей комнате? Или ты больше не будешь заниматься сексом с Дэшем?

— Серьезно. Мы можем просто… — Я оглядываюсь, указывая на всех людей, которые стоят в очереди перед нами, а также позади нас.

Прес кивает.

— Хорошо. Ладно.

Мы забираем еду и находим столик у стены, за которым можно сесть. Пресли подпрыгивает на стуле, отчаянно пытаясь задать вопросы. Она выглядит так, будто может взорваться от необходимости узнать. Я закатываю глаза.

— Давай, спрашивай.

— Это было потрясающе? — выпаливает она. — Насколько большой у него член?

Я роняю вилку.

— Прес!

— Прости! Ты не можешь винить меня за то, что я спросила. Как давно мы вожделеем этих парней? И теперь ты действительно переспала с одним из них? Девушка должна задавать важные вопросы.

Ух. Я бы, наверное, тоже задавала те же вопросы. И не горжусь тем, что признаю это, но она права.

— Да, это было потрясающе. И нет, я не скажу тебе, насколько большой у него член. Некоторые детали просто священны.

Подруга надувает губы, но затем быстро оживляется, когда смотрит на свою тарелку. Секунду спустя она держит корн-дог на вилке, шевеля бровями.

— Мы говорим о большем, чем?.. Или… — Ее улыбающееся лицо превращается в грустное. — Меньше, чем?..

Боже, она не собирается сдаваться.

— А ты как думаешь? — Я засовываю вилку с салатом в рот.

— Больше. Намнооого больше. — Она смеется.

Ладно, у меня немного кружится голова из-за того, что произошло прошлой ночью. Я действительно хочу поговорить об этом. Просто даже не знаю, с чего начать.

— Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть… — поддразниваю я, замолкая.

— Ух ты! Что это за дерьмовая ухмылка? — Мара ставит свой обед на стол рядом с Пресли, выплевывая жвачку в салфетку.

Она выжидающе смотрит на нас, ожидая сплетен, но моя улыбка угасает. Я не могу рассказать Маре о Дэше. Еще нет. Нет, пока не узнаю, что, черт возьми, происходит…

— Я показала ей прикольное видео с собакой в TikTok, — говорит Пресли. Она произносит это так легко — ложь, должно быть, балансировала на кончике ее языка, готовая и ожидающая.

Я широко раскрываю глаза, немного удивленная тем, насколько убедительно она говорила.

Пресли откусывает кусочек своего корн-дога, и Мара морщит нос.

— Тысячи долларов за обучение каждый месяц. Десятки тысяч долларов, а они все еще подают нам корн-доги в столовой. Какого хрена, ребята?

— Мне они нравятся, — говорит Прес с набитым ртом. — Они восхитительны. Ты ведь тоже любишь корн-доги, не так ли, Кэрри? И не возражаешь против хорошего корн-дога время от времени.

Господи, помоги мне, я убью ее. Если Прес не будет осторожна, Мара услышит намек в ее голосе и поймет, что что-то не так. Если я не буду осторожна, Мара посмотрит на меня и поймет, что я изменилась. Это должно быть видно. Такое ощущение, что над моей головой парит неоновая вывеска, то и дело мигая «Больше не девственница!»

Хотя Мара не самый проницательный человек, которого я когда-либо встречала. Она слишком занята своим собственным дерьмом, чтобы замечать чье-то еще.

— Слушайте. Я не хочу, чтобы вы, девчонки, сходили с ума или что-то в этом роде, но… — Она наклоняется и шепчет: — Я была с Фитцем сегодня утром, когда он узнал о вандализме.

— Что значит, ты была с ним? — спрашивает Прес. — Он был дома, когда ему сказали. Дамиана сказала, что была внизу, в офисе, принимала «Алив» от судорог во время месячных. Она сказала, что слышала, как он кричал на другом конце провода в кабинете директора Харкорт.

— О, он сильно кричал. Был в ярости. Я никогда раньше не видела никого настолько злого.

— Подожди. Итак, ты была... у него дома?

Мара закатывает глаза.

— Да. Я улизнула к нему прошлой ночью и осталась на ночь. Его квартира прекрасна. У этого человека отличный вкус.

Значит, это правда. Это ее способ сказать нам, что она трахалась с Фитцем. У меня были подозрения, но совсем другое дело, когда Мара подтверждает это.

Пресли просто тупо смотрит на меня, верхушка откушена от ее корн-дога, который теперь свободно висит у нее в руке.

— Прошу прощения. Меня что-то тошнит. — Она встает из-за стола и идет через обеденный зал, выбрасывая корн-дог в мусорное ведро, прежде чем толкнуть дверь и исчезнуть за ней.

Мара крадет одну из картошек фри, оставленных Пресли.

— Что с ней такое?

— Ничего. Думаю, сегодня был просто немного странный день, вот и все.

ГЛАВА 22

КЭРРИ

Весенние штормы в Нью-Гэмпшире — обычное дело. Сегодня горизонт, словно расплавленный свинец, темный, бурлящий серый, пронизанный трещинами ослепительно белого, сверкающего золота и сердитого малинового там, где заходящее солнце пробивается сквозь грозовые тучи.

«Он вообще грядет?»

Этот вопрос гремит у меня в голове, пока я иду по крутой тропинке, ведущей к обсерватории. Дождь хлещет меня по лицу каждый раз, когда осмеливаюсь поднять глаза. Если бы Олдермен знал, что я отваживаюсь в такую погоду карабкаться по склону утеса в кромешной тьме, чтобы увидеть парня, он бы собрал мои вещи, и я бы в мгновение ока вернулась в Сиэтл. По общему признанию, это довольно глупое поведение. Тропа состоит из рыхлых осыпей и кусков грязи. К тому же я не самый проворный семнадцатилетний подросток. Могу поскользнуться и скатиться вниз по склону в любую секунду. И даже не знаю, придет ли этот ублюдок. Это был бы отличный способ умереть, не так ли? Свернуть себе шею, как идиотка, из-за парня, который может решить, что больше никогда не захочет меня видеть? Черт.

Здесь чертовски влажно и слишком жарко. Под тонкой непромокаемой курткой, которую я захватила из своей комнаты перед тем, как покинуть академию, на мне только свободная шелковая рубашка. Джинсы промокли насквозь. Ботинки тоже. Мои носки... ух, я даже не хочу говорить о своих носках.

С трудом преодолеваю последние пятьдесят футов тропинки, соблюдая особую осторожность и следя за тем, куда ставлю ноги. Я уменьшила луч фонарика до самого тусклого, чтобы не увидели, как я взбираюсь на холм, но слабый свет достаточно яркий, чтобы указать на любую очевидную опасность споткнуться.

Когда добираюсь до двери в обсерваторию, берусь за ручку, ее медный вес плотно прижимается к моей ладони, и... она заперта. И я забыла свой чертов ключ.

— Ты, должно быть, шутишь.

Я проделала весь этот путь напрасно. Под проливным дождем, с раскатами грома над головой. Чертова дверь заперта, а Дэша здесь даже нет, и…

Дверь приоткрывается. Свет пронзает ночь, прорезая темноту и дождь, а затем появляется Дэш, одетый исключительно в черное, такой потрясающе красивый и такой очень сухой. Его губы изгибаются в полуулыбке.

— Ты долго.

Я бросаюсь мимо него внутрь, остро осознавая, как ужасно выгляжу в этом ужасном дождевике. Я даже не могу расстегнуть молнию на куртке…

Сильные руки ложатся на мои, успокаивая меня.

— Стоп, стоп, стоп. Тебя на холме преследовал медведь или что-то в этом роде? Успокойся, милая. Позволь мне помочь.

Я смотрю на парня, страшась веселья, которое, знаю, будет написано на его лице. И вот оно. Однако Дэш не такой самодовольный, каким мог бы быть, и это небольшая победа. Вместо того, чтобы расстегнуть молнию, Дэш медленно опускает мой капюшон, вытирая капли дождевой воды с кончика моего носа.

— Ты выглядишь…

— Как утонувшая крыса?

Его левая бровь приподнимается.

— Я собирался сказать «очаровательно», но теперь, когда ты упомянула об этом…

Шлепаю его по руке, а затем возвращаюсь к яростной борьбе с молнией. И снова Дэш опускает руки на мои, останавливая меня.

— Боже. Ты лишаешь девушку девственности, и вдруг она нападает на тебя. — Одним ловким, плавным движением он расстегивает молнию.

Было бы вежливо поблагодарить его за помощь, но ему это слишком понравится. Сбрасываю куртку, и она с мокрым шлепком падает на пол обсерватории. Съежившись, снимаю промокшие ботинки и стягиваю мокрые носки, а затем снова смотрю на него. Дэш внимательно наблюдает за мной, от чего мои щеки вспыхивают.

— У тебя сумасшедшие волосы, — выпаливает он.

— Ну, спасибо. — Ах, сарказм, мой верный старый друг.

Хватаю резинку с запястья, готовая вступить в борьбу со своими кудрями, но Дэш останавливает меня.

— Не надо. Мне нравится. Это сексуально.

Сексуально? Я всегда ненавидела свои волосы. Поэтому выпрямляла их, заплетала и делала все, что было в моих силах, чтобы сделать их «нормальными». Никогда не думала, что кто-то может посчитать это сексуальным. Они мокрые, а это значит, что локоны вьются повсюду. Дэш наматывает один на палец, напевая, его голос низкий, как резонирующий бас.

— Знаешь, мы могли бы выбрать более удобное место для встречи, — бормочет он. — Учитывая непогоду на улице.

Парень придвигается ближе. Тыльной стороной ладони касается моей щеки, и у меня перехватывает дыхание. Я чувствую его запах — запах дикой мяты и свежий зимний аромат в сочетании с запахом дождя. Его глаза калейдоскоп цвета — бледно-голубые, переходящие в зеленые, радужки обведены толстым янтарным ободком.

— Я думала об этом. Но…

Он склоняет голову набок.

— Но?

— У меня нет номера твоего телефона. И думаю, что поездка в дом была бы плохой идеей…

— Определенно, — соглашается он.

— Итак…

Дэш протягивает руку.

— Дай мне свой телефон.

Боже. Как я могла забыть за такой короткий промежуток времени? Он необыкновенный. Он — взрывающееся солнце. Он — провод под напряжением, гудящий электричеством. Укол адреналина прямо в сердце. И я просто забыла?

Нет… дело не в этом. Я была так сосредоточена на том, чтобы дойти сюда, уверенная, что парень не появится, что действительно не подумала о том, что будет, если он придет. И вот теперь Дэш здесь, в нескольких дюймах от меня, и мое сердце не может справиться с реальностью происходящего.

Я не помню, чтобы давала ему свой телефон. Но, должно быть, передала его, потому что он в руках у Дэша, и парень стучит по экрану. Затем возвращает телефон мне, и на экране появляется новый контакт: «ЛДЛ IV».

Бросаю сардонический косой взгляд в его сторону.

— «Четвертый» действительно необходим?

Парень пожимает плечами.

— Не хотелось, чтобы меня путали со всеми остальными «ЛДЛ».

— Конечно, их же так много.

На это Дэш ничего не отвечает. Парень пересекает обсерваторию, направляясь к телескопу. Он огромный, один из самых крупнейших частных телескопов в стране. В Штатах есть только два больше, чем этот, но ни один из них и близко не так точен, как наш «Мейбл». Дэшил останавливается перед ним, засунув руки в карманы и склонив голову, читая надпись на боковой стороне медного ограждения, на котором расположены зеркала.

— Я был здесь всего один раз, — задумчиво произносит он. — Ужасно много усилий, чтобы подняться сюда, тем более когда большую часть времени слишком облачно, чтобы даже просто использовать эту штуку.

В чем-то он прав.

— Но в облаках всегда бывают разрывы. — Я провожу рукой по стволу прицела, приветствуя его с любовью, как старого друга. — Просто нужно подождать.

— Всю ночь, — добавляет он.

— Иногда. Но когда проясняется, то есть, если проясняется, это того стоит.

Дэш стискивает челюсти. Он не смотрит на меня, но у меня возникает странное чувство, что тот хочет этого.

— Почему ты их так любишь?

— Звезды?

Парень кивает.

— Почему ты так любишь играть на пианино?

Его отстраненное изучение телескопа резко обрывается. Парень пристально смотрит на меня, изучая мои черты.

— Интересно, кто тебе об этом рассказал?

— Не знала, что это секрет.

«О-о-о, так вот почему ты крадешься в темноте, шпионя за ним?»

Если бы могла врезать самой себе кулаком во время внутреннего монолога, я бы сделала еще один шаг вперед; я бы надрала его саркастическую задницу.

— Разве я не должна ничего знать о тебе, Дэш? Ты должен оставаться такой далекой, непостижимой загадкой? Призраком, запертым за тысячью дверей?

Он улыбается.

— Поэтично. Но я не призрак. Просто ни перед кем не играю, вот и все.

Я вспоминаю то самое первое утро, когда услышала, как парень играет, за пределами оркестровой комнаты, когда весь Вульф-Холл затих и был неподвижен, а мягкие звуки музыки затопили коридоры опустевшей академии. Это была запоминающаяся мелодия. Она оставалась со мной в течение нескольких недель после того, как я ее услышала. В последующие дни я просыпалась со звоном в ушах.

Не желая продолжать врать — по крайней мере в этом — я говорю:

— Я слышала тебя. Ты играешь в оркестровой комнате. Рано утром, до восхода солнца. В первый раз... Я слышала мелодию с другого конца здания. Это была такая приятная, восходящая... танцевальная… — Я не могу придумать другого способа описать это. — Не могу вспомнить мелодию конкретно, но помню, что она заставила меня почувствовать.

У него каменное выражение лица, но глаза… Не могу решить, оживились ли его глаза, потому что мы говорим о чем-то, что его глубоко волнует, или потому, что Дэш зол, что я вторглась в его личную жизнь.

— И что ты почувствовала? — Его голос гладкий, как шелк, нежный, как ласка, но парень все еще выглядит так, будто его настроение может перейти в царство раздражения.

— Как будто я заблудилась во сне наяву, — говорю ему. — Я чувствовала себя опьяненной и счастливой, словно мне снова четыре года. Это заставило меня почувствовать… — Я ищу слово, которое отдаст должное музыке, но его просто нет. Поэтому довольствуюсь словом: — Живой. Это заставило меня почувствовать себя живой.

Дэшил смотрит на свои руки.

— Я чувствую то же самое.

— Когда смотрю на звезды, я чувствую себя несущественной, — тихо делюсь с ним. — Когда смотрю в объектив этого телескопа, не могу не восхищаться своим собственным существованием. Я каким-то образом появилась на свет среди всего этого небытия. Мы все сделаны из элементов, которые были выкованы в горящих печах звезд. Семь октиллионов атомов образуют человеческое тело. Семь октиллионов. Все эти атомы пришли оттуда. — Я киваю головой вверх, к небу. — Довольно впечатляюще, если спросишь меня.

Дэш бросает взгляд на сводчатый потолок обсерватории. Он не видит неба — ставни купола плотно закрыты от дождя — но потолок по-прежнему прекрасен. Он был расписан задолго до того, как я поступила в Вульф-Холл. Профессор Лейдекер говорит, что где-то в сороковых годах. Арки купола, ребра и панели — все темно-синего цвета. Кто-то нашел время, чтобы начертить на них карту звезд. Металлическое серебро раскрашенных созвездий ярко сияет на фоне насыщенного синего цвета, и, хотя это не так потрясающе, как настоящее ночное небо, оно, несомненно, завораживает. Дэш изумляется этому, легкая улыбка играет на его губах.

— Ты когда-нибудь была в Бунт-Хаусе? — спрашивает он.

— Нет. — Такая возможность была. Меня приглашали через других людей. У меня просто никогда не хватало смелости пойти туда.

Дэш снова обращает свое внимание на меня, пристально глядя своими ореховыми глазами.

— У нас скоро вечеринка. Ты должна прийти. Думаю, тебе бы понравился потолок.

Я проезжала мимо дома миллион раз. Каждый раз, спускаясь с горы, я всматриваюсь сквозь деревья, пытаясь разглядеть его. Высокая конструкция из стекла, стали и камня пробуждает во мне жгучее любопытство с того момента, как я узнала, что она там есть. Получить возможность осмотреть это место — все равно что выиграть золотой билет на шоколадную фабрику Вилли Вонки. Но…

Я стиснула зубы, собираясь с духом. Мне нужно мужество для этого вопроса.

— Ты просишь меня пойти с тобой в качестве пары, Дэш? Или просто говоришь, что я должна появиться там? Потому что это… — Я жестом указываю между нами. — Это становится запутанным, что не очень хорошо.

— В самом деле? — Парень прислоняется спиной к телескопу, все еще держа руки в карманах, и плутоватая улыбка подергивает уголки его губ. — Кажется, прошлой ночью тебе было очень хорошо.

Ух. Клянусь Богом. Этот парень может так чертовски бесить.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь.

Он позволяет улыбке исчезнуть.

— Хорошо, ладно. Нет, мне очень жаль. Я не прошу тебя пойти со мной, милая. Если бы попросил тебя об этом, то твоя жизнь в Вульф-Холле, какой ты ее знаешь, превратилась бы в дерьмо быстрее, чем ты успеешь сказать: «Вытащи меня отсюда к чертовой матери». Рэн и Пакс сделают своей личной миссией стереть твою жизнь с лица земли, и я, как ожидается, тоже присоединюсь к этой акции. Ты этого хочешь?

Я оставляю его вопрос без ответа и задаю свой собственный. Единственный, что имеет хоть какой-то смысл.

— Зачем им это?

— За тем, что Бунт-Хаус важнее любого из нас. Жизнь, которую мы построили для себя, важна для каждого из нас. Это святилище. Мы защищаемся от всех внешних угроз, и девушки, безусловно, считаются угрозой.

— Поэтому вы трое обращаетесь с нами как с дерьмом?

— Вульф-Холл — частная академия, но это все еще старшая школа. Здесь, как и везде, есть пищевая цепочка, и мы находимся на ее вершине. Мы — хищники, Кэрри, а вы — наша добыча. Мы преследуем вас. Трахаем. Идем дальше. Таковы термины, в которых мы думаем о женском студенческом коллективе здесь. Тебе не мешало бы это запомнить.

— Так что... мы никогда не сможем быть ничем ни для кого из вас. Вам запрещено иметь подружек?

Дэш ухмыляется. Как будто я навязываюсь быть его девушкой или что-то в этом роде.

— Да. Это догма Бунт-Хауса.

— Это самая глупая вещь, о которой я когда-либо слышала.

— Это жесткое и строгое правило, Кэрри. Его не обойти. Никаких обходных путей.

Горький смех пузырится у меня в горле.

— Поверь, мне не нужно объяснять, как работают правила. Я связана множеством своих собственных.

«Уверена в этом?» — ворчит мне в ухо голос Олдермена. — «Похоже, тебе не помешает напоминание, тупица».

— Тогда ты поймешь, что такое правило нельзя нарушать. И поверь мне, ты не захочешь, чтобы я его нарушил. Если так случится, то это повредит тебе. И несмотря на то, как все это может выглядеть и ощущаться для тебя… Я не хочу причинять тебе боль, милая.

Высокомерие, которое обычно сопровождает его слова, отсутствует. И насмешливый тон тоже. Дэш искренен. Впервые в жизни я чувствую, что парень говорит мне правду, и это действительно чертовски хреново, потому что верю ему. Я нарушила для него правило. Правило номер три, если быть точной. Но это нарушение ему ничем не повредит. В конечном счете это навредит только мне. Надеюсь, что до этого не дойдет, но давайте посмотрим правде в глаза. Вероятно, так и будет. Если Дэш нарушит одно из правил Бунт-Хауса, пострадает не он, а я, от рук Рэна и Пакса, и, судя по выражению лица Дэшила, это будет очень, очень плохо.

Ужасное чувство тошноты сжимает мои внутренности.

— Тогда... что? Это все? Мы держимся подальше друг от друга? Списываем прошлую ночь на ошибку и избегаем друг друга до окончания школы?

Вот почему он согласился встретиться со мной здесь сегодня вечером — чтобы сказать мне, что то, что произошло между нами сегодня рано утром, никогда больше не повторится?

Дэш отталкивается от телескопа и, тяжело вздыхая, направляется ко мне. Однако я пока не готова встретиться с этими словами лицом к лицу. Я должна быть храбрее. Должна быть сильнее, черт возьми. История между нами так и не началась. Мне не следовало бы так расстраиваться из-за того, что все закончилось, но ничего не могу с собой поделать. Я ужасно расстроена.

Делаю шаг назад, потом еще один, а Дэшил преследует меня до изогнутой стены обсерватории, пока моя спина не упирается в древнюю обшивку. Он кладет руки по обе стороны от моей головы, голодный, совершенно новый свет вспыхивает в его глазах.

— Ни в коем случае, Мендоса. Твоя судьба предрешена. Теперь ты принадлежишь мне. Тебе просто придется научиться жить за несколькими запертыми дверями, вот и все.

Мое сердце бешено бьется о грудину.

— А что, если мне не нравится прятаться за запертыми дверями?

— О, так и будет.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Потому что ты будешь заперта за ними вместе со мной.

ДЭШ

Это компромисс. Дерьмовый, но я охотно пойду на него. Если мы сохраним отношения в секрете, то Карина останется в безопасности, дома не будет никаких разногласий с моими братьями, и у нас все еще будет наша связь.

Она так чертовски красива, что это причиняет боль. Ее глаза похожи на шоколад. Не сладкий молочный шоколад, а темный, как горькое, терпкое какао, от которого сводит во рту. Ее губы полные и такие чертовски мягкие, что мой рот все еще наполняется слюной от воспоминаний о них на моей коже прошлой ночью. Я глупый, больной сукин сын. В тот момент, когда сдался и стянул ту перчатку своими гребаными зубами, я понял, что отправляюсь в мир боли, но был так возбужден от беготни по академии, и меня так тошнило от ощущения, что мои руки связаны... в общем, в тот момент я решил, к черту все это.

Я ждал, когда придет сожаление и надерет мне задницу, но в районе обеда понял, что не жалею об этом. Ни о чем не жалею. Несмотря на то, что мои руки все еще теоретически связаны, теперь я держу в них лицо Карины Мендоса и чувствую влажность ее волос и сладкий цветочный аромат ее кожи. И не могу перестать чувствовать, что это правильно.

Девушка моргает, глядя на меня, как испуганное дикое животное, которое медленно учится доверять, и черт меня дери, если мой член мгновенно не становится твердым. Придя в обсерваторию, я включил пару маленьких торшеров и задернул плотные шторы на двух маленьких окнах. Пространство похоже на тускло освещенную пещеру, и лампы отбрасывают на кожу Кэрри прекрасное прохладное сияние. Она словно светится, бледная и прекрасная, как луна.

— Если ты предпочитаешь все закончить, тогда скажи только слово, и я уйду, — говорю ей. — Но мы оба знаем, что ты не хочешь этого. Ты хочешь, чтобы мои руки были на тебе, чтобы я снял с тебя эту мокрую одежду, и хочешь, чтобы мои пальцы были внутри тебя, не так ли, милая?

Карина моргает, немного волнуясь.

«О, боже, боже. Хорошенькая, пылкая Карина. Ты говоришь о большой игре и хочешь, чтобы люди думали, что ты контролируешь ситуацию, так мудро относишься к миру, когда на самом деле ты так же мила и невинна, как и они».

— Я... — Она опускает голову, но это бесполезно. Я все еще держу ее лицо в своих ладонях и не позволю ей так легко отделаться.

Удерживаю ее на месте, молча прося дать мне то, что мне нужно. Карина краснеет. И нежный розовый румянец на ее щеках заставляет мое сердце биться быстрее.

Я вижу, как формируется ее решимость. Кэрри делает глубокий вдох и кивает.

— Да. Я хочу этого.

Храбрая, отважная Кэрри. В ее голосе не слышно дрожи. Никаких колебаний. Я мог бы зарычать, так чертовски довольный ее выбором, но девушка снова заговаривает, привлекая внимание к своему рту.

— Но я хочу большего. Я хочу твое тело, но мне нужен и ты сам, Дэш. Мне нужен твой разум, мысли и чувства, твоя музыка, и... весь ты. Если не могу получить все это, тогда не хочу ничего. Какой в этом смысл?

Вот черт. Я не был готов к этому. Я был жадным, прокручивая в голове все, что хочу от нее. Мне нужно не только ее тело. Я хочу все и вся, что делает ее Кэрри. Мне нужна ее улыбка. Ее смех. Хочу видеть, как она хмурится, когда смотрит куда-то вдаль, о чем-то думая. Мне нужен ее ум, и ее острота, и то, как она напевает себе под нос, когда работает в библиотеке и думает, что вокруг никого нет. Я ни на секунду не допускал мысли, что Карина может хотеть от меня взамен большего. Я не учел, чего это будет стоить, а это и есть цена.

Если я передам ей все эти части себя, то сделаю себя уязвимым. Мне придется разрушить стены, которые были построены много лет назад. Если даже я попытаюсь впустить ее, кто знает, возможно ли это вообще? Стены настолько стали частью меня, что, возможно, после их разрушения мало что останется.

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать. — Перемена в Кэрри невелика, но я вижу, когда ее охватывает разочарование, и это влияет на меня больше, чем должно. — Тем не менее, я никогда не был пораженцем, Мендоса. Поэтому отдам тебе все, что смогу. Этого будет достаточно?

Я нищий, пытающийся купить луну за доллар. Это худшая сделка в истории бартера. Нет никаких шансов, что девушка согласится. Вот только она соглашается. Хотя я и не заслуживаю этого, Кэрри кивает головой и протягивает руку.

— Все, что ты сможешь дать, будет достаточно.

Мне нужно держать свой предательский рот на замке, но это кажется неправильным, как будто я обманываю ее в чем-то. Я выходил из ресторанов со слишком большим количеством сдачи в кармане и лгал сквозь зубы, чтобы получить лучшую оценку, но не могу позволить Кэрри заключить это соглашение, не будучи уверенным, что она осознает, что делает. Иначе никогда не смогу жить в мире с самим собой.

— Как ты можешь быть так уверена?

Она смотрит на меня мрачно, как судья, и говорит очень медленно.

— Все, чему ты дашь свет, будет расти, Дэш. Накорми это, и оно расцветет. Достаточно позаботиться и хрупкая вещь в твоих руках укрепится. Я доверяю тебе и знаю, что ты дашь мне все, что сможешь, и даже больше. Вот и все.

Господи Иисусе, мать твою. Я по уши в дерьме. Я был недостаточно хорош в этой жизни, чтобы заслужить хотя бы секунду внимания этой девушки, но собираюсь воспользоваться этим, потому что такая возможность появляется лишь однажды. Мне повезло, что я сейчас испытываю все это, черт возьми, а не застрял в Англии, уже обещанный какой-то скучной чистокровной кобылке, с которой меня свел бы отец.

И вот я целую ее, и этот поцелуй значит больше, чем когда-либо в моей жизни. Ее рот сладкий и неуверенный, но это ненадолго. Один взмах моего языка, и девушка вспыхивает, как будто она пороховая бочка, а я — спичка. Кэрри запускает пальцы в мои волосы, сжимая их в кулак, и я застигнут врасплох, когда она тянет мою голову назад. Я встречаюсь с ней взглядом. Мой рот слегка приоткрыт, сдерживая улыбку от ее дерзости, и девушка делает то, от чего у меня в животе разгорается пламя: Карина встает на цыпочки и щелкает кончиком языка по моей верхней губе, облизывая меня, как будто я пенка на гребаном кофе-латте.

— О, ты не можешь просто так это делать, — говорю я ей.

Хватаю ее за талию и поднимаю, и она вскрикивает от удивления. Боже, я мог бы привыкнуть к этому звуку. Я бы с радостью вытягивал из нее этот испуганный маленький визг каждый чертов день и все еще хотел бы услышать это снова. Кэрри обвивает ноги вокруг моей талии. Я несу ее по другую сторону телескопа, слишком довольный, чтобы говорить, и когда девушка видит гнездышко из одеял, которое я устроил для нас перед ее приходом, она улыбается.

— Самонадеянно, — шепчет Карина.

— Ко всему готов, — отвечаю я. — Шел дождь. Я не хотел, чтобы ты простудилась.

После того, что произошло между нами прошлой ночью, я решил, что у меня есть шанс снова заполучить ее, но не сильно рассчитывал на это. Я говорил правду, когда сказал, что просто хотел убедиться, что ей тепло. В ту секунду, когда я открыл дверь и увидел ее, стоящую под дождем, с мокрыми волосами, с ее большими карими глазами, полными удивления и облегчения, я понял, что не смогу держать свои руки при себе.

Черт, Карина — чистое совершенство. Укладываю ее на одеяло, убираю волосы с ее лица, и вид того, как она лежит подо мной, с ее напряженными сосками, торчащими сквозь тонкий материал футболки, вытягивает воздух из моих легких.

У меня не должно быть этого. Я не должен так себя чувствовать. Я так привык к мысли, что в какой-то момент отец продаст меня, как покерную фишку, что не позволял себе представить, каково это — на самом деле заботиться о ком-то. Это казалось бесполезным занятием. И вот теперь я стою на коленях перед богиней, собираясь полакомиться ею, и мое глупое сердце делает всевозможные неожиданные гимнастические кульбиты. Суть гимнастики в том, что вам нужно тренироваться, чтобы правильно выполнять движения, а я понятия не имею, что делаю. И, вероятно, сломаю что-то гораздо более болезненное, чем кость.

Стараюсь быть осторожным, когда задираю ее футболку, но я не очень хорош в этом. Мои руки не были созданы для этого. Карина задыхается, когда я отрываю влажную ткань с ее тела. Моя собственная рубашка оказывается расстегнутой в мгновение ока. Я бросаю ее в кучу на полу. Туфли с носками тоже сброшены. Брюки отброшены в сторону. Карина уже сняла туфли и носки, промокшие насквозь, так что остались только джинсы и нижнее белье. Она приподнимает свои бедра для меня, чтобы я мог снять промокшую джинсовую ткань с ее чертовски красивых ног, а затем…

…затем я прекращаю то, что делаю, и просто смотрю на нее.

— Срань господня, Кэрри. Ты самая невероятная девушка, которую я когда-либо видел. — Комплимент так далек от того, что я действительно хотел сказать, но я превратился в глупца.

Ее сиськи, натянувшие ярко-оранжевое кружево лифчика, просто феноменальны. Кремовая выпуклость ее кожи наполняет кружево, глубокий розовый румянец ее соска проглядывает сквозь щели, заставляя мой член пульсировать. Ее трусики крошечные и черные, материал врезается в ее бедра, и я хочу сорвать их своими проклятыми зубами.

Поднимаюсь вверх по ее телу, теперь мой член официально болит, напрягаясь под моими боксерами. Он умоляет, чтобы его использовали, но я не тороплюсь. Хочу полакомиться и насладиться ею. Хочу, чтобы она задыхалась, умоляла и извивалась, а на это потребуется время. Только вчера Кэрри потеряла девственность. Ей все равно будет больно. У меня нет никаких ожиданий, что она будет скакать на мне, как порнозвезда.

Делает ли меня извращенным, больным ублюдком то, что меня заводит ее невинность? Да, конечно, делает. Но мне, бл*дь, все равно. Мне не стыдно признаться: тот факт, что я единственный парень, с которым она когда-либо была, заставляет меня чувствовать себя королем. Вчера было бы неплохо предупредить, но сейчас я отошел от этого. Мой член — единственный член, который когда-либо бы внутри нее. Мой рот — единственный рот, который когда-либо пробовал ее на вкус. Мои пальцы — единственные пальцы, которые когда-либо погружались в нее.

Вчера я сделал ее своей множеством разных способов. Первобытной, неандертальской части моего мозга это нравится. Это кажется так чертовски правильно. Кэрри резко втягивает воздух, когда я опускаю бедра, позволяя весу моего члена прижаться к ее клитору через трусики.

Я жду, прежде чем снова надавить.

— Все хорошо? — Черт, мой голос такой грубый, словно я выкурил две пачки «Марли Редс», прежде чем вышел из дома, чтобы встретиться с ней.

Карина кивает, глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Она осторожно кладет руки мне на грудь и так нерешительна и застенчива, что мне приходится сдерживать довольное рычание. Девушка хочет меня, но все еще немного напугана моим размером и весом, лежащим на ней сверху. Боже, помоги мне, но я наслаждаюсь маленькой искоркой паники, которую вижу в ее глазах.

— Да, — шепчет она. — Я в порядке. Это… — Карина сглатывает, и я загипнотизирован работой мышц в ее горле. — Это приятно.

Чувствительная Кэрри. Такая наивная. Такая невинная.

Она — все хорошее в этом мире.

Я больной и извращенный, грязный ублюдок, собирающийся развратить ее. А что может быть прекраснее? Я увижу, как эта девушка обнаружит свою странность. Она превратится из неопытной, застенчивой и осторожной в смелую, требовательную и извращенную прямо на моих глазах. В этом нет никаких сомнений. В этой девушке нет ничего ванильного — от одежды и волос до характера. Она громкая, яркая и смелая, и мне не терпится увидеть ее трансформацию.

Стягиваю бретельки ее лифчика с плеч твердыми, собственническими руками.

— Какая у тебя самая сокровенная фантазия? — спрашиваю я.

— Я не... я не... — Она задыхается, когда я опускаюсь и беру в рот ее сосок.

Провожу языком по ареоле, смачивая ее, пока кожа не становится гладкой и блестящей. Монстр внутри меня одобрительно рычит, когда ее бедра сжимаются подо мной.

— То, что ты не трахалась до вчерашнего дня, не означает, что у тебя не было фантазий, Кэрри.

Девушка смотрит на меня. Ее щеки покрыты пятнами, раскрасневшиеся самым прекрасным образом. Она выглядит так, будто у нее лихорадка, но это не так. Кэрри покраснела из-за того, что мой рот сомкнулся вокруг ее соска, а моя рука скользнула между ее ног. Я чувствую ее клитор сквозь ткань трусиков и потираю маленький набухший бутон подушечкой среднего пальца. Она откидывае голову назад, приоткрывает губы, когда испускает восхитительный, божественный вздох.

— Моей самой сокровенной фантазией... всегда был ты.

Черт!

ЧЕРТ!

Она могла сказать все, что угодно. Тройничок. Двойное проникновение. Девушка с девушкой. БДСМ. Доминирование. Любая из этих вещей была бы горячей.

Но она выбрала меня?

Дикое, темное существо внутри меня кричит от восторга. Карина все еще не знает, во что ввязывается, но скоро узнает. Я улыбаюсь, обхватываю ее грудь, сжимая ее полноту, затем кусаю…

Кэрри хнычет, цепляется руками за одеяла, дергает их, но не говорит мне остановиться. Сжимаю зубами ее прелестный розовый сосок и надавливаю, ожидая, когда она уступит. У каждого свой порог. Речь идет не о том, чтобы переступить черту, за которой исчезает удовольствие и берет верх боль. Речь о том, чтобы достичь точки, в которой вы не можете отличить одно от другого, а затем балансировать на этом канате до тех пор, пока это приятно.

Драгоценная Кэрри. Она еще ничему не научилась. Еще ничего не знает. Но у нее есть я. И я собираюсь показать ей, как выглядит ее темнота, и как только она столкнется с ней, то будет свободна либо принять ее, либо убежать от нее. Надеюсь, черт возьми, ради себя и меня, что она примет это. Я уже могу сказать, как весело мы могли бы проводить время вместе…

Ее спина выгибается над одеялами.

— Ах! Ах, черт, Дэш! АХ!

Вот она, леди и джентльмены. У нас есть наша первая пограничная линия, начерченная на песке. Я расслабляю челюсть до тех пор, пока совсем не перестаю пользоваться зубами, а просто облизываю и сосу…

— Карина.

Она резко открывает глаза.

— Дай мне свою руку.

Ошеломленная, девушка подчиняется, протягивая мне руку, и я веду ее вниз, между ее бедер.

— Чувствуешь? Видишь, какая ты мокрая для меня, милая? Ты промокла насквозь.

Девушка пытается вырвать руку, но я держу ее за запястье.

— Не надо. Разве это неприятно? — Я слегка надавливаю, прижимая ее пальцы к мокрой ткани, и она вздрагивает.

— Нет, — шепчет она.

— Тогда зачем останавливаться? — Сажусь на пятки, отпуская ее руку. — Поласкай себя для меня, Кэрри. Я хочу посмотреть, как ты заставишь себя кончить.

Я вижу, что девушка разрывается. О, она хочет кончить. Так сильно хочет. Но…

— Мастурбация — это не... — шепчет она. — Это не совсем то, в чем люди должны признаваться. Не говоря уже о том, чтобы делать это перед аудиторией.

Я смеюсь.

— Кто, черт возьми, тебе это сказал?

— Не знаю. Я просто… — Она прикусывает губу.

— Не стоит делать это в присутствии кого-то, если он не дал согласия. Но между двумя добровольными партнерами это чертовски горячо.

Девушка выглядит неуверенной.

— Сними трусики, Кэрри.

Она краснеет, но слышит интонацию в моем голосе и знает, что я не шучу. Девушка приподнимает свою задницу и спускает маленькие черные стринги вниз по бедрам. Я стону себе под нос, наблюдая, как Карина спускает материал вниз по ногам, а затем снимает его…

Признаю, она пронырлива. Сворачивает трусики в клубок, а затем они просто исчезают. Требуется мгновение, чтобы понять, что Карина спрятала их с глаз долой под одно из одеял. Я делаю пометку забрать их позже. Они мои.

Кэрри сжимает колени вместе, раскачиваясь из стороны в сторону. Она не осознает, что делает это, но тем самым показывает мне, насколько взволнована и возбуждена.

— Откройся, — требую я.

Девушка разводит ноги, и святое гребаное дерьмо. Я решил, что, может быть, вспоминал прошлую ночь в розовых очках. Было темно, и мои чувства работали на пределе. Я видел ее только при лунном свете. Сегодня днем я рассудил, что, возможно, вообразил, что ее киска красивая, но теперь, при реальном свете, она еще более великолепна.

— Боже, милая. Потрогай свой клитор для меня. Откройся.

Карина колеблется.

— Думала парням нравится…

О, это должно быть интересно.

— Что нравится? — Я пользуюсь возможностью встать и снять боксеры.

Карина смотрит на мой член, когда он высвобождается, ее глаза каким-то образом занимают большую часть ее лица. Девушка выглядит ошеломленной.

— Э-э-э... — Она сглатывает. — Порно...

— О, нам нравится порно. — Карина еще не отвела взгляда от моего члена. Мне следовало бы быть с ней помягче, но это слишком забавно. Я обхватываю себя рукой и провожу вверх и вниз по стволу, дрожа от удовольствия. — Сейчас я должен спросить, можно ли мне потрогать свой член перед тобой, — выдавливаю я. — Я вызываю отвращение, Кэрри? Хочешь, чтобы я остановился? — Я только наполовину серьезен. Думаю, что мы прошли ту стадию, когда мотивы Кэрри неясны. Впрочем, проверить не помешает.

— Нет. Не хочу. Я…

— Загипнотизирована? Возбуждена? Голодна? — Да, мне это нравится. — Ты жаждешь меня, Карина Мендоса?

Она кивает на все это.

— Хорошо. Тогда делай то, что я сказал. Потрогай себя. Раздвинь ноги. Я хочу смотреть, как ты раскрываешься для меня, как цветок.

Это снова возвращает румянец на ее щеки. Кэрри вспоминает, что только что собиралась сказать.

— Разве парням не нравятся девушки с… — Боже, она такая чертовски очаровательная, когда смущается. — С милыми аккуратными порно-кисками. Нет... не совсем... эм…

Я больше не могу смотреть, как она страдает. Больно стоять в стороне и наблюдать, как она спотыкается на каждом слове. Скоро Кэрри сможет сказать мне все, что угодно. Не будет ни одного слова, каким бы грязным или пошлым оно ни было, которое заставило бы ее покраснеть. Впрочем, всему свое время.

— Ты пытаешься спросить, нравятся ли мне киски, которые выглядят так, будто принадлежат ребенку, Кэрри? Крошечная щель с крошечной дырочкой под ней?

Если раньше она выглядела смущенной, то теперь, похоже, вот-вот взорвется. Она даже говорить не может. Хотя могу сказать, что я попал в самую точку.

Я смеюсь.

— Нет. Мне нравится, когда киска выглядит так, будто принадлежит взрослой женщине. Мне нужны губы. Настоящие гребаные половые губы. Нужны складки и загибы. Я хочу естественную, красивую киску. Что-то, что можно облизать и пососать. Попробовать на вкус.

— О боже мой. — Карина пытается свести колени вместе, в ужасе от того, что я только что сказал, но я втискиваюсь между ними в самый последний момент.

— Я чертовски одержим твоим телом. Разве ты не видишь? — Я смотрю на свой член.

Мне пришлось отпустить себя, чтобы оказаться между ее бедер. Удерживаю свой вес на ней, мои руки упираются по обе стороны ее головы, сохраняя промежуток между нашими телами, что означает, что мы оба можем видеть мой твердый член, тяжело лежащий на ее животе. У Кэрри перехватывает дыхание, когда она смотрит на него.

— Ты не единственный, кто... хочет что-нибудь пососать, — говорит она, задыхаясь.

Срань господня.

Карина действительно только что это сказала? Я прокручиваю в голове ее последние слова, и да, она это сделала. Похоже, девушка становится храбрее с каждой секундой.

— О, милая. Ты хочешь, чтобы мой член был у тебя во рту? — Моя кровь больше не состоит из тромбоцитов, клеток и плазмы. Это высокооктановый бензин, и он, черт возьми, горит. Чудо, что я не превращаюсь в шар пламени и черного дыма, когда девушка кивает.

— Я хочу узнать, на что это похоже, — выдыхает она.

Чувствую движение между ее ног, Кэрри скользит рукой по моему животу, и... да. Да! Она гладит свой клитор. Чееерт, это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел.

— Хорошая девочка. Вот так. Сделай так, чтобы тебе было хорошо. — Застонав, утыкаюсь лицом в ее волосы.

Мне нужно успокоиться, черт возьми. У меня кружится голова от вида ее маленькой руки, двигающейся вверх и вниз между ее ног, поэтому я ровно дышу, наслаждаясь свежим цветочным ароматом ее волос.

Как только чувствую, что снова могу держать себя в руках, я скатываюсь с нее и перемещаюсь в идеальное положение. Лежа на боку, я занимаю место в первом ряду на шоу «Карина Мендоса, ласкающая свою киску». Кэрри, похоже, больше не волнует, что я наблюдаю за ней. Она слишком зациклена на непосредственной близости моего члена и осторожно обхватывает меня рукой.

Каким же гребаным идиотом я был. Я был уверен, что смогу вынести ее прикосновения. Позволял многим девушкам дрочить мне. Слишком многим. Рука есть рука. Только рука Кэрри другая. Ее прерывистое, нежное прикосновение любопытно. Невинно. Почти сладко.

И снова темная, испорченная тварь внутри меня рычит. Ей нравится, как она исследует ствол моего члена. Она теряет самообладание, когда девушка слегка проводит пальцами по моим яйцам, а затем обхватывает их ладонью, оценивая их вес и ощущение. И когда Кэрри нерешительно наклоняется вперед и проводит кончиком языка по головке моей эрекции, она видит гребаные звезды.

Как уместно, учитывая наше местоположение.

Зачарованно наблюдаю, как девушка медленно обхватывает головку своими полными губами, а затем постепенно скользит вниз по моему стволу, влажный жар ее языка поглаживает и кружит по моей жесткой плоти.

Я всегда гордился тем, что никогда не кончал преждевременно. Ни разу. Но когда Кэрри обхватывает меня ртом, ее губы влажны от слюны, и она стонет…

Ноги сомкнуты.

Челюсти сжаты.

Руки сжались в кулаки.

Глаза зажмурены.

«Дыши! Дыши, ублюдок. Не смей, бл*дь, кончать».

Я сдерживаю нарастающий взрыв удовольствия, пока не стало слишком поздно. Но лишь чудом.

— Черт! Твою мать, Кэрри. Иисус. Боже мой.

Девушка довольно мурлычет, и вибрация в сочетании с жаром и звуком снова почти отправляет меня прямо через край. Мне нужно что-нибудь, чтобы отвлечься. Бл*дь. Я хватаю ее за бедро и грубо тяну. Она снова стонет — на этот раз протестующе — но не мешает мне затащить ее на себя. Затем сладкий вкус ее влагалища покрывает мой язык, и мои пальцы внутри нее, и она раскачивается у моего рта, оседлав мое лицо…

У нее это хорошо получается. Естественно. Карина делает то, что приказывает ей ее тело, а не то, что, по ее мнению, она должна делать, и это чертовски красиво. Я облизываю и сосу ее клитор, глубоко проникая пальцами в нее, и Кэрри хнычет с моим членом во рту.

Я делаю достаточно долгую паузу, чтобы спросить:

— Хорошо? — Одно слово. Вопрос. Это все, что у меня есть.

Карина даже не отрывается чтобы вдохнуть воздух, а просто кивает, и даже это движение чуть не опрокидывает меня за край.

Начинаю мысленно считать. Обычно я бы выбрал что-то более сложное, но даже элементарное сложение и вычитание выше моих сил, когда голова Кэрри подпрыгивает вверх и вниз на моем члене, ее сиськи прижаты к моему животу, а ее сладкая киска трется о мое лицо…

Девушка снова всхлипывает. Стараюсь держаться спокойно — я так сильно хочу держать ее за волосы и жестко трахать ее рот, но это ее первый минет. Я джентльмен и держу свои бедра при себе. Однако Кэрри все глубже заглатывает мой ствол сама по себе. Она снова всхлипывает, ее бедра двигаются быстрее, и я читаю сигналы — девушка вот-вот кончит.

Карина выдыхает, тяжело и быстро, хнычет, и я делаю то, что нужно. Я вытягиваю из нее оргазм пальцами и языком, используя и то, и другое, поглаживая, потирая ее клитор кончиком языка, когда она начинает дрожать, и вскоре девушка начинает разваливаться на мне.

Карина отрывает рот, тяжело дыша.

— Черт! О... ну же! Я хочу... чтобы ты тоже кончил!

Я ни за что не кончу ей в рот. Ни в коем случае. Но она снова обхватывает губами кончик моего члена, посасывая и облизывая, застонав, когда достигает оргазма, и все это вырывается из моих рук.

Я не могу остановиться.

Сначала он накапливается у меня в бедрах, затем в яйцах и под ложечкой. Прежде чем я успеваю что-нибудь с этим сделать, кончаю туда, куда поклялся не кончать. И Кэрри не отстраняется. Она берет глубже, сосет сильнее, ее язык ласкает и облизывает…

В моей голове взрывается ядерная бомба.

— О боже. Черт! ЧЕРТ!

Белый шум. Статика. Моя голова разлетелась на куски.

— Кэрри! Кэрри! О боже. Стой. Остановись!

Девушка скатывается с меня, ее плечи дергаются вверх и вниз, на лице появляется встревоженное выражение.

— Прости! О, черт, я причинила тебе боль?

Я не могу отдышаться и ошеломленно смеюсь, качая головой.

— Нет. Ты не причинила мне вреда. Ты только что подарила мне лучший оргазм за всю мою гребаную жизнь.

Обнаженные, завернутые вместе в одеяла, мы лежали, прижавшись друг к другу, пока наше дыхание не становится более устойчивым, а пот не остывает на нашей коже. Секс — это своего рода профессиональная опасность, когда ты иностранец, у тебя акцент и ты владеешь половиной английского графства. В прошлом году во время каникул с Рэном и Паксом объездил несколько стран. Но я ни разу этого не делал. Я всегда быстро вставал и выходил за дверь, как только кончал, но лежать здесь с Кариной в руках, в то время как она рисует круги на моей груди пальцами, тихо дыша? Не могу себе представить, как пытаюсь оторваться от этого. У меня есть смутное подозрение, что на самом деле будет больно расставаться, когда нам придется уходить. Я бы остался здесь и трахал ее целыми днями, если бы думал, что парни не заметят.

Какое-то время мы существуем в блаженном пузыре довольной тишины. Никто из нас не спешит заполнять пробелы шумом. Мягкого толчка и тяги ее дыхания мне достаточно. Меня клонит в сон, я то засыпаю, то просыпаюсь, когда она шепчет:

— Тебе холодно?

Я медленно качаю головой.

— Тогда… — Она озорно улыбается. — Хочешь посмотреть что-то классное?

— Всегда.

Я ненавижу то, что девушка встает и уходит. Однако наблюдать за тем, как она идет босиком, совершенно голая по обсерватории, имеет свои преимущества. Я прикусываю нижнюю губу, подавляя стон и наблюдая, как покачиваются ее бедра и задница. Карина бросает смущенный взгляд через плечо.

— Животное, — обвиняет она. Девушка останавливается перед дверью и смеется. — Приготовься. Сейчас можешь немного промокнуть.

Разве я не говорил ей то же самое раньше?

Карина поднимает переднюю часть небольшой панели, установленной на стене, и нажимает кнопку внутри. Громкий скрежет стали о сталь заполняет обсерваторию, и небеса раскалываются. Или, скорее, потолок.

Вода обрушивается на наше маленькое святилище, когда ставни над нами на дюйм отодвигаются, открывая ночное небо над нашими головами. Капли воды быстро исчезают, просто остатки дождя, который ранее собрался на крыше обсерватории. Большой прямоугольник полуночно-синего цвета, который открывает Карина, теперь свободен от облаков, цвет настолько глубокий и насыщенный, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться бархата. Сначала я вижу только пять ярких точек, сверкающих в маленьком пространстве, но мои глаза быстро привыкают, и их становится больше. Много. Море звезд. Это поразительно.

Карина торопливо пересекает обсерваторию. Ее сиськи подпрыгивают, соски сжались до маленьких точек от влажного ночного воздуха, и мне трудно решить, куда следует смотреть в первую очередь. Затем девушка забирается под одеяло, прижимается ко мне, как будто это совершенно нормально, как будто мои объятия — это безопасная гавань, а не ужасно опасное место.

Она указывает вверх, ее указательный палец парит в поле моего зрения.

— Вот, прямо там, видишь? Это Марс.

— Чушь собачья.

— Так и есть! — смеется она. — Как ты можешь называть это чушью? Он ярко-красный!

— Это… — Я целую ее, потому что не могу удержаться, и это чертовски приятно. — ...это «Боинг-747».

Кэрри приоткрывает рот и вяло толкает меня. Все это внезапно кажется таким нормальным и приятным, что мне приходится сжимать правую руку в кулак изо всех сил под одеялом, где она не может видеть.

— Это не самолет, — настаивает она. — Это планета. Как ты можешь думать, что это самолет? Самолет движется!

Я пожимаю плечами.

— Прости, Стелла. Нельзя увидеть планеты невооруженным глазом.

Красная точка в небе — это Марс. Вы можете увидеть множество планет без телескопа, просто посмотрев вверх, в зависимости от того, какое сейчас время года, но где удовольствие признавать это, когда Кэрри выглядит так мило в своем возмущении?

Секунду она молча наблюдает за мной, потом говорит:

— Стелла? Это что, новое прозвище, о котором ты мне не рассказывал?

Я вздыхаю, сожалея, что позволил этому имени сорваться с моих губ. Я думал об этом с тех пор, как Кэрри начала говорить о своей страсти к астрономии, и это просто... прижилось.

— Стеллалуна. Звезды и луна. Ты намного красивее, чем ночное небо, Кэрри. И... я не знаю. «Кэрри» тебе как-то не подходит.

Девушка смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Что значит «не подходит»?

— Не знаю. Ты просто... не похожа на Карину. Не для меня. Не могу понять, в чем дело. — А-а-а, черт. Кажется я рою себе могилу. Девушка становится очень тихой, и я не могу ее винить. Я только что сказал ей, что, по-моему, ее имя ей не подходит. Время сманеврировать. — Или… Я мог просто случайно назвать тебя Стеллой, потому что это имя последней девушки, которую трахал, и я просто перепутал!

Она сильно щиплет меня. Снова щиплет меня.

— О боже мой! Лучше бы ты пошутил!

— Ай! Так и есть!

— Ты хочешь, чтобы я сражалась с тобой, не так ли? — Она тычет меня в ребра, смеясь, и вот так просто, фундаментальная часть того самого кодирования, которое делает меня мной, перезаписывается. Я понимаю, что улыбаюсь.

Я хватаю ее за запястья и прижимаю к одеялу, переворачиваю так, чтобы оказаться сверху, и улыбаюсь, а Кэрри смеется. Что это, черт возьми, такое?

Наши тела на одном уровне. Ее сиськи вздымаются, соски просто умоляют, чтобы их снова пососали. Черт возьми. Когда ее руки скованы над головой, в моей голове начинает формироваться так много темных, грязных мыслей. То, что я мог бы сделать с ней вот так.

Бл*дь.

Моя улыбка начинает исчезать. Карина должна чувствовать, как я возбуждаюсь, как мой член становится тверже у нее на животе. Девушка слегка извивается, облизывая губы, ее дыхание становится немного быстрее. Она хочет меня. Чертовски хочет меня. Я мог бы провести так целую вечность, скользя своим членом в нее, потирая пальцами ее клитор, дразня ее, обучая, показывая ей, как хорошо быть моей игрушкой. К черту управление поместьем и превращение в скучного министра кабинета министров. Только сумасшедший ублюдок отказался бы вот от этого.

Впрочем, она уже проглотила мою сперму сегодня вечером. Завтра будет время для большего. Желание — это половина удовольствия, и я хочу, чтобы это прекрасное создание оставалось голодным. Хочу, чтобы она просыпалась посреди ночи, отчаянно нуждаясь в моем языке на ее клиторе и моих пальцах в ее влагалище. Хочу, чтобы она постоянно находилась в состоянии возбуждения, до такой степени, что, сколько бы раз она ни кончала сама, этого никогда не было бы достаточно. Чтобы она всегда хотела меня.

Я отпускаю ее, скатываюсь с нее, и Кэрри издает раздраженный тихий всхлип, который почти заставляет меня пересмотреть свое решение и снова забраться на нее.

— Дразнилка, — жалуется она.

— Поверь мне, милая. Мы еще не приблизились к дразнящей части.

Девушка зарывается лицом в одеяло и стонет. Угол одеяла опускается, так что виден только один темный глаз и половина хмурого взгляда. Я вот-вот умру. Кэрри — идеальный баланс милого и сексуального.

— Ты хуже всех, — бормочет она.

Я вздыхаю, смеясь над иронией обвинения.

— Разве я тебя не предупреждал?

ГЛАВА 23

КЭРРИ

Я помню свой первый день в Вульф-Холле, как будто это было вчера. Была середина августа, и температура в Нью-Гэмпшире была такой высокой, что у меня случился тепловой удар, пока я тащила свой чемодан по длинной извилистой дороге в академию. Олдермен отказался провожать меня дальше подножия горы. Я плакала, таща за собой этот чертов чемодан, все три мили под палящим полуденным солнцем. Олдермен был воплощением доброты ко мне с того самого дня, как подобрал на обочине дороги Гроув-Хилл, штат Алабама, и поэтому я не могла понять, почему он просто бросил меня в трех милях от места назначения — места, которое он выбрал для меня — не проводив в целости и сохранности до входной двери. В этом не было никакого смысла.

Я не отвечала на его звонки и сообщения в течение первого месяца учебы в школе, все еще испытывая горечь из-за того, что он так жестоко обошелся со мной, но в конце концов сдалась. Мне хотелось знать, что такого сделала, чтобы расстроить его так сильно, что он бросил меня, и поэтому, наконец, подняла трубку и закричала на него в приступе ярости. Во время последовавшего за этим долгого молчания я начала думать, что Олдермен повесил трубку среди всех этих криков. Но потом он сказал: «Я не бросал тебя, малышка. Я отвез тебя так далеко, как только мог. Тебе нужно было понять, что ты способна пройти весь оставшийся путь самостоятельно».

Мне очень сильно хотелось пойти в среднюю школу. Олдермен знал это, но также знал, как я боялась оставить его после того, что случилось с Кевином. И только начала снова чувствовать себя в безопасности, и он хотел, чтобы я знала, что все еще достаточно сильна, чтобы постоять за себя. Тогда я не поблагодарила его за урок. Моя кожа все еще шелушилась от солнечных ожогов, и я была далека от одобрения его поведения, но с тех пор пришла к пониманию, что в его безумии был смысл.

Олдермен заботился обо мне всеми возможными способами с той ужасной ночи в Гроув-Хилл. Одел меня, накормил, приютил и дал доступ к лучшему образованию, которое можно купить за деньги. Все, что он делал, было для моего блага. Даже правила, которые он создал и заставил меня пообещать соблюдать, хотя они издевались и изводили меня в течение последних трех лет, были для моего же блага. И что я сделала, чтобы отблагодарить его за всю его доброту? Я его ослушалась. Нарушила правила. Я была недостаточно сильна, чтобы выжить без друзей.

А теперь... появился парень.

Я ухмыляюсь, как идиотка, пока спешу в академию. И все еще ухмыляюсь, замерзая, хотя теперь почти высохла, когда пересекаю входную дверь и поднимаюсь по лестнице. Не могу дождаться, чтобы лечь в постель и натянуть одеяло на голову, чтобы воспроизвести все моменты сегодняшнего вечера, томно переваривая их в голове, как кусочки тающего шоколада, чтобы смаковать их по одному за раз...

— Весьма неожиданно, мисс Мендоса.

Вот черт!

Я — живая статуя, рука на перилах, одна нога поднята между первой и второй ступенями лестницы. Выброс адреналина накатывает волной. О боже, кажется, меня сейчас вырвет.

Каблуки директора Харкорт стучат по полированному мраморному полу, когда она медленно приближается сзади. Я поворачиваюсь, напряженная, как доска, плечи подняты до ушей. Вот она стоит, все еще безукоризненно одетая в свой отглаженный брючный костюм, воротник рубашки так накрахмален, что, кажется, им можно порезаться. Уже далеко за полночь, а женщина выглядит свежевыглаженной и готовой начать новый рабочий день. Не удивлюсь, если обнаружу, что она спит в долбаном брючном костюме.

С испепеляющим выражением разочарования на лице она складывает руки на груди и смотрит на меня.

— Уже очень поздно для прогулок, Карина. Такого рода глупости я ожидала от других девушек, но не от тебя. Я всегда думала, что мы с тобой на одной волне. Никаких глупостей. Никакой суеты. Никаких проблем. И все же ты здесь, посреди ночи…

— Простите. Я... я... — У меня никогда в жизни не было неприятностей. И нет оправдания такому поведению.

Что бы сказала Мерси Джейкоби? Вероятно, что-то о принесении котят в жертву кровавой луне. Черт, нет, это не сработает…

— Мне бы не хотелось думать, что здесь замешано какое-то принуждение, — сухо говорит директор Харкорт. — Это очень разочаровало бы.

— Принуждение?

Какого хрена? Неужели она думает, что Дэш заставил меня... Нет, это не имеет смысла. Неужели она думает, что я заставила Дэша…

— Четвертый этаж не самый теплый, но комнаты значительно больше, чем комнаты на других этажах. Родители большинства девочек платят больше за эту роскошь. Олдермен… — Она понижает голос. — Когда-то Олдермен был мне хорошим другом. Я позаботилась о том, чтобы моя благодарность за его услуги была отражена в твоем счете за обучение. Мне бы не хотелось думать, что он пытался, э-эм, воспользоваться нашей дружбой, так сказать.

— Счет за обучение? Постойте. Я не понимаю. Четвертый этаж? — Я изо всех сил стараюсь понять. Мой мозг слишком вялый. Все это не имеет смысла.

Директор Харкорт поджимает губы, нетерпеливо постукивая ногой по полу, как бы говоря: «Не тупи. Уже поздно. У меня нет на это времени».

— Я поговорила с другой девушкой, и она заверила меня, что все было взаимно и по всем правилам. У меня нет другого выбора, кроме как поверить ей на слово. Однако вы обе поставили меня в затруднительное положение. Хлоя была связующим звеном между учениками и учителями на четвертом этаже. Ни одна из других девушек не подходит для этой роли, так что это означает, что тебе придется взять на себя эту работу, помимо других твоих обязанностей в научном клубе. Я так понимаю, это не будет проблемой?

— Э-э-эм… — По-прежнему без понятия, что происходит. Типа, совсем. — Конечно?

— Хорошо. — Директор Харкорт устало вздыхает. — Было бы лучше сделать это в дневное время, Кэрри, но что сделано, то сделано. Полагаю, в обсерватории все в порядке?

Вот дерьмо. Черт, черт, черт. Она знает, что я была там? Это действительно чертовски плохо.

— Да? — Я жду, когда упадет топор, но женщина просто кивает своим небрежным, деловым кивком и хрустит костяшками пальцев.

— Превосходно. Этот проклятый телескоп — помеха. Обеспечение водонепроницаемости здания — круглогодичная задача. Когда в следующий раз будешь проверять нет ли утечек, напомни Джону, что нужно выкопать дренажную канаву…

Женщина продолжает говорить. Я продолжаю кивать. Пронзительный гул белого шума ревет в моих ушах, заглушая слова Харкорт. С одной стороны, я так благодарна за то, что, кажется, мне сошла с рук моя полуночная прогулка на холм, что слишком напугана, чтобы задавать вопросы. С другой стороны, просто... Что? Что, черт возьми, здесь происходит?

— Спокойной ночи. Утром я попрошу Би отправить тебе по электронной почте руководство по связям между учениками и учителями. Внимательно изучи его. И убедитесь, что серьезно относишься к этой новой ответственности. Это важная роль, и мне нужно, чтобы ты относилась к ней соответственно. Мы поняли друг друга?

Я что, попала в альтернативную реальность? Я схожу с ума? И согласилась на что-то во сне сегодня утром? Я улыбаюсь, широко и ярко.

— Да, конечно, директор Харкорт.

Женщина поворачивается и идет по коридору в направлении своего кабинета. Даже стук ее каблуков, когда она уходит, звучит неодобрительно.

— Что, черт возьми, все это значит?

Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и бегу обратно в свою комнату, пытаясь распутать нелогичную информацию, которую получила в этом странном взаимодействии. Весьма неожиданно? Принуждение? Плата за обучение? Дружба Олдермена с Харкорт? Дружба? Я знала, что они знакомы друг с другом, но, судя по всему, их связь выходит далеко за рамки этого. На третьем этаже я открываю дверь в свою комнату, сбрасываю с себя мокрую куртку и, спотыкаясь, останавливаюсь, когда обнаруживаю, что Хлоя Хан спит в моей постели. Или вернее спала. Девушка резко просыпается и садится, глаза у нее размером с луну.

— Эй! Какого черта ты делаешь?

Добавляю это новое обстоятельство к списку странного дерьма, которое произошло с тех пор, как я вернулась в академию.

— Нет, — возражаю я. — Какого черта ты делаешь, Хло?

Она трет глаза.

— Ты хоть представляешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы перевезти все вещи? Часы. Я только что легла в постель, и мне нужно рано вставать в шахматный клуб. У меня все на месте. Если что-то из твоих вещей пропало, приходи утром и поищи. Я устала, и мне нужно поспать. А теперь убирайся.

Мне стыдно за то, сколько времени потребовалось, чтобы сложить эти кусочки вместе. Но теперь я все понимаю. Каким-то образом, без моего ведома или согласия, я случайно поменялась комнатами с Хлоей Хан. Оглядывая свою крошечную комнатку, я не узнаю ни одного предмета мебели. Комод. Стол и стул. Книжная полка и книги. Кровать, на которой спит Хлоя, моя, но она застелена простынями Хлои, одеялом Хлои и самой Хлоей, аккуратно уложенной между ними.

Это больше не моя комната.

— Эм… напомни, какой у тебя был номер комнаты?

Хлоя утыкается головой в подушку, застонав от разочарования. Ее волосы торчат во все стороны, когда девушка снова поднимает голову и смотрит на меня.

— Четыреста девятнадцатая. Пятая дверь справа. Прямо над этой. Оттуда открывается потрясающий вид на обсерваторию. А теперь, пожалуйста. Я устала…

— Хорошо, хорошо, уже ухожу.

Сегодня вечером я была на четвертом этаже, забегала в комнату Мары, но, поднимаясь по дополнительной лестнице, чувствую себя незваным гостем. Я ожидаю, что дверь в комнату четыреста девятнадцать будет заперта, когда попробую ее открыть, но ручка легко поворачивается вправо, и она распахивается.

За три года, что здесь живу, я ни разу не заходила в эту комнату. Хлоя милая, но скрытная. Мы не друзья. На самом деле она ни с кем не дружит. Я часто задавалась вопросом, на что была похожа ее комната, и теперь я это знаю — она огромная.

Громадное панорамное окно доминирует на стене впереди, три огромных стеклянных окна высотой с меня и шириной в два фута каждое. Тяжелые оранжевые шторы обрамляют их, свисая до самого пола. Кровать слева от меня не просто двуспальная. Она огромная. Лимонно-зеленые простыни такие яркие и безвкусные, что я сразу же влюбляюсь в них. Моя маленькая плюшевая обезьянка Арчи сидит на одеяле среди пяти или шести маленьких желтых пушистых подушек. Все мои книги здесь, аккуратно разложенные на книжной полке из мангового дерева, которая намного больше той, что была у меня внизу. Мой старый комод здесь. Моя одежда висит в гардеробной (теперь у меня есть гардеробная?). Темно-серый ковер, покрывающий большую часть пола, совершенно новый и все еще немного завернут в углах. Сбрасываю туфли и чуть не умираю от того, как восхитительно и мягко он ощущается под моими ногами.

Два кресла-мешка горчичного цвета; маленький телевизор на стене; две серые с серебром прикроватные тумбочки; лампы из серебристого стекла в крапинку; письменный стол с регулируемой высотой и новое бледно-зеленое вращающееся кресло с мягкой обивкой. Кроме моего комода, вся мебель совершенно новая. Абсолютно вся.

Я никогда и мечтать не могла о такой комнате. Кажется нереальным, что все это принадлежит мне. Но все становится реальным, когда я нахожу маленький белый конверт, лежащий на левом прикроватном столике, помеченный замысловатой буквой «К».

Внутри записка на дорогой карточке, которая гласит:

«Мечтателю нужно пространство, чтобы мечтать.

ЛДЛ IV»

ЛДЛ IV. Лорд Дэшил Ловетт Четвертый. Кладу карточку на кровать, поворачиваюсь вокруг, осматривая все во второй раз. Как ему это удалось за четыре коротких часа? Должно быть, парень планировал это весь день. Самое главное, как он заставил Хлою переехать? Замечание директора Харкорта о принуждении теперь имеет смысл. Никто в здравом уме не променял бы это удивительное пространство на мою крошечную комнатку внизу, и все же Дэшу каким-то образом удалось уговорить Хлою сделать это.

О, боже.

Что он сделал?

Тошнота сжимает мой желудок. Достаю телефон из кармана, вспомнив, что теперь у меня есть номер его мобильного

Я: Ты ее шантажировал?

Мгновение спустя на экране мобильного телефона появляются три точки. Затем:

ЛДЛ IV: Значит, тебе нравится?

Я: Пожалуйста, скажи мне, что ты не угрожал Хлое Хан.

ЛДЛ IV: Я бы никогда этого не сделал.

Я: Да, ты бы так и сделал!

ЛДЛ IV: Справедливо. Может быть, и сделал бы. Впрочем, никаких угроз не потребовалось.

Я: Как ты это сделал?

ЛДЛ IV: Ты действительно хочешь знать?

Я: СКАЖИ МНЕ!

ЛДЛ IV: Семья Хлои разорена. Ей придется уехать отсюда. Я оплатил ее обучение до окончания школы. Она была очень благодарна. Обмен комнатами прилагался.

О боже мой. Что он натворил?

Я: Дэш! Это вымогательство!

ЛДЛ IV: ПОДКУП. В самой мягкой форме. Я помог Хлое. Она помогла тебе. Никакого вреда, никакого фола.

Ух. Что я должна чувствовать по этому поводу? Семья бедной Хлои испытывает трудности, и Дэш воспользовался этим фактом. С другой стороны... без этой маленькой сделки, которую они заключили, Хлое пришлось бы покинуть Вульф-Холл и перейти в другую школу?

ЛДЛ IV: Я слышу твое моральное возмущение на полпути с горы.

Я: Трудно чувствовать себя хорошо, извлекая выгоду из чужого несчастья.

ЛДЛ IV: Поговори с Хлоей утром.

И это все, что он пишет.

Я готовлюсь ко сну. Иду и умываюсь в ванной на четвертом этаже, обсуждая этику этого блага. Где-то между расчесыванием волос и чисткой зубов в моем сознании образуется морщинка вины, как складки на моем новом ковре, которые просто не будут лежать ровно. Я продолжаю спотыкаться об нее, пока ориентируюсь в своих мыслях, и она не исчезает. Моя реакция была неблагодарной. Когда возвращаюсь в незнакомую комнату и забираюсь в свою очень удобную новую кровать, я в последний раз пишу Дэшу.

Я: Спасибо. Здесь прекрасно. Мне очень нравится.

Он отвечает в последний раз.

ЛДЛ IV: Я выбрал самые кричащие и уродливые цвета, которые у них были, специально для тебя. Спокойной ночи, Стелла.

ГЛАВА 24

ДЭШ

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Я слышу их вой.

Дым. Сумрак. Снег. Чернила. Распутин.

Я никогда намеренно не давал им клички. Они просто всплывали у меня в голове с течением времени, как будто их вбрасывал туда кто-то другой. Не думаю, что Рэн и Пакс знают о волках. Никогда не упоминал о них. Я не против разделить большинство вещей с парнями, но почему-то не мог заставить себя поделиться волками. В первый раз, когда увидел их, я был под кайфом у озера. Потом на кладбище. Иногда я вижу их на тропинке, которая вьется вокруг задней части горы. Однажды я нашел Распутина в лабиринте, совсем одного. Распутин, с его грубой, серо-стальной шерстью и серебристой мордой, думаю, самый старый член стаи. У него не хватает половины левого уха. Его глаза затуманены катарактой.

Прошлой зимой он шел позади остальных, когда стая бежала вдоль границы леса, оберегая свою правую заднюю ногу, каким-то образом раненную, и я забеспокоился. Я все ждал, что его не будет там, когда увижу стаю в следующий раз. Но даже если он приходил на пару минут позже остальных, прихрамывая и злобно глядя на меня из-за деревьев с большого расстояния, он всегда приходил.

Распутин — самый уродливый из пяти животных, которые обитают в лесах, окружающих Вульф-Холл, но он мой любимчик.

По ночам они охотятся ниже по склону горы, поэтому, возможно, никто в школе их по-настоящему не замечал. Я всегда был один, когда сталкивался с ними. Насколько мне известно, больше их никто никогда не видел. Кроме Кэрри.

В течении двух месяцев, каждую ночь я прокрадываюсь в новую комнату Кэрри, чтобы увидеть ее. Мы разговариваем, трахаемся, лежим в объятиях друг друга и просто дышим в темноте. И каждую ночь я бегу обратно по проселочной дороге под песню воющих волков.

Они беспокойны, голодны, и знаю, что они чувствуют. Мои чувства отражают их, когда я каждую ночь поднимаюсь по лестнице в Бунт-Хаус и падаю в постель. Когда Пакс утром стучит в мою дверь, заставляю себя подняться для пробежки. Я чертовски устал, но нахожу в себе энергию, хотя откуда, черт возьми, она берется, остается для меня загадкой.

У меня больше секса, чем когда-либо в моей жизни. Мне нужно чувствовать себя умиротворенно, но это не так. Я брожу по коридорам Вульф-Холла, извиваясь в своей коже, взбираясь на чертовы стены. Никогда раньше не испытывал ничего подобного — когда я не с Кариной, то трачу каждое мгновение на ее поиски. Сканирую море лиц студентов, проходящих мимо меня, ожидая, когда одно из них наконец станет ее.

Когда мы проходим мимо друг друга на публике, то сначала игнорируем друг друга. Через некоторое время это становится невыносимым. Я делаю это первым: протягиваю руку и касаюсь тыльной стороной ладони ее руки. Иногда это палец. Наши руки соприкасаются друг с другом. Это опасная игра, так как я почти всегда с Рэном или Паксом, но я не могу заставить себя остановиться.

Я взвинчен, зная, что девушка так близко, и не имея возможности поцеловать ее. Я жажду от нее большего. Теперь мне хорошо знакомы изгибы ее тела. Знаю на вкус каждую ее частичку. Я — наркоман, нуждающийся в очередной дозе. Каждое затянувшееся мгновение — сущая пытка.

— Господи Иисусе, Ловетт. Выглядишь дерьмово, чувак. Тебе нужно снотворное или что-то в этом роде? У меня есть. — Со стороны Пакса это не является шоком. Конечно, у него есть все, что нужно.

— Конечно. Было бы здорово. — Если вы хотите поддерживать ложь, то должны принять тот факт, что та поглотит вас. Она требует постоянной подкормки. Нельзя забывать, какие дали объяснения своему отсутствию, своей усталости или тому факту, что были отвлечены в течение нескольких недель подряд. К счастью, ложь, которую я скормил Паксу и Рэну, правдоподобна. Я сказал им, что отец усиливает давление, вынуждая меня лучше выполнять свои задания, и это правда. Однако я не грыз гранит науки, чтобы сделать моего старика счастливым, а на цыпочках выходил из дома, как гребаный неудачник, чтобы увидеть девушку.

— Раньше у меня были ночные кошмары, — признается Пакс.

Он бросает мне ключи от дома и выходит из машины. Сегодня я вытащил короткую соломинку, чтобы поехать с ним в Маунтин-Лейкс за припасами. Планирование вечеринки в самом разгаре. Пакс добровольно вызвался стать Мастером Охоты. И как Мастер Охоты, он может придумать любое количество гребаных, причудливых игр для вечеринки, чтобы мы все страдали. Однако Рэн настоял, чтобы на этот раз Пакс взял на себя ответственность за празднование. При обычных обстоятельствах я бы сам боролся за титул, но сейчас рад, что Пакс и Рэн хотели этого. Это значит, что я могу отойти на задний план и держаться подальше от неприятностей. Во всяком случае, надеюсь, что так и будет.

— Они были довольно хреновыми, — продолжает Пакс. — Мередит пыталась отправить меня на терапию.

— Ха! Как все прошло? — Могу себе представить — Пакс, ожидает, когда его психолог выйдет из комнаты, а затем подносит зажигалку к занавескам и сжигает все здание.

Пакс смеется, как будто вспоминает то же самое.

— А ты как думаешь? В любом случае. Хочу сказать, что я начал принимать «Ативан» моей матери.

— «Ативан»? Господи, сколько тебе было лет?

Пакс пожимает плечами.

— Девять?

— Черт!

— Это дерьмо вырубало меня. Ты должен попробовать.

Можно было бы возразить, что именно поэтому Пакс ведет себя так, как ведет себя большую часть времени. Если он связался с рецептурными лекарствами, когда ему было всего девять, неудивительно, что сейчас у него такие неустойчивые перепады настроения.

Мы несем сумки с украшениями в дом и обнаруживаем Рэна, стоящего у подножия открытой лестницы и смотрящего на массивное окно в крыше.

— Эй. Взгляните на это. — Не глядя на нас, он протягивает деревянную шкатулку размером с Библию с выгравированной на ней мандалой.

Пакс берет ее и открывает крышку. Внутри десятки крошечных мешочков с различными цветными порошками внутри. Пакс и я свистим одновременно.

— Твою мать, Джейкоби. Во сколько тебе это обошлось?

— Сорок штук. Мой подарок на день рождения от генерала. Я уже некоторое время сижу на этих деньгах, пытаясь придумать, что бы такое отвратительное с ними сделать. Думаю, он был бы в ужасе от моей покупки, не так ли?

Пару месяцев назад я был бы потрясен, увидев столько кокаина в одном месте. Глядя на это сейчас, я задаюсь вопросом, насколько взбешенными будут мои соседи по комнате, когда поймут, что я не буду прикасаться ни к одному из высококачественных наркотиков в этой коробке. Хочу, чтобы у меня была ясная голова, когда увижусь с Кэрри сегодня вечером.

Протягиваю руку и закрываю крышку коробки, меняя тему разговора.

— Что ты делаешь?

Рэн надувает губы, вздергивая подбородок вверх.

— Вы, ребята, когда-нибудь задумывались, достаточно ли здесь высоко, чтобы убить себя?

Мы с Паксом тоже смотрим вверх. Отсюда можно увидеть все четыре этажа дома. Лестница ведет вверх и по кругу к открытой площадке на втором этаже, а затем на третьем и на четвертом, где находится комната Рэна. Я щурюсь от яркого утреннего солнечного света, льющегося через окно в крыше.

— Может быть. Если убедишься, что приземлишься на голову.

— С тобой все будет в порядке, — говорит Пакс. — Твой череп толщиной пять дюймов.

Есть множество резких реплик, которые я мог бы бросить ему в ответ, но не хочу связываться. Навязчивая мелодия повторяется в моей голове в течение последних двух часов, и я хочу подняться в свою комнату, чтобы записать ее, прежде чем забуду.

Опустив сумки на пол, я хлопаю Пакса по затылку, пробегая мимо него вверх по лестнице.

— Скоро вернусь. Нужно срочно кое о чем позаботиться.

— Не будь слишком грубым, — кричит Пакс мне вслед. — Не думаю, что можно дважды порвать уздечку пениса, но никогда не знаешь наверняка.

К черту этого парня. Серьезно. На третьем этаже врываюсь в свою комнату и захлопываю дверь. Однако удивленный вскрик вылетает из моего рта, когда я поворачиваюсь лицом к кровати. Там, вытянувшись на одеяле со скрещенными в лодыжках ногами и книгой в руках, лежит Мерси Джейкоби.

— Какого ХРЕНА!?

Она откладывает книгу, одаривая меня лучезарной улыбкой, которая выглядит и ощущается колючей.

— Привет, Ловетт. — Она разворачивается и переворачивается на живот. И я все вижу сквозь ткань ее обтягивающей черной рубашки. На ней крошечный клетчатый килт, как на какой-нибудь порноактрисе. Клочок плиссированной красно-сине-зеленой ткани даже близко не прикрывает ее ягодицы.

Прижимаю пальцы ко лбу, закрываю глаза и вздыхаю.

— Мерс. Какого хрена ты здесь делаешь?

— Рэн пригласил меня. Он хотел посоветоваться по поводу декора для этого маленького званого вечера, который вы планируете. Звучит очень неприлично.

— Тогда ты должна быть там с ним, а не здесь со мной.

— Не будь таким ребенком. Открой глаза. Ты уже большой мальчик. Какого черта ты шарахаешься от женской плоти, как двенадцатилетний девственник?

— Предполагаю, Рэн не видел тебя в таком наряде.

Она смеется.

— Возможно, я немного подправила свой наряд для тебя.

— Тебе не следовало этого делать. — И я, черт возьми, имею это в виду. Если Рэн сейчас войдет сюда и обнаружит свою сестру, растянувшуюся на моей кровати с выставленными напоказ сиськами и задницей, я пожалею об этом всего на несколько секунд. Потому что умру раньше, чем моя голова коснется пола. — Мне нужно кое-что сделать, Мерс. Серьезно. Я бы с удовольствием поболтал с тобой, но…

— Знаешь, Ловетт, я наблюдала за тобой. Ты ведешь себя... по-другому. Как будто ведешь какую-то двойную жизнь.

Открываю глаза и сверлю девушку холодным, жестким взглядом. Мерси — любитель поиграть в игры. Она такая же наблюдательная и проницательная, как и ее брат, но также гораздо более меркантильная. Этот ее маленький комментарий призван служить определенной цели, и ее подтекст ясен — я знаю кое-что, обнародование чего тебе точно не понравится, и хочу знать, какую выгоду смогу получить, если не использую это против тебя.

— Мерси, ты лучше, чем кто-либо другой, должна знать, как далеко ты зайдешь со мной, потянув за такую ниточку.

Девушка ухмыляется, красная губная помада проступает на бледно-кремовой коже. Проводит кончиком языка по нижним зубам.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я не веду переговоров с террористами. Никогда. Если ты думаешь, что у тебя есть компромат на меня, то вперед. Действуй. Скажи Рэну. Скажи моим родителям. Пусть это напечатают в «Нью-Йорк таймс», если думаешь, что они это напечатают. Мне все равно. Только не лежи на моей кровати и не притворяйся, что все это невинный светский визит, ладно? Я знаю тебя почти четыре года. Знаю, как работает твой разум, и у меня нет на это ни времени, ни сил.

— Бу. Ты такой скучный. Когда ты решил, что веселиться — это преступление?

— Это невесело. Это жалко. Просто скажи, чего хочешь, и давай закончим этот фарс как можно быстрее.

Она вздергивает подбородок, делая строгое лицо.

— О, да. Давай. — Ее фальшивый английский акцент всегда был дерьмовым. И лучше не становился.

Я игнорирую ее печальную попытку заманить меня в ловушку. На секунду Мерси сохраняет глупое выражение лица, но затем опускает плечи и закатывает глаза.

— Хорошо. Ладно. Будь по-твоему. Я хочу переехать сюда.

Я смеюсь, прежде чем успеваю остановиться.

— Сюда? В Бунт-Хаус?

У нее такой вид, будто она вот-вот бросится на меня и выцарапает мне глаза.

— Да, сюда, в Бунт-Хаус. Как думаешь, что еще «сюда» может значить?

Тяжело вздыхая, я сажусь на скамейку возле своего маленького пианино.

— Ну, ты знаешь позицию Рэна по этому вопросу. Он уже сказал тебе «нет» одиннадцать миллионов раз.

Ее зеленые глаза вспыхивают гневом. Мерси во многом похожа на своего брата, но далеко не так хорошо умеет скрывать свои чувства.

— Знаешь, как оскорбительно для меня, что вы трое живете здесь, в этом огромном доме, без надзора, в то время как мне приходится каждое утро смывать лобковые волосы других людей с поддона для душа? Мне нужна отдельная ванная комната, Дэшил. Я заслуживаю отдельную ванную комнату. Заслуживаю того, чтобы быть со своим братом, и мне не придется общаться с кучкой плебеев…

— Я бы вряд ли назвал детей величайших военных, политических и творческих умов мира плебеями.

— Заткнись! Боже. Серьезно. Ты бы так не говорил, если бы тебе пришлось жить среди них.

Беру карандаш со стопки нот, над которыми работал прошлой ночью, и провожу им по пальцам.

— Что ты хочешь от меня, Мерси? Что бы я заставил его позволить тебе переехать сюда?

Мерси усмехается.

— Да, верно. Как будто кто-то может заставить Рэна сделать что угодно. Тебе нужно тайно посадить семя. Скажи ему, какой классной ты меня считаешь. Упомяни, что думаешь, что этому дому нужна женская энергия, чтобы сбалансировать весь тестостерон…

— Этого не произойдет.

— Хорошо, ладно. — Она стискивает челюсти и, прищурившись, смотрит на меня. — Ты придумаешь способ убедить его позволить мне переехать сюда... и я позволю тебе трахнуть меня в качестве награды.

Я пристально смотрю на нее.

— О, да?

— Да. — Она переворачивается на спину и приподнимается на локтях, оглядывая меня с ног до головы. — Ты говоришь, как идиот, ты и есть полный идиот, но я бы сделала это. Я бы позволила тебе трахнуть меня.

О, это просто чертовски весело. Мерси, Мерси, Мерси. Она не изменилась. Как была избалованным маленьким ребенком в тот день, когда мы встретились, так и останется такой до самой смерти. Я медленно встаю, откладываю карандаш и подхожу к краю кровати, прямо к ее ногам.

— Очень интересное предложение.

Девушка улыбается, довольная собой.

— Так и думала, что тебе понравится. — Ее ноги скрещены в лодыжках. То есть до тех пор, пока она медленно и соблазнительно не раздвигает ноги. Совсем чуть-чуть. На пару дюймов. Достаточно, чтобы я увидел промежность ее простых белых хлопчатобумажных трусиков.

Такая вся невинная маленькая школьница.

Ухмыляясь, я забираюсь на край кровати, по одной ноге с обеих сторон от девушки, так что становлюсь на колени над ней. Мерси смотрит на меня, хлопая ресницами — я думал, женщины делают это только в фильмах — практически мурлычет, когда говорит:

— О, думаешь, я просто так отдамся тебе сейчас, прежде чем ты закончишь работу?

— Да. Думаю, ты отдашься мне, как только представится такая возможность.

Двигаюсь дальше вверх по ее телу, так что мои колени сжимают ее колени. Ее глаза широко раскрыты, зрачки расширены до черных туннелей. Девушка облизывает губы, ее дыхание учащается. Она проводит рукой по внешней стороне моей ноги, пока не достигает талии, где зацепляет указательным пальцем одну из петель ремня на моих джинсах. Я уже несколько недель не надевал костюм.

— Прекрасно. Полагаю... возможно, ты прав. — Мерси судорожно сглатывает, пытаясь прочистить горло.

Я помогаю ей, падая вперед, обхватывая рукой ее шею и сжимая. Не очень сильно. Даже не настолько плотно, чтобы напугать ее, не говоря уже о том, чтобы оставить след. Но достаточно, чтобы шокировать ее до чертиков. Девушка пытается дать мне пощечину, но я хватаю ее за запястье и прижимаю ее руку над головой. Обе мои руки сейчас заняты, в то время как у Мерси все еще есть одна свободная. Она поднимает ее, поворачиваясь, чтобы ударить меня, но я сильно встряхиваю ее, только один раз, так, что ее голова отскакивает от одеяла.

— Не надо. — Я обнажаю зубы, опускаясь, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы девушка могла видеть белки моих гребаных глаз. — Если тебе нужна моя помощь в чем-то, Мерси, приходи и прямо попроси меня об этом. Я поговорю с Рэном за тебя, но не собираюсь манипулировать им, чтобы он позволил тебе переехать сюда. Я также не собираюсь ему врать. Клянусь богом, если ты когда-нибудь снова попытаешься провернуть это дерьмо…

Медленная садистская ухмылка расползается по лицу сестры-близнеца Рэна.

— Что ты сделаешь, лорд Ловетт? Собираешься отшлепать меня?

Слезаю с нее и хватаю ее за лодыжки. Тащу вперед, и девушка падает с края матраса. Ее задница с громким стуком ударяется о пол.

Худшая часть для Мерси, самое большое оскорбление из всех:

— Придурок! Ты испортил все веселье! — Она приглаживает руками свои длинные черные волосы, кипя от злости. — Думаешь, не заплатишь за это? — огрызается она.

— Уверен, что так и сделаю. Тысячу раз.

— Есть кое-что, что я могла бы рассказать своему брату. Я видела, из чьей комнаты ты тайком выбирался посреди ночи.

Присев перед ней на корточки, я холодно смеюсь себе под нос.

— Уверен, что так и было. Я так и подумал, когда ты начала весь этот шантаж. Но я также знаю, что ты ничего не скажешь Рэну. Спроси меня, почему.

Девушка с ненавистью смотрит на меня.

— Почему?

— Подумай обо всех секретах, которые я хранил для тебя все эти годы, тупица. Кто поцарапал машину Рэна в Нью-Йорке, когда он был пьян? Кто сказал генералу Джейкоби, что это Рэн пробил дыру в его любимой картине? Кто спустил «Орден почета» генерала Джейкоби в грязный сортир на заправке, а затем обвинил своего брата?

Если бы люди могли дышать огнем, я бы превратился в груду пепла. Мерси дрожит от ярости.

— Ты не посмеешь, — выплевывает она. Однако точно знает, что потерпела поражение. Это видно по ее глазам.

— О, еще как посмею, — заверяю я ее. — А теперь убирайся отсюда к чертовой матери. Для начала, ты прекрасно знаешь, что я кое с кем встречаюсь. И даже если бы это было не так, ты сошла с ума, если думаешь, что я когда-нибудь трахну сестру своего лучшего друга.

ГЛАВА 25

КЭРРИ

Я никогда раньше не видела столько людей, спускающихся с горы. Уже сгущаются сумерки — солнце опустилось за линию деревьев добрых двадцать минут назад — но последние лучи света цепляются за горы на западе, заставляя горизонт светиться сердитым оранжевым. В воздухе витает возбуждение. В последний раз я чувствовала себя так, когда мне было семь лет, и моя мама провожала меня в губернаторский сад в Эбони-Брайар, чтобы посмотреть фейерверк Четвертого июля. Фейерверки всегда были большим событием в Гроув-Хилл, и она никогда не хотела идти, но в том году почему-то смягчилась и взяла меня с собой.

Я кипела от возбуждения. Вся наша улица направилась туда одновременно, все смеялись и болтали. Люди улыбались. Впереди нас кто-то играл на саксофоне, идя во главе нашей маленькой процессии. Волнение трепетало у меня в животе при мысли о небольшой ярмарке, которую губернатор устроил на территории своего дома. Были игры и хот-доги. Сахарная вата и вишневые коктейли. Замечу, что это было до Джейсона. Моя мать все время смеялась. Мы с ней часто делали что-то вместе. Когда же она встретила его, все изменилось. Сразу после моего девятилетия мои воспоминания переходят от ярких, сочных снимков моего счастливого детства с ней к серым, тусклым, черно-белым неподвижным кадрам, полным боли.

Сегодня все так же ярко, как и в семь лет. Пресли идет рядом со мной, тревожно покусывая внутреннюю сторону щеки. В последнее время Мара пыталась быть лучшей подругой для нас обеих. Она появилась у моей двери около шести и объявила, что будет готовиться вместе с нами, чего не делала целую вечность. Мара достала свою дорогую коллекцию косметики и сделала макияж Прес, нанеся дымчато-черные тени для век с полосой металлического зеленого цвета прямо по центру век, получившийся эффект завораживает. Я уложила волосы Прес в море каштановых волн. Платье, которое она выбрала для себя — короткое, черное, с вырезанными по бокам вставками, открывающими большое количество кожи. Девушка выглядит феноменально.

Платье Мары сплошь из черного кружева. Оно покрывает ее руки до запястий и поднимается вверх по шее так, что почти достигает подбородка. Однако оно чертовски короткое и практически прозрачное. Под ним на ней крошечная комбинация, которая едва прикрывает ее сиськи и задницу.

Я тоже с ног до головы в черном, хотя это идет вразрез со всем, за что я выступаю. Девочки умоляли меня держаться подальше от моих ярких цветов, только на этот раз, чтобы мы все соответствовали друг другу, и я не смогла сказать «нет». Было приятно снова тусоваться втроем, танцевать и хихикать, как раньше, когда мы только приехали в академию. На мне облегающая черная кофточка, черные льняные брюки с высокой талией и массивный широкий пояс с замысловатой золотой пряжкой, который Мара настояла, чтобы я надела, дабы закончить образ. Она также настояла, чтобы я позволила ей сделать мне макияж, что означает, что я накрашена гораздо больше, чем обычно. Мои глаза обведены темной дымчатой подводкой, на щеках мерцает румянец. Я наотрез отказалась от красной помады, которую Мара пыталась нанести мне на губы, и поэтому мы пошли на компромисс с бледно-розовым блеском.

Мы втроем спускаемся с горы вместе, рука об руку, словно персонажи фильма «Колдовство» — ведьмы с вновь обретенной силой, собирающиеся устроить какой-то ад.

— Черт возьми… — Впереди нас парень, идущий с группой своих друзей, поворачивается и чуть не спотыкается о собственные ноги, когда видит нас. В полумраке я не могу разглядеть, кто это, но он выглядит высоким. — Кэрри? — шипит он. А потом: — Черт, чувак. Это Кэрри Мендоса!

— О боже мой. — Мара закатывает глаза. Отчасти потому, что она считает жалким, что какой-то парень пускает слюни на одну из нас, а также отчасти потому, что сдержанно раздражена тем, что парень не пускал слюни на нее. — Хочешь пить? — кричит она. — Перестань задыхаться и иди, придурок. Ты загораживаешь дорогу.

Я краснею, потому что понятия не имею, что еще мне делать. Раньше я никого не удивляла. Смущала, да. Совершенно определенно сбивала с толку. Хотя за все время, что учусь в Вульф-Холле, ни один парень из-за меня ни разу не спотыкался о свои ноги.

Пресли неуверенно смеется себе под нос, когда парни впереди оборачиваются и начинают хлопать, свистеть и подбадривать нас. Мара оживляется, так как нам всем троим аплодируют, но Пресли не знает, что с собой делать. Она опускает голову.

— Нет. Не прячься за волосами, девочка, — приказываю я. — Ты хладнокровная лисица. Каждый парень на этой вечеринке будет пялиться на тебя. Ты собираешься провести всю ночь, уставившись на свои туфли?

— Ты должна смотреть им прямо в глаза, — говорит Мара. — Покажи им, из чего ты сделана. Ты не можешь тратить такое потрясающее декольте на застенчивость, Прес.

— Твои сиськи сегодня выглядят великолепно, — подтверждаю я. — Даже я их заценила.

Мара ухмыляется.

— Пакс заметит тебя, как только ты войдешь в дверь. Поверь мне, так и будет. Что ты будешь делать, если он попытается ударить тебя по голове и затащить в свою пещеру? Так ведь поступают неандертальцы, верно?

— Он не неандерталец!

— Мне неприятно это говорить, но на этот раз мне придется согласиться с Марой. На самом деле он кажется не блещет умом.

Возмущенная Пресли стискивает челюсти, глядя вверх и вперед, румянец на ее щеках исчезает.

— На самом деле он очень умный. Он пишет. И любит фотографировать. Очень изобретателен. Держу пари, вы этого о нем не знали, не так ли?

— Откуда ты это все знаешь? — спрашивает Мара.

— Я… я просто… знаю.

— ПРЕС!

— Хорошо, ладно. Я просмотрела его заявления в колледж. У Харкорта есть их копии в шкафчике за столом в приемной. Она дала мне ключ, чтобы я кое-что добавила в свое досье, и, знаете ли, Чейз и Дэвис находятся рядом друг с другом. В алфавитном порядке. Я увидела его досье рядом со своим и ничего не могла с собой поделать. Мне даже не стыдно!

— Очень подло! Я одобряю, — говорит Мара. — Впрочем, хватит о Дэвисе.

Она тянет нас остановиться на вершине короткой мощеной дорожки, заставляя нас посмотреть вверх, дернув головой.

Мы прибыли в Бунт-Хаус.

Другие студенты Вульф-Холла обтекают нас, все направляются к главному входу в величественное здание, которое только что появилось из надвигающейся темноты перед нами. Это действительно красивый дом — уникальные углы, острые линии и так много стекла. Свет льется из многочисленных окон, отбрасывая тени в наступающую ночь. Внутри звучит громкая музыка, льющаяся из огромных открытых дверей.

Пресли крепче сжимает мою руку.

— Кто-нибудь из вас когда-нибудь был внутри? — спрашивает она.

Я качаю головой, удивляясь всей этой конструкции.

— А ты?

Мара только смеется.

— Конечно, была. Если думаете, что внешний вид впечатляет, просто подождите, пока не увидите внутреннюю часть. Там чертовски умопомрачительно.

Мара была права.

Дом принадлежит Рэну, но Ловетты так же богаты, как и Джейкоби, если не богаче. Дэш мог позволить себе купить такой дом, если бы захотел. Три раза. Всякий раз, когда мы проводили время вместе, это происходило либо в моей комнате, либо в обсерватории. Я никогда даже не думала о том, чтобы тусоваться с ним в Бунт-Хаусе — не в присутствии Пакса и Рэна — так что вся эта история с деньгами на самом деле не приходила мне в голову. До сих пор. Теперь это до боли очевидно, и я чувствую себя довольно глупо. Как я могла раньше не понять, что это будет проблемой?

Я родом из захолустного городка в Алабаме. Моя мать всегда еле сводила концы с концами. У Олдермена есть деньги, и их тоже много, но он уже и так много сделал для меня. Я не жду, что он устроит мою жизнь. Тот и так дает мне блестящее образование, а это гораздо больше, чем то, что я могла бы получить, если бы осталась в Гроув-Хилле. Надеюсь, мои оценки будут достаточно хорошими, чтобы я могла поступить в какой-нибудь колледж на стипендию. Олдермен будет спорить и захочет, чтобы я поступила в университет Лиги Плюща, но я не могу позволить ему тратить на меня такие деньги. Стипендия поможет мне попасть в отличный колледж, но Дэш? Дэш вернется в Великобританию, чтобы учиться в Оксфорде. И как только парень окажется там, среди множества красивых, богатых английских девушек, которые тоже будут происходить из благородного рода, как и он сам, будет только вопросом времени, прежде чем он влюбится в одну из них.

Я останусь лишь отдаленным воспоминанием о том единственном случае, когда он отправился в трущобы в Нью-Гэмпшире.

Все это поражает меня, когда я вхожу в фойе дома.

— Срань господня, — выдыхает Прес. — Какого черта? Этот дом похож на отель.

Она права. И к тому же недешевый отель. Пятизвездочный отель с бассейном олимпийского размера, полностью оборудованным тренажерным залом, рестораном, отмеченным звездой Мишлен и дневным спа-салоном. Громадная лестница доминирует на входе и ведет к тому, что выглядит как открытая площадка, которая ведет к другой, а затем к следующей. Вся эта конструкция притягивает взгляд вверх, к сводчатому потолку высоко над нами, который является не столько потолком, сколько единым массивным панорамным окном. Если выключить свет, через эту штуку откроется чудесный вид на ночное небо. Дэш упомянул об этом, когда мы впервые встретились в обсерватории. Тогда я не придала этому большого значения, но теперь, увидев, меня обуревает зависть.

— Я слышала, что Рэн сам написал все картины, — говорит Пресли.

Произведения искусства, о которых идет речь, определенно похоже на то, что могло прийти в голову Джейкоби. Темные, кружащиеся, угрюмые и злые картины, висящие на стенах, определенно все одной руки. Они хороши. Более чем хороши. На самом деле картины великолепны, каждая из них — бурлящий бушующий шторм, запечатленный на холсте. Уже вижу, что однажды они будут стоить немалых денег. Не то чтобы я когда-нибудь призналась бы в этом в пределах слышимости художника.

Мара вальсирует через фойе, пробираясь сквозь толпу, как будто она здесь хозяйка. Пресли следует за ней. Я стою на месте некоторое время, все еще пытаясь осмыслить окружающее: углубленную гостиную; массивные секционные диваны; лилии в дорогих вазах; гигантский телевизор с плоским экраном; стеклянный кофейный столик, который выглядит как произведение искусства. Нет ничего слишком показного или выдающегося. Однако здесь чувствуется тонкий оттенок огромного богатства, и это меня чертовски пугает.

Черт.

Я отстала от подруг.

Быстро пытаясь проглотить чувство неполноценности, которое начало поднимать свою уродливую голову, я спешу за Марой и Прес, проталкиваясь через толпу людей, танцующих в огромной гостиной. В конце концов, пробираюсь сквозь это безумие и оказываюсь на кухне, где хозяйничает Мара. Впечатляет, правда. Она опередила меня всего на шестьдесят секунд, но уже нашла элитный алкоголь и налила три рюмки. Подруга предлагает мне одну, а Пресли другую, ее улыбка определенно порочна.

— За то, чтобы как можно дольше избегать хозяев и получить удовольствие, — говорит она.

Прес без колебаний чокается рюмкой с Марой. Ей нужно было немного выпить для храбрости еще в академии, чтобы просто спуститься сюда. Не сомневаюсь, что она будет избегать Пакса всю ночь, текила не поможет с этим, но может немного успокоить ее нервы. Я же, с другой стороны, наоборот хотела бы встретиться с одним из хозяев вечеринки.

Существуют ограничения на взаимодействие, которое мы с Дэшем можем позволить себе здесь. Я не ожидаю, что он бросится через переполненную комнату, подхватит меня на руки, закружит и начнет целовать. Но у нас все еще остается зрительный контакт. Тяжесть его взгляда на меня в коридорах академии подобна ласке. В трех отдельных случаях я обнаруживала, что горю и возбуждаюсь только от взгляда, который он посылал в мою сторону. Дэш всегда ищет меня, находит, а потом отводит взгляд. Всегда. Любой, кто не обращал внимания, никогда бы не заметил, как его взгляд постоянно перемещается, возвращаясь ко мне каждые пару минут. Но я замечаю, потому что делаю то же самое.

Мы втроем опрокидываем текилу, вздрагивая от огненного следа, который прожигает нам горло. Прес сосет дольку лайма, которую берет из стеклянной миски посреди кухонного островка, и морщится.

— Ух, это отвратительно.

— Вообще-то, это «Эррадура Селексьон Супрема», — произносит низкий голос позади нас. — Четыреста долларов за бутылку. Это дерьмо мягкое, как задница младенца, Рыжик.

Пресли сжимает рюмку в руке. Она похожа на одну из тех коз, теряющих сознание от испуга, прямо перед тем, как они падают в обморок. Бедная девушка не оборачивается, и это хорошо, потому что Пакс Дэвис одет в черную рубашку на пуговицах, черные джинсы и черный галстук, и даже я могу признать, что он выглядит чертовски сексуально. Неудивительно, что парень так часто работает моделью. Его татуировки ползут вниз по рукам и вверх, из-под воротника рубашки. Пакс подмигивает мне, прожигает дыру в спине Прес — похоже, он на самом деле оценивает ее задницу — а затем продолжает идти, исчезая в гостиной.

Рот Мары сморщен, как кошачья задница.

— Он ушел. Можешь дышать, — кисло говорит она. Бедняжка Прес остается неподвижной, хотя рюмка в ее руке дрожит. Глаза Мары расширяются. — Дыши! О боже, девочка, сделай гребаный вдох!

Пресли вдыхает, воздух натягивает ее голосовые связки, создавая театральный звук, который издают актеры, когда втягивают воздух после того, как почти утонули. Я беру ее рюмку и наливаю нам еще текилы.

— Черт, Прес. Уверена, что он тебе вообще нравится? Думаю, ты путаешь влечение со слепым ужасом.

Подруга угрюмо принимает рюмку и выпивает дорогой алкоголь. На этот раз воспринимает его гораздо лучше.

— И то, и другое, — говорит она. — Теперь эти две эмоции неразрывно связаны. Я буду возбуждаться во время фильмов ужасов до самой смерти. Насколько это хреново?

Трудно не рассмеяться, но я справляюсь.

Наш разговор прерывается взволнованным криком откуда-то с первого этажа. Секундой позже в кухню влетает Дамиана Лозано, пошатываясь на четырехдюймовых каблуках, одетая в серебристое платье, которое не оставляет пространства воображению.

— Давайте, придурки. Рэн собирается это сделать. Он не начнет, пока мы все не будем там.

Я не знаю, что за «это» и где «там», но наши одноклассники, слоняющиеся по кухне, знают. Все бросаются к двери, ведущей обратно в гостиную. Мара хватает за руку Прес, потом меня, и тянет нас за собой, когда тоже выбегает из кухни.

Музыка все еще гремит в гостиной, тяжелые басы стучат у меня в голове, но все люди, которые танцевали минуту назад, исчезли. Все собрались у подножия впечатляющей лестницы в фойе, где Рэн, Пакс и Дэш стоят на седьмой или восьмой ступеньке, достаточно высоко, чтобы их можно было увидеть над головами каждого.

Мой желудок совершает тройной аксель, скользит и врезается в бетонную стену, когда я вижу Дэша. В свете ламп его волосы выглядят как полированная медь. Я ожидала, что он будет одет в рубашку на пуговицах, как Пакс и Рэн, но вместо этого на нем черная футболка с маленькими белыми крапинками по бокам. На нем рваные на коленях джинсы, а на ногах потрепанные красные кеды. Он выглядит невероятно красиво. Эта неряшливая, небрежная, непринужденная версия его самого и есть та версия Дэша, которую я узнала. Его руки в карманах, вес тела приходится на одну ногу. Исчезла прямая спина и жесткие плечи. Однако его глаза все еще холодны, когда тот обводит взглядом людей, собравшихся у его ног. В конце концов, он — Бог Солнца из Бунт-Хауса.

— Итак. — Рэн убирает свои темные волосы с лица, оценивая море лиц перед собой, как какой-то великодушный бог, обращающийся к своему народу. — Добро пожаловать. Я буду Мастером Охоты на этот вечер. Те из вас, кто уже посещал одну из наших вечеринок, знают, что будет дальше. Для тех из вас, кто здесь впервые, слушайте внимательно. Придя сюда сегодня вечером, вы даете свое согласие на сегодняшние торжество. Мы никого не держим против воли. Дверь вон там. Можете спокойно покинуть вечеринку, если зассали. Но... если останетесь... будете соучастником того, что будет дальше.

— Что будет дальше? — кричит кто-то из глубины комнаты.

Глаза Рэна вспыхивают.

— Сегодняшняя игра называется «Найди и отпразднуй». Правила просты. По всему дому спрятаны такие же пакетики, которые ждут, когда их найдут. — Он показывает всем крошечный пластиковый пакетик — прозрачный пластик, размером с квадратный дюйм, а на дне небольшое количество белого порошка.

— О боже, — бормочет Мара. — Ну вот, начинается.

— Что в нем? — кричит один из парней.

Невозмутимый взгляд Рэна едок.

— Если бы ты позволил мне договорить, то узнал бы. — В другой руке парень держит еще один маленький пакетик, но на этот раз порошок внутри синий. — Такие пакеты тоже спрятаны. Белый порошок — это тальк. Или Молли. Или кокаин. — Он смотрит на пакетик, покачивая головой из стороны в сторону. — А может, амфетамин. Черт его знает. Синяя штука, вероятно, просто разрыхлитель теста с добавлением пищевого красителя. Но есть шанс, что это может быть «Виагра». Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Ваша задача, если вы решите принять участие в игре, состоит в том, чтобы найти одну из этих красавиц и принять ее содержимое.

— И что потом? — спрашивает Бойд Лоури, капитан команды дебатов.

— А потом вакханалия, придурок, — влезает в разговор Пакс. — Перепихнись. Побалуй свой член.

— Или киску, — добавляет Рэн. — Это оргия равных возможностей. Побеждает тот, кто переспит с большим количеством людей к восходу солнца.

— И какой приз, Рэн? — спрашивает мужской властный голос из глубины комнаты. — После того, как мы проглотим кучу не поддающихся описанию наркотиков и оттрахаем всех вокруг?

По толпе пробегает рябь тишины, потому что большинство из нас узнают этот голос. Мы проводим час с его владельцем каждый понедельник и четверг утром, не так давно начав изучать «Ромео и Джульетту».

— О боже мой. Не может быть. — Мара смеется, прикрыв рот рукой.

Она обрадовалась еще до того, как обернулась и увидела его: доктора Фитцпатрика, прислонившегося к закрытой входной двери, руки спрятаны в карманах джинсов. Его волосы по бокам недавно подстрижены. На нем черная толстовка с серой полосой поперек, которая выглядит странно знакомой.

До сих пор выражение лица Дэша было совершенно пустым. В тот момент, когда он видит Фитца, все меняется. Уголки его рта опускаются, глаза полны стали. Он бросает взгляд на Пакса, который выглядит таким же недовольным. Рэн — единственный парень из Бунтовщиков, которого, похоже, не смущает присутствие нашего учителя английского.

— Для начала, наше уважение, — говорит он. — А еще... иммунитет.

Фитц застенчиво улыбается, глядя на свои ботинки.

— Иммунитет от чего именно?

— От меня, — говорит Рэн. Затем кивает головой в сторону Дэша. — От него. — Кивок на Пакса. — И него.

— Хм. Не понимаю, что это за приз такой. Иммунитет от внимания трех мальчиков-подростков? — Фитц качает головой, в уголках его глаз появляются морщинки. — Вряд ли это то, о чем мне стоит беспокоиться.

— Уверен в этом? — Пакс спускается на ступеньку вниз, сухожилия на его шее напрягаются под кожей, словно парень собирается броситься на ублюдка, но Рэн слегка качает головой.

— Не волнуйся, парень. Фитц сегодня не будет играть в нашу маленькую игру.

— Серьезно? — Учитель ухмыляется. — И почему это?

— Потому что тебя сюда не приглашали. Очень невежливо появляться в чьем-то доме без приглашения, Уэс. Очень грубо.

— Но меня пригласили. Не так ли, Мара? — Фитц смотрит на Мару.

Все в комнате поворачиваются, чтобы проследить за его взглядом. И благодаря тому, что Мара стоит в трех дюймах от меня, я вдруг обнаруживаю, что на меня тоже пялятся двести пар глаз. В том числе и Дэша.

Если бы я была Марой, то покраснела бы, как свекла, и заикалась под тяжестью хмурого взгляда Рэна, но она выглядит так, будто ей действительно нравится внимание.

— Что? Я не думала, что он придет, — говорит она. — Нет ничего плохого в том, чтобы время от времени быть вежливым. Может, тебе стоит попробовать, Джейкоби?

Это расплата за то, что парень поставил ее в неловкое положение в столовой. Он унизил ее, когда объявил в пределах слышимости пяти разных столов, что она прислала ему кучу обнаженных фоток. Это было два месяца назад, и Мара все еще говорит об этом. Черт знает, каков был ее мыслительный процесс, но появление профессора английского языка на вечеринке в Бунт-Хаусе определенно нарушает планы Рэна на ночь. Я имею в виду, он только что признался, что у него в доме спрятана куча разных наркотиков. Теперь ему придется все отменить.

Но Рэн только улыбается.

— Ну, тогда хорошо, что я раздавил «Виагру», — говорит он. — Если кто-нибудь найдет синий пакет, обязательно отдайте его старому ублюдку сзади. Его член, вероятно, не был твердым уже сто лет.

— Что? — шипит Прес. — Ты позволишь ему остаться?

Ликование Мары немного ослабевает. Она явно надеялась на фейерверк от Рэна, а ее маленький трюк не вызвал у него ни малейшей реакции. Фитц беззвучно смеется, пожимая плечами.

— Не могу сказать, что были какие-то жалобы на твердость моего члена, но какого черта. Пусть так и будет, Джейкоби.

— Она уже у тебя во рту. Так что просто проглоти.

Мара фыркает, увидев выражение лица Прес. Ее глаза вдвое больше обычного, а губы плотно сжаты. Подруга качает головой, отказываясь глотать водку с перцем, которую Мара только что влила ей в рот.

Я стою в шаге от своих подруг, все еще пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. Фитц прислоняется к стойке, опершись локтями о мрамор, чувствуя себя как дома.

— Чем дольше ты будешь держать ее во рту, тем дольше она будет гореть. — Мужчина предлагает этот мудрый совет, как будто сейчас не нарушает целую кучу законов штата. Так оно и есть, верно? Должно быть.

Пресли всхлипывает, затем сглатывает, визжа.

— Черт! Кто… — Она снова сглатывает, подавляя рвоту, ее глаза слезятся, как сумасшедшие. — Кто приносит водку с перцем на вечеринку? Это просто... чертовски... жестоко.

Она уже выпила пять рюмок водки разных сортов и начинает невнятно произносить слова. Я попыталась остановить ее, но Мара шикнула на меня, подбадривая ее.

Я в двух секундах от того, чтобы схватить Прес и побежать к выходу, когда Мерси Джейкоби на высоких каблуках неторопливо подходит к кухонному острову, одетая в свободное черное шелковое платье-рубашку, которое едва прикрывает верхнюю часть ее бедер. О, черт. На ней определенно нет лифчика. Ее соски хорошо видны сквозь полупрозрачную ткань платья. Должна признать, я немного впечатлена, когда челюсть Фитца чуть не падает на пол.

Мужчина все еще сохраняет хладнокровие, когда девушка наклоняется вперед, давая ему хороший вид, и шлепает маленький пакетик, полный голубого порошка, на мраморную столешницу перед ним.

— Подозреваю, что Рэн пошутил, но... знаешь. На всякий случай, если тебе это понадобится. — Мерси многозначительно подмигивает.

Фитц смотрит на пакетик, затем берет его, открывает и высыпает содержимое в рот.

Какого хрена?!

Профессор английского языка морщится, поскребывая язык зубами.

— Ну что? Как думаешь? Собираешься бродить по лесу через двадцать минут? — мурлычет Мерси.

— Думаю, скоро узнаем.

Мерси мило надувает губы, выпячивая нижнюю губу.

— Ради твоего же блага, я надеюсь, что это была фальшивка. Все знают, что ты дурачишься с девушками из академии, но трахать кого-то из нас здесь? — Она замолкает, проводя рукой по его руке. — Твоя карьера закончится быстрее, чем ты сможешь сказать «неподобающие отношения со студентами».

Фитц осторожно берет ее руку и кладет на столешницу.

— Ты меня с кем-то путаешь. Если намекаешь на то, что у меня какие-то отношения с Марой…

— Боже, нет! — Мерси смеется. — Нет, сейчас Мара — маленькое увлечение моего братца, не так ли, детка?

Мара сердито смотрит на сестру Рэна.

Пресли испуганно икает.

Краска отливает от лица Фитца.

— Рэн, да? — Он обращает свое внимание на Мару. — Кажется, я что-то пропустил.

Щеки Мары покрываются красными пятнами.

— Что? Я ни с кем не встречаюсь. И никто никогда не претендовал на эксклюзивность со мной, — добавляет она. — Пока не будет разговора и не будут обсуждены правила, меня нельзя винить за то, что я перебираю разные варианты.

Момент удивления Фитца остался далеко позади. Он отлично справляется с тем, чтобы вести себя хладнокровно, но его энергетика полностью изменена. Мужчина может улыбаться сколько угодно, но он зол. Я бы даже сказала, что он в ярости.

— Конечно, — говорит Фитц. — Ты молодая девушка. И можешь спать с кем захочешь. Я знал, что он с кем-то спит. Подозревал, что это ты. Теперь все подтвердилось. Важное событие. Давай просто продолжим вечер и немного повеселимся, а? — Каждое утверждение выходит обрезанным. Слишком коротко. Слишком резко.

Я точно знаю, что Мара не спала с Реном. Если бы она даже приблизилась к тому, чтобы переспать с ним, она бы сразу сказала мне — девушка не может сохранить секрет, даже чтобы спасти свою жизнь — так почему же тогда она позволяет Мерси вложить это уродливое семя лжи в голову Фитца? Она должна защищаться и не позволить ему думать, что даже отдаленно заинтересована в Джейкоби.

— Мне нужно в туалет. Скоро вернусь. — Фитц допивает виски и с грохотом опускает стакан на столешницу. Затем бросается прочь, проталкиваясь сквозь толпу, не говоря больше ни слова.

И вот тогда я получаю ответ на свой вопрос.

Мара хватает меня за руку и визжит, как взволнованный восьмилетний ребенок.

— О боже мой. Ты это видела? Он так ревновал!

— Что? — говорим мы с Мерси одновременно.

— Ты хочешь, чтобы он ревновал? — добавляет Мерси.

Я тоже не могу в это поверить. В прошлом Мара играла в какие-то глупые игры, но это просто безумие.

— Кто бы говорил, — язвит Мара. — Что ты вообще делаешь, вываливая это дерьмо перед Фитцем? Ты пытаешься нас поссорить?

Ох-ох. У кого-то когти вылезают наружу. Я не хочу находиться здесь.

— Прес, почему бы нам не выйти на улицу. Давай посмотрим, какие звезды видны сегодня вечером? — Я изо всех сил стараюсь увести ее подальше от этого дурацкого разговора, но Мара хватает меня и крепко держит.

— О нет. Нет, нет, нет, — говорит она. — Вы, девочки, должны быть свидетелями. Мерси Джейкоби собирается извиниться за то, что вела себя как стерва.

— Ха! — Глаза Мерси сверкают, как заточенные кинжалы. — Даже не подумаю, Бэнкрофт. Особенно когда мне не за что извиняться. Ты сама сказала мне, что хочешь встречаться с моим братом. В последнее время он ведет себя очень странно. Я сложила два и два и разгадала твой дурацкий маленький секрет. Подай на меня в суд.

— Эй!

Я смотрю направо и вижу Дэша, прислонившегося к изогнутой арке, ведущей в гостиную, с бокалом виски в руках. Боже, он такой чертовски красивый.

Мерси и Мара продолжают спорить.

Прес нашла стул, чтобы сесть, и положила голову на кухонный островок, подложив руку под щеку. Она выглядит так, словно в двух секундах от того, чтобы вырубиться.

— Эй, я сбегаю в туалет, — говорю я Маре.

Подруга даже не замечает, что я заговорила, поэтому пользуюсь случаем и ухожу.

Я чувствую свой пульс всем телом, когда прохожу мимо Дэша. Он следует за мной. Чувствую его присутствие у себя за спиной, как можно почувствовать жар, исходящий от открытого пламени. Чем ближе парень подходит, когда я проталкиваюсь сквозь толпу танцующих в гостиной, тем больше нагревается моя кожа. Я вся горю, когда Дэш хватает меня за запястье и тянет вправо, направляя к крошечной узкой двери, расположенной в углублении ниши.

Парень ничего не говорит, когда мы исчезаем в тени. Дэш протягивает мне свой напиток, затем достает из кармана связку ключей и использует один из них, чтобы отпереть дверь. В течение десяти секунд я оставила своих друзей позади, прошла по первому этажу, вошла через дверь, и теперь стою в темноте. Удивительно, как хорошо дверь приглушает звуки музыки.

— Дай мне руку, Стелла, — шепчет Дэш.

Я делаю то, что мне говорят. В темноте рукопожатие Дэша кажется теплым и успокаивающим. Он переплетает свои пальцы с моими, и все мое тело загорается. Как что-то такое незначительное может чувствоваться так хорошо? Быть так близко к нему, наедине. Его сильные руки сжимают меня, притягивая ближе к нему, и все, что мешает нам быть обнаруженными нашими друзьями — это дверь.

— Справа от нас лестница, — шепчет он. — Я пойду первым, ты за мной. Хорошо?

Я киваю, прежде чем он заканчивает говорить.

— Да.

— Отлично. Но сначала я должен кое-что сделать. — Дэш обхватывает ладонями мое лицо, и его губы застают меня врасплох.

Я весь вечер видела его мельком, отчаянно желая быть рядом с ним, так сильно желая, чтобы он поцеловал меня, но не была готова к реальности этого. К этому никогда не привыкнешь. В ту секунду, когда его губы встречаются с моими, моя кровь становится жидким пламенем. Он скользит языком по моим губам, исследуя и пробуя на вкус, такой горячий и сладкий, с оттенком ожога от виски, которое Дэшил пил ранее. И я чувствую, как растворяюсь в нем. Одной рукой он обхватывает мой затылок, другой скользит по боку, пока не останавливается на бедре. Дэш притягивает меня к себе, так что между нами больше нет пространства, и от теплоты и твердости его груди, прижатой к моей, у меня кружится голова.

И я бы солгала, если бы давление его стояка, впивающегося в нижнюю часть моего живота, не оказало на меня определенного эффекта.

Все, что нужно — один взгляд. Один поцелуй. Одно касание. Самый маленький, самый скудный кусочек внимания Дэшила Ловетта способен сжечь меня, превратив в пепел и дым. Я хочу его. После того, как так долго отрицала эту истину, мне кажется еще более удивительным, что я могу так легко признать ее сейчас.

Его дыхание становится прерывистым, когда парень начинает блуждать рукми по моему телу. Дэш стонет, когда скользит рукой по моей груди, а затем по моим соскам, обхватывая и сжимая их. Секунду спустя он отрывает свой рот от моего, тяжело дыша, и делает шаг назад.

— Господи Иисусе. — Он выглядит ошеломленным. — Что, черт возьми, ты со мной сделала? Я никогда не был таким... таким… — Он делает паузу, выдыхает, а затем берет мою руку и кладет ее себе на грудь, так что я могу чувствовать беспорядочное биение его сердца. — Со мной никогда такого не было.

— Уверен, что это не наркотики? — тихо спрашиваю я, скрывая наболевший вопрос за тихим смехом.

— Что? Боже, нет. Я чист. Я ничего не принимал и не собираюсь. Мне больше не нужно это дерьмо. Я выпил пару рюмок, но это все, клянусь.

Облегчение проникает в мои кости. Я не просила его прекратить принимать наркотики. Если попрошу его об этом, Дэш захочет узнать, почему для меня это такая проблема, а я не могу рассказать ему, что произошло в Гроув-Хилле. Если он узнает, что я сделала с Кевином, все изменится. Дэшил больше никогда не захочет со мной разговаривать. Однако, отказавшись от наркотиков по собственной воле, он значительно облегчил мне жизнь.

Его пульс поет мне. Он совпадает с моим собственным, слишком быстрый, слишком безрассудный и слишком дикий. Кажется, что все складывается и разваливается одновременно. Рукой Дэш находит мою щеку в темноте. Проводит кончиками пальцев по моей скуле, а затем по линии подбородка, тихо вздыхая.

— Мы должны просто остаться здесь навсегда, — говорит он. — К черту парней. Кому вообще нужны друзья?

— Точно.

Прижимает лоб к моему, и внезапно меня переполняет жгучая потребность увидеть его лицо. Я хочу увидеть напряженность в его глазах. Хочу посмотреть, как он выглядит, когда делит со мной такой момент. Это слишком важно, чтобы пропустить.

— Куда ведет лестница, Дэш?

Он делает долгий, напряженный вдох.

— Третий этаж, — говорит он.

— А что на третьем этаже?

— Моя спальня.

Я не колеблюсь.

— Отведи меня туда.

Лестница узкая и очень крутая. Я следую за ним, сжимая в кулаке его футболку, пока парень ведет меня наверх.

— В доме полно потайных маленьких коридоров и лестниц, — объясняет Дэш. — Парень, который владел этим местом до того, как Рэн купил его, был параноидальным отшельником. Он думал, что ЦРУ пытается его убить, поэтому устроил в доме все эти маленькие пути эвакуации на случай, если на него когда-нибудь нападут и понадобится быстро сбежать.

Дэш открывает дверь и помогает мне пройти в место, которое я быстро определяю как бельевой шкаф — в воздухе витает запах стирального порошка. Мои подозрения подтверждаются, когда в руках Дэша вспыхивает пронзительная точка света. Он включил свет на своем мобильном телефоне, освещая стопки простыней и полотенец на полках вокруг нас.

— Я запер дверь, чтобы никто из этих идиотов не мог трахаться на моей кровати. Пойду открою ее. Дай мне десять секунд, а потом выходи. Иди прямо по лестничной площадке. Первая дверь слева. Ладно?

Я киваю.

Дэш украдкой выскальзывает из бельевого шкафа и исчезает, закрыв за собой дверь. Я жду в темноте, медленно считая про себя до десяти, а затем следую за ним. Не успеваю сделать и двух шагов, как натыкаюсь прямо на чью-то грудь.

— Так-так. Не иначе... черт. Это... ты.

Это Рэн. Он стоит посреди пустынной лестничной площадки с бутылкой водки в руке. Его зрачки поглотили радужную оболочку.

— Если ты ищешь... ванную… — Кажется, он теряет ход своих мыслей.

— Ты под кайфом?

Рэн тычет в меня пальцем, прищурившись.

— Может быть. Это объяснило бы странные покалывания. И почему все на вкус как лак для волос. Я думаю… думаю… — Он хмурится, грубо протирая глаза. — Кажется, я принял «Кетамин». Что означает… я облажался.

— Тогда тебе надо пойти и прилечь.

Парень смотрит на меня. Моргает. Потом обнимает меня. Никогда в жизни мне не было так страшно. Контакт короткий и резкий, заканчивается так же быстро, как и начался, но я дрожу, как осиновый лист, когда Рэн отпускает меня. Он протягивает мне бутылку водки.

— Ты права. Пойду… прилягу.

Он плетется по коридору, шатаясь от перил к стене. Я должна помочь ему спуститься по лестнице. Но опять же... может быть, скатиться вниз — как раз то, что нужно Рэну Джейкоби. Никогда не знаешь наверняка. Личность людей меняется после тупой травмы головы. Он может впасть в кому и, проснувшись, стать хорошим.

Я убеждаюсь, что Рэн ушел, прежде чем открываю дверь в комнату Дэша, где нахожу его, грызущего ноготь большого пальца, с беспокойством проделывающего дыру в ковре в изножье очень удобной на вид двуспальной кровати. Комната огромная, хотя и не совсем такая, как я ожидала. Она более вытянутая. Внутренние стены прочные и оштукатуренные, но две наружные стены, образующие угол здания, стеклянные от пола до потолка. Как будто мы находимся в стеклянном резервуаре и смотрим прямо в ночной лес. Я могу только представить, как выглядит вид средь бела дня: блестящая зелень деревьев и так много неба, как гора спускается вниз, вдали от дома. Отсюда, вероятно, видно вдаль на многие мили.

В дальнем углу стоит пианино — красивое, потертое и старое. Лак на дереве местами потрескался и истерся, а мягкая скамья перед ним немного потерта. Оно намного меньше, чем большой концертный рояль в оркестровой комнате. Это такое пианино, на котором ты учишься играть, когда ты ребенок, сидя на коленях у своего дедушки — тот же инструмент, на котором он сам учился, когда был ребенком.

Повсюду валяются книги. Телевизор установлен на стене рядом с кроватью, у двери. Бледно-серый диван придвинут к стеклу, брошенный через подлокотник плед на нем и стопка нот рядом, как будто Дэш недавно забирался туда, чтобы что-то нацарапать. На маленьком книжном шкафу в углу, рядом с пианино, в горшках растут три вьющихся растения, зеленые, живые и здоровые.

Дэш выглядит озадаченным. Может быть, даже чувствует себя немного неловко. Он садится на край кровати и смотрит на меня из-под приподнятых бровей.

— Почему ты улыбаешься?

— Да так. Просто… Никогда бы не подумала, что ты любитель растений.

Дэш корчит гримасу.

— А почему нет? Растения помогают в творчестве. Они любят музыку.

— Не могу себе представить, чтобы ты... ну, знаешь... что-то выращивал.

— Сейчас было обидно, — серьезно говорит он. — Я отличный цветовод. И вообще. Это филодендрон. Его почти невозможно убить.

Я смеюсь, осматривая комнату, замечая, каталогизируя, сохраняя каждую деталь в памяти. Здесь все спокойно. Умиротворенно. На самом деле здесь все просто, минималистично и красиво. Цвета нейтральные, мужские — кремовый и песочный, с акцентом на темно-серый и черный. Теперь понимаю, как трудно ему было выбрать все дикие и яркие цвета для моей комнаты. Я удивлена тем, как сильно мне здесь нравится, учитывая, насколько приглушены все оттенки. Комната похожа на... на него.

Дэш пристально наблюдает за мной с кровати, пока я брожу вокруг, все осматривая.

— Чего ты ожидала? «Юнион Джек»⁹ и красные телефонные будки? — тихо спрашивает он. — Может быть, членов Королевской гвардии в полном военном облачении, стоящих на страже у двери?

Я сдерживаю смех.

— Это те, в красных мундирах и смешных шляпах?

— Эти шапки из медвежьего меха, Стелла. И да. Это те, что в красных мундирах и смешных шляпах. — Дэш говорит мягко, укоризненно, со знакомой нежностью, от которой у меня сжимается сердце. Мне нравится, когда он говорит со мной вот так, непринужденно.

— Оставь мои вещи в покое и иди сюда, — говорит он.

Кладу на полку деревянную головоломку, которую вертела в руках, и все еще сдерживаю улыбку, когда пересекаю его комнату и иду к нему. Я планирую сесть рядом с ним, но Дэш качает головой, кладет руки мне на бедра и поворачивает меня так, чтобы я оказалась лицом к нему, оседлав его на краю кровати.

Он настолько выше меня, что, даже сидя со мной на коленях, ему едва приходится откидывать голову назад, чтобы посмотреть на меня. Парень берет мои руки и кладет их себе на плечи, а затем обнимает меня за талию, положив руки мне на поясницу, почти на задницу.

— Привет, — тихо говорит он.

— Привет.

Дэшил улыбается — самая открытая, искренняя улыбка, которую я когда-либо видела на его лице, подозрительно застенчивая — и мое сердце колотится в груди. Он такой чертовски красивый. Забудьте о его комнате. Каждая частичка его самого завораживает меня. Его сильная челюсть. Крошечный шрам на подбородке. Малейший изгиб его в остальном очень прямого носа. Его прекрасные ореховые глаза. Сегодня они выглядят почти зелеными, с золотисто-медовым всплеском вокруг зрачка, испещренные тремя гораздо более темными коричневыми пятнами.

— Нравится то, что видишь? — шепчет он.

Я снова пялюсь на него. Хотя, похоже, парень не возражает. Слабый намек на плутовскую улыбку пляшет в уголках его губ.

— Вы действительно наслаждаетесь моим вниманием, лорд Ловетт?

— Да, — отвечает он. Никакого притворства или высокомерия. — Приятно, что ты видишь меня.

Внезапно я становлюсь застенчивой. Он изучает меня в ответ, взгляд его ярких, умных глаз скользит по моему лицу, и все, о чем я могу думать — это мои недостатки. Странные веснушки. Непослушные волосы. Маленькая родинка на скуле. Я пытаюсь опустить голову, но Дэшил хватает меня за подбородок, осторожно приподнимая его.

— Если здешние девушки настолько глупы, чтобы называть меня Богом Солнца, то ты — Богиня Луны. Диана. Селена. Артемида. Луна. Моя бледная и неземная королева. — Он мягко ухмыляется, видя, как я закатываю глаза, но не поддаваясь этому. — Знаешь, на протяжении веков люди думали, что луна сводит людей с ума. Что ее фазы влияют на рассудок человека. Лунатизм. Вот откуда взялось это слово. Я понимаю, как они пришли к такому выводу, Кэрри. Ты сводишь меня с ума. Ты мне чертовски необходима.

О боже мой. Он не лжет. Потребность в его голосе. Грубые нотки в его словах. Его твердость, прижимающаяся ко мне, между моих ног. Его реакция на меня заставляет меня ответить тем же, мой пульс учащается в ложбинке на горле.

— Что, если я не хочу быть Луной? Солнце и Луна всегда гоняются друг за другом по небу, не в состоянии догнать друг друга. — Существует множество мифов и легенд об этом — солнце и луна как злополучные, несчастные влюбленные, не способные быть вместе, их история о трагедии и потерянной надежде. Я не хочу думать о своих отношениях с Дэшем в таком ключе.

Дэш улыбается, касаясь своими губами моих.

— Все в порядке, Стелла. Мы станем постоянным затмением и всегда будем вместе.

— Тогда мир всегда будет погружен во тьму, — возражаю я.

Парень пожимает плечами, щелкая кончиком языка по моей губе.

— Кому какое дело до остального мира. Меня волнуют только ты и я.

Дэш скользит руками под мою кофточку, и у меня начинает звенеть в ушах. Его пальцы оставляют за собой пламя, тепло лижет мою кожу там, где он скользит ими по моим ребрам и вдоль позвоночника. Дэшил улыбается, рот приоткрыт, зрачки расширены, и когда я выгибаюсь под его рукой, мое дыхание сбивается.

— Боже, ты действительно нечто. — Он целует меня. — Я все жду, когда это станет нормальным. Но тебя, черт возьми, слишком много. И чувствую, что не могу отдышаться рядом с тобой.

От комплимента по моим плечам и щекам разливается жар. Он может воспламенить меня одним прикосновением, но я также легко сгораю от его слов. Запустив пальцы в его волосы, наслаждаюсь этим ощущением. Дэш стонет, его веки медленно закрываются, голова откидывается назад. Они открываются секундой позже, когда я слегка царапаю ногтями его шею сзади.

Ему это нравится. Это один из спусковых крючков Дэша. Он рычит, утыкаясь носом в мою шею, приникает с идеальным давлением к чувствительной коже, что заставляет меня качнуться вперед к нему, громко задыхаясь.

Парень проводит руками по моей грудной клетке, пальцами скользит по косточкам моего лифчика. Предвкушение почти слишком велико. Я так чертовски сильно хочу его.

— Ты выглядишь немного взволнованной, Стелла, — задумчиво произносит он. Его горячее дыхание касается моей шеи. Я дрожу в его объятиях, что, кажется, радует парня еще больше. — Хочешь, чтобы я перевернул тебя и трахнул, милая? — шепчет Дэш мне в волосы. — В этом дело? Ты завелась?

Я киваю, слегка баюкая его лицо в своих ладонях, впитывая голод, который вижу в его глазах. Мы оба поглощены тем, что происходит между нами. Оба попались на крючок, оба жаждем прикосновений и вкуса друг друга. Мы потакаем отчаянной зависимости друг друга, и ни один из нас не хочет, чтобы она прекратилась.

Напряжение нарастает до удушающего уровня…

...и взрывается.

Дэш вытаскивает одну руку из-под моей рубашки и грубо хватает меня сзади за шею, притягивая к себе. Наши губы встречаются, и я открываюсь ему, слишком нуждаясь и страстно желая, чтобы его язык нежно ласкал мой. Дэш улыбается мне в губы — я чувствую, как его улыбка касается моих губ — но отвечает на мою потребность с собственной настойчивостью. Его рот собственнически овладевает моим. Он пыхтит, его дыхание частое и бешеное, что только разжигает пламя в моей груди в бушующий ад. Дэш отрывает свой рот от моего и наклоняется, втягивая мой сосок в рот через кофточку. Горячим ртом смачивает шелковистую ткань, языком облизывает плотный бутон плоти сквозь материал. Пальцами впивается в меня, удерживая на месте, пока лижет и сосет. Я кричу, не обращая внимания на шум. Внизу идет вечеринка. Никто не услышит нас из-за громкой музыки.

Дэш смотрит на меня непоколебимым взглядом и зажимает мой сосок своими оскаленными зубами. Ох... о черт! Острая стрела болезненного удовольствия вспыхивает между моих ног, заставляя меня прижаться к нему сильнее, глаза Дэшила темнеют от желания.

— Сначала ты кончишь мне на пальцы, — обещает он. — И как только это произойдет, я поставлю тебя на колени, милая, и буду трахать твой рот, пока не буду готов взорваться. Ты мне позволишь?

— Да! Черт, да!

Дэш раздувает ноздри, хватая меня за кофточку. И слишком поздно понимаю, что он собирается сделать. К тому времени, как я вскрикиваю, материал уже начинает рваться. Через полсекунды он исчезает вместе с бюстгальтером.

— На спину, — приказывает он.

Я делаю, как мне говорят, и парень стягивает с меня черные штаны. Обычно Дэш любит не торопиться, снимая с меня одежду, но не сегодня. Ни у кого из нас нет терпения тянуть с этим дальше. Он сердито раздевается, стиснув челюсти, с яростным напряженным взглядом, пригвоздив меня к кровати.

Я восхищаюсь его обнаженным телом, возбуждение растет с каждым сантиметром оголяющейся плоти. Он чертовски великолепен, по-другому и не скажешь. У него нет ни фунта лишнего жира. У него идеальная кожа, подтянутые мышцы и безупречные линии. Я не могу не хныкать, когда парень поглаживает рукой вверх и вниз свой твердый член.

— Я собираюсь погубить тебя, милая. Надеюсь, ты готова.

О…

Мой…

Бог…

Дэш Ловетт любит трахаться. Ему нравится дразнить. Нравится заставлять меня кричать.

Он не любит спешить.

В течение следующего часа Дэш заставляет меня кончать так сильно, что я забываю, на какой планете нахожусь.

Парень гладит мое лицо, шепчет и подбадривает, пока я беру в рот его член. И когда он, наконец, трахает меня, погружаясь в меня так глубоко, как только может, держит меня за бедра и разбивает на куски.

Дэш входит в меня, тяжело дыша, прижимаясь лбом к моему, прижимая меня к себе так, что едва могу дышать, и я именно там, где хочу быть.

Он гладит меня, пока наша кожа остывает, осыпая мои губы, лоб, щеки и шею легкими, как перышко, поцелуями.

Внизу бушует вечеринка. Мы лениво рисуем круги на телах друг друга, наслаждаясь временем, которое проводим вместе. В конце концов Дэш шевелится, и я чувствую, как энергия возвращается в его тело. Нам пора возвращаться вниз. Прежде чем парень успевает произнести это вслух, я прошу его о том, чего жаждала очень давно. Я зарываюсь лицом в его волосы, закрываю глаза и шепчу:

— Сыграй для меня.

Он лежит неподвижно.

— Пожалуйста, Дэш.

«О боже. Он не собирается этого делать».

Вот уже два месяца мы проводим вместе каждую ночь, и я пропускаю свои тайные шпионские миссии в субботу вечером, чтобы послушать, как он играет. Я бы не променяла его компанию или эпический секс, который у нас был, на весь мир... но иногда я подумываю о том, чтобы обменять их на музыку. Только на одну ночь.

Дэш приподнимается на локте и смотрит на меня. Приоткрываю один глаз и смотрю на него. Парень ничего не говорит, и я тоже, но вижу, что он обдумывает. Взвешивает. Решает. Глубоко вздохнув, Дэш скатывается с кровати и натягивает боксеры, недовольно постанывая, но затем подходит к пианино. Боже, я буквально самая счастливая девушка на свете. Вид того, когда он уходит, это... это просто… Я тихо смеюсь себе под нос, просто не зная, как это описать.

Дэш садится за пианино.

— Закрой глаза, Стелла.

— А что, если я не хочу?

Он играет драматический, зловещий аккорд, мрачно оглядываясь на меня через плечо.

Я смеюсь.

— Ладно. Хорошо. Закрываю глаза.

Дэш начинает играть. Музыка начинается очень тихо и медленно. Одна яркая нота. Другая. Темп набирает обороты медленно, постепенно нарастая, одна поразительная нота, а затем аккорд — мелодия, застенчиво представляет себя по мере формирования произведения.

Это прекрасно.

Я задерживаю дыхание, прислушиваясь каждой клеточкой своего тела. Слушаю душой.

Музыка ускоряется и вкрадывается странная минорная нота, но диссонирующие элементы не раздражают. Как ни странно, они только дополняют восходящий, возвышающий, парящий аспект мелодии. Темп музыки поднимается и поднимается, взлетая на головокружительные высоты, пока я не тону в водопаде звуков и эмоций. Все быстрее и быстрее, все сложнее и сложнее. Наконец я открываю глаза, потому что только глухой идиот может сидеть среди такой красоты и сопротивляться поиску ее источника.

Дэш наклонился вперед, его голова склонилась набок, и по его позе я могу сказать, что его глаза закрыты. Мышцы его спины напрягаются, пока руки грациозно двигаются по клавишам, его пальцы ударяют по каждой ноте с идеальной точностью.

Меня охватывает такой ошеломляющий прилив эмоций, что на глаза наворачиваются слезы…

Мелодия нарастает. Музыка складывается сама по себе, повторяясь, кружась, но каждый раз тонко меняясь, становясь все более сложной и прекрасной, и мое сердце парит.

Она сводит с ума своим блеском. Захватывает меня и сжигает.

Как только я думаю, что нарастающая волна звука лишит меня разума, она начинает замедляться. Сложность начинает распутываться, распадаясь на более простые части. По одному маленькому кусочку за раз Дэш разбирает созданный им шедевр, пока в конце концов торопливые аккорды снова не превращаются в отдельные, яркие обнадеживающие ноты…

Разносящиеся, как вздохи…

Маленькие вздохи…

Расцветающие…

В темноте…

А потом наступает тишина.

Дэш отодвигается от пианино, вздыхая, как будто груз, который он носил в течение очень долгого времени, необъяснимым образом свалился с его плеч.

— Что... это было? — шепчу я.

Скамейка под ним скрипит, когда парень поворачивается и смотрит мне в глаза.

— А как ты думаешь, глупышка? — говорит он. — Это была ты.

ГЛАВА 26

ДЭШ

Позвольте мне сказать, что я не ханжа, но трудно чувствовать себя комфортно рядом с другими парнями, бегающими с членами на перевес. В Англии такого никогда бы не случилось. Даже в раздевалках британские парни носят полотенца, обернутые вокруг талии, чтобы сохранить свою скромность. Американцы гораздо свободнее обращаются со своими телами, но такого рода демонстрация выходит за рамки дозволенного. Я узнаю их лица, когда чуваки бредут через фойе, совершенно голые, но не могу назвать их имена. Все, что я знаю, это то, что они студенты Вульф-Холла, они под кайфом, и, вероятно, трахались с девушками (или друг с другом) в столовой.

Карина бормочет «О, боже», и наклоняет голову, когда парни пролетают мимо нас. Я готов к полномасштабному нападению, если кто-нибудь из них хотя бы косо посмотрит на нее, но никто из них этого не делает. Они вылетают из открытой входной двери в ночь, визжа и вопя во всю глотку, как животные. Почему Рэн решил, что это хорошая идея, я никогда не узнаю.

Кстати о Рэне…

Мы находим его распростертым на ковре перед камином, розовая праздничная шляпа пристегнута к его голове, резинка заправлена под подбородок, его темные кудри образуют нимб вокруг лица. Он в отключке.

— Похоже он пропустил всю вечеринку. — Карина подталкивает его босой ногой. Я вздрагиваю, ожидая, что Рэн откроет глаза и направит на нас лазер, но он даже не дергается.

— Боже, он ведь не умер? — шепчет она, наклоняясь, чтобы рассмотреть парня поближе.

Присаживаюсь на корточки рядом со своим другом, проверяя пульс, который я сразу же нахожу — немного быстрый, но устойчивый. Его грудь поднимается и опускается, подтверждая, что парень дышит. Мне нужно перенести его, но сначала надо найти Пакса. Я ни за что не смогу отнести этого ублюдка наверх в одиночку.

К счастью, большинство ребят уже вернулись в Маунтин-Лейкс или в академию. Осталось несколько человек, которых нужно собрать и выгнать, но дом в основном пуст. Куда ни глянь, везде битое стекло. Кроме того, на секционном диване ярко-красная полоса, которая может быть кровью, но я надеюсь, что это вино. Чашки, стаканы, тарелки. Наполовину обглоданные куски пиццы на мраморной столешнице. Использованный — фу! — использованный презерватив, брошен на чертов кофейный столик? Что, черт возьми, не так с людьми?

— Похоже, вам, ребята, придется немного прибраться. — Карина выглядит испуганной, когда поворачивается, осматривая разрушения. — Я могу остаться и помочь.

Боже, она чертовски идеальна. Румянец окрасил ее кожу. Яркие брызги красного окрашивают яблоки ее щек. Ее детский розовый блеск для губ давно исчез — испарился в тот момент, когда мы начали целоваться — и теперь ее губы стали натуральными рубиново-красными, припухшими от всего внимания, которое я им уделял. Ее струящиеся черные брюки в порядке, но маленький черный топ, в котором она появилась, не пережил ночь. На ней одна из моих футболок, материал завязан узлом на левом бедре, и Кэрри выглядит такой горячей, что мне почти хочется отвести ее наверх и снова трахнуть.

Заправляю дикие кудри ей за уши, ухмыляясь тому факту, что могу видеть ее соски сквозь футболку. Мы даже не смогли найти ее лифчик.

— Все в порядке. Команда уборщиков забронирована на шесть утра, обычно мы отправляемся в «Вопящий Бин» на завтрак, пока они убирают дом, но думаю, что не в этот раз. Рэн в отключке, а Пакс… — Я огляделся по сторонам. — Черт его знает, где он. Наверное, где-нибудь лишает невинности какую-нибудь девственницу. Где твои подруги?

Она достает из сумочки телефон и стучит по экрану, застонав, когда он не загорается.

— Сдох. Вот дерьмо. Бедняжка Прес была практически без сознания, когда я оставила ее на кухне. Надеюсь, Мара присмотрела за ней.

— Мара не похожа на Флоренс Найтингейл¹⁰.

— Это уж точно. И она ссорилась с Мерси. Не думаю, что в тот момент она думала о Прес.

Мара против Мерси? Бой, на победителя которого я бы с трудом поставил ставку.

— Последнее, что я слышал, эти двое были не разлей вода.

Карина бросает на меня взгляд.

— Ну, они вроде как поссорились. Мерси подошла и сказала Фитцу, что Мара трахалась с Реном, и... — Она хмурится. — Кстати, насколько это было странно? Фитц был здесь. Просто... появился и начал зависать с нами, как будто это совершенно нормально, что он занимается сексом с ученицей.

Я замираю, волосы на затылке встают дыбом.

— Что Мерси сказала ему?..

Карина непонимающе смотрит на меня.

— Это хреново, я знаю. Мара подыграла тому, что говорила Мерси, потому что ей нравилось, как ревнует Фитц, но…

— Черт. Бл*дь. О боже, это плохо. — Я провожу руками по волосам. — Подожди. Что именно сказал Фитц, когда Мерси сказала ему, что Мара трахается с Рэном?

На ее лице появляется тревога. Девушка еще понятия не имеет, насколько плоха эта ситуация, но моя реакция, должно быть, в какой-то степени ее насторожила.

— Э-эм, я не знаю. Мара сказала, что не знала, что их отношения были эксклюзивными или что-то в этом роде, и Фитц согласился. Он казался спокойным, но сильно побледнел, а затем направился в ванную. Это был последний раз, когда я видела его до того, как ты появился, и мы сбежали. Дэш, что, черт возьми, происходит? Почему у тебя такой вид, будто у тебя вот-вот случится сердечный приступ?

Черт. С силой сжимаю челюсти. Я ни слова не сказал Кэрри о внеклассных занятиях Рэна. Я хотел убедиться, что ее не втянут в эту грязную историю, если этого можно избежать, но теперь не думаю, что у меня есть выбор. Рэн все еще валяется без сознания у моих ног, выглядя нелепо в своей розовой праздничной шляпе. И впервые в жизни мне хочется придушить этого ублюдка. Ему, вероятно, нравилось, как Фитц и Мара соперничали за его внимание. Парень процветает на хаосе. Черт, он же король хаоса. А теперь, похоже, все вот-вот взорвется у него перед носом.

Ух, с чего мне вообще начать? Наверное, лучше всего просто сказать это. Нет смысла приукрашивать. Это будет звучать плохо, независимо от того, как я это сформулирую.

Делаю глубокий вдох и выплевываю.

— Не Мара трахается с Рэном, Кэрри, а Фитц.

ГЛАВА 27

КЭРРИ

Фитц и Рэн. Фитц и Рен? Я продолжаю прокручивать эту мысль в голове, и это не имеет никакого смысла. Только... теперь это объясняет реакцию Фитца на кухне раньше. Как и все остальные, я думала, что он ревнует Мару к другому парню. Я даже подумать не могла, что он ревнует другого парня, трахающего Мару. Что за чертова неразбериха — они втроем заперты в этом ядовитом любовном треугольнике, и Рэн прямо в середине него.

Дэш находит кого-то, кто помогает ему отнести друга в его комнату. Я жду внизу, в фойе, расхаживая взад и вперед перед дверью с туфлями в руке, задаваясь вопросом, какие эпические последствия возникнут из этой гребаной ситуации. Что бы ни случилось, ничего хорошего из этого не выйдет.

В конце концов Дэш сбегает вниз по лестнице со связкой ключей в руке.

— Пойдем. Я тебя подвезу.

Сначала я думаю, что он одолжил ключи от машины Пакса. Потому что никогда не видела никого из них в машине, кроме «Доджа Чарджера», поэтому я потрясена, когда Дэш ведет меня вокруг задней части дома. Там оказывается большой отдельный гараж, расположенный позади деревьев.

По меркам Нью-Гэмпшира на улице тепло, но все еще только светает. Я обхватываю себя руками, дрожа, пока парень выводит черный внедорожник «Мерседес» из гаража. Только когда Дэш поворачивает машину и подъезжает ко мне, я вижу, что это «Майбах». Христос. Это машина стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов. Я знаю это только потому, что Олдермен постоянно твердит об этой покупке.

Подхожу к машине, чтобы открыть пассажирскую дверь, но Дэш бросается к ручке, опередив меня.

— Может, я и кусок дерьма, но, по крайней мере, позволь мне притвориться джентльменом. — Дэш быстро целует меня в висок и заботливо усаживает на переднее сиденье.

— Понятия не имела, что у тебя вообще есть машина, — говорю ему, когда Дэшил отъезжает от дома.

Он хмурится.

— Я ненавижу это. Отец доставил его в мой последний день рождения. Я ездил на нем три раза. За все время.

Смотрю на одометр и громко смеюсь над цифрой, отображаемой на циферблате. Пятнадцать. На табло пятнадцать миль. Моя старенькая «Файрберд» приближается к отметке в сто двадцать тысяч.

Дорога в гору короткая. Нам требуется три минуты, чтобы свернуть на подъездную дорожку. Не успеваю я опомниться, как Вульф-Холл материализуется из рассветного мрака, как брошенный корабль-призрак, плывущий по морю тумана.

Дэш останавливает машину перед входом в академию, оставляя двигатель на холостом ходу. Он снова целует меня, и на этот раз контакт между нами глубокий, нежный и значащий.

— Напиши мне, когда твой телефон снова включится, — шепчет он. — Дай знать, что с тобой все в порядке.

Я смеюсь.

— Сомневаюсь, что со мной что-нибудь случится между этим местом и моей спальней.

Парень корчит гримасу, притворяясь обиженным. Думаю, что это самая милая вещь, которую я когда-либо видела.

— Черт. Хочу пробраться туда и обнять тебя. Хотел бы я, черт возьми, это сделать. — Но он не может. Он должен пойти и убедиться, что уборщики появились в доме, и что Рэн не подавится собственной рвотой во сне. Я все это знаю, но это не мешает мне тоже застонать.

Целую его в последний раз и выхожу из машины.

— Я серьезно. Напиши мне!

Машу рукой, взбегая по ступенькам академии, мое дыхание расцветает легким туманом вокруг меня в холодном утреннем воздухе. Шины «Майбаха» поднимают град гравия, когда Дэш отъезжает, сжигая длинную подъездную дорожку. Я устала, мне больно, и у меня все еще кружится голова, когда открываю дверь в академию, поэтому не вижу его, пока не становится слишком поздно.

— Ублюдок мог бы меня подвезти.

Пакс стоит, прислонившись к стене, с наполовину выкуренной сигаретой во рту. Парень подмигивает мне, и меня поражает сильнейшее чувство дежавю. Согнутое колено, подошва левого ботинка упирается в стену, голова откинута назад, на лице фирменная ухмылка Пакса Дэвиса. Он выглядит точно так же, как в «Кельвине Кляйне», который я видела в прошлом месяце.

Парень делает длинную затяжку и задерживает дым в легких, прежде чем выдыхает его через нос.

— Выглядело очень дружелюбно. — Он говорит это небрежно, но в его голосе чувствуется опасность. — Жаль, что мой водитель Uber не целовался со мной так, когда высаживал.

— Пакс…

Парень отталкивается от стены.

— Не волнуйся. Я не собираюсь ничего говорить. Это не мое гребаное дело. — Он сбегает по ступенькам и уходит из академии.

Уставившись ему в спину, я думаю, что бы ему сказать, но нахожусь в полной растерянности. Что мне следует сказать? Я ни за что не смогу убедить его, что он не был свидетелем того, как Дэш целовал меня.

Поэтому я отпускаю его.

Пакс продолжает идти, дым от его сигареты становится все слабее и слабее, когда он исчезает на подъездной дорожке к Бунт-Хаусу.

ГЛАВА 28

ДЭШ

Сначала я думаю, что это волки.

Я наполовину сплю, и пронзительный вой звучит как призрачный, жуткий залив Распутина. Но затем слышу доплеровский сдвиг и ощущение приближающейся неминуемой гибели. Вскакиваю с кровати так быстро, что ударяюсь головой о… — Ах, черт! — о кофейный столик в моей комнате. Я даже не успел добраться до кровати и вырубился на чертовом полу.

Не имеет значения.

Звон в голове не имеет значения.

Шины машин копов поджигают дорогу вверх по горе.

Выхожу на лестничную площадку. Пакс сбегает вниз по лестнице, мрачный и готовый к драке. Парень видит меня и останавливается.

— Где они? — спрашивает тот.

Он говорит о тайнике с наркотиками, который Рэн купил для вечеринки. Найти и избавиться от него — наш главный приоритет прямо сейчас, и у нас есть всего несколько секунд, чтобы выполнить эту задачу. Если копы постучат в дверь до того, как мы найдем заначку, нам крышка.

— Я не знаю! — Бегу вниз по лестнице в одних трусах, отчаянно разбрасывая подушки с дивана, пытаясь найти маленькую деревянную коробочку, в которой Рэн прошлой ночью спрятал наркотики на сорок тысяч баксов. Пакс начинает с выдвижных ящиков консоли под телевизором. — Может быть, в его комнате?

— Может быть? Черт!

Пакс замирает. Сирены приближаются.

— Мы могли все употребить прошлой ночью? — спрашивает он.

— НЕТ! Все были бы мертвы, если бы приняли столько кокаина.

— Логично. — Пакс возвращается к поискам в ящиках.

Сколько сейчас времени? На улице светло. Может, девять? Голова раскалывается от недосыпа. Уборщики приходили и уже ушли, дом безупречно чистый, если не считать беспорядка, который мы сейчас устраиваем. Уверен, что они нашли и избавились от всех пакетиков, спрятанных Рэном, которые не были найдены нашими одноклассниками. Вероятно, мы в безопасности. Или будем, как только найдем эту чертову деревянную коробку!

Пакс подбегает к окну, держась за подоконник.

— Черт. Они здесь. У них включены мигалки. Мы точно... — Пакс хмурит брови. — Подожди. Они не остановились. Поехали дальше в гору.

— Дерьмо. — Это не сулит ничего хорошего. Пока мы в безопасности, но как долго это продлится? Если Харкорт обнаружила наркотики у кого-то из ребят в академии, то это только вопрос времени, когда они расколятся и расскажут копам, откуда они это взяли. Пакс и я обмениваемся взглядами. — Нужно поднять Рэна. Сейчас же.

— Клянусь богом, если ты ударишь меня еще раз, я вырву твою гребаную руку из сустава. Дай мне выпить кофе. Дай, бл*дь, подумать.

Рэн бледный, как труп. Его уже один раз вырвало, и я уверен, что скоро это повторится. Потребовалось три минуты и кастрюля ледяной воды, чтобы привести его в чувство, и с тех пор парень кипит от злости. Он бросает убийственные взгляды на нас с Паксом, мысленно сдирая кожу с наших костей. Я знаю, что тот это делает, потому что Ржн сам, черт возьми, сказал это, когда я сунул чашку кофе в его руку и приказал выпить ее.

— Может, тебе привиделись полицейские машины, — ворчит он. — За последние двенадцать часов я насмотрелся всякого дерьма.

Пакс наклоняется, кладет руки на колени, чтобы посмотреть Рэну в глаза.

— Я люблю тебя как брата, чувак, но, если ты не возьмешь себя в руки, я прибью тебя. Где. Бл*дь. Та. Чертова. Коробка?

Выпаливается много угроз, и ни одна из них не помогает. Я оттаскиваю Пакса в сторону, чтобы он не давил на парня.

— Где ты видел ее в последний раз, чувак? Здесь? — Я указываю на его комнату. — Или на кухне?

Рэн пытается обдумать это. Похоже, это ему очень дорого обходится.

— Последнее, что я помню, это то, что мы выпивали в «Косгроув». Паттерсон сделал мне «Лонг-Айленд» с зонтиком внутри.

Это чертовски плохо. Глаза Пакса становятся шире, чем я когда-либо видел.

— Это было в марте! Какого черта?

Рэн резко встает.

— Слушай, ублюдок. У меня такое чувство, будто кто-то просверлил отверстие в голове и залил очиститель для труб. Мне очень хреново. Так что сделай одолжение и отвали.

Скоро начнется драка. Прошел час с тех пор, как копы поднялись к академии, и мы понятия не имеем, сколько времени у нас есть, прежде чем они появятся на нашем пороге. По крайней мере, у нас была возможность принять душ — кстати именно там Рэн решил наблевать — и одеться, чтобы мы не выглядели как дегенераты и не воняли алкоголем. Но если здесь появятся копы с ордером на обыск…

В третий раз я достаю из кармана телефон и звоню Карине. В третий раз она не отвечает. Сообщение, которое та прислала мне после того, как я ушел от нее «Скучаю. Позвони, когда проснешься. Мне нужно тебе кое-что сказать», кажется еще более зловещим теперь, когда девушка не отвечает на звонки.

— Может, пора, — говорит Пакс. — Я могу позвонить ему прямо сейчас. Он будет здесь через пару часов.

— Надеюсь, он говорит не о Руфу... — Рэн поворачивается к нему. — Тебе лучше не говорить о Руфусе.

— Конечно, я говорю о гребаном Руфусе! — Пакс потирает руками голову, стискивая зубы. — Руфус должен быть здесь, как наш законный опекун, пока мы живем в этом доме. Он должен быть здесь, когда копы придут поговорить с нами, иначе они позвонят нашим родителям. Ты хочешь, чтобы генерал Джейкоби появился на нашем пороге? Я не хочу. Твой старик — гребаный козел, чувак. Твой не лучше, — говорит Пакс, искоса поглядывая на меня. — Извини, но это нужно сказать. И никто не хочет, чтобы моя мать появлялась здесь…

— Вообще-то мне нравится твоя мать, — вставляет Рэн.

— Да, мне тоже. Мередит — прелесть.

— Сейчас действительно не время начинать это дерьмо. Я звоню Руфусу.

Рэн поднимается на ноги. Он смертельно мрачен, когда говорит:

— Ты не будешь звонить Руфусу.

Семнадцать минут спустя раздается стук в дверь.

Лицо Рэна все еще зеленого цвета, а Пакс выглядит так, будто только что сбежал из тюрьмы Чино. Я — логичный выбор. Одетый в черную рубашку и черные брюки, я открываю дверь.

Женщина-полицейский. Высокая, проницательная и раздраженная. Она бросает на меня один взгляд, и ее поведение портится.

— Рэн Джейкоби?

— Нет, Дэшил Ловетт. Я могу вам чем-нибудь помочь, офицер?

Сколько лет тюремного заключения дается за хранение такого количества наркотиков? Я даже не знаю, что было в коробке, но держу пари, что этого было достаточно, чтобы отправить нас троих на очень долгое время. Мы все еще несовершеннолетние. Нас не отправят в тюрьму, но колония для несовершеннолетних в этой стране так же плоха. Бл*дь, бл*дь, бл*дь, бл*дь, бл*дь.

Женщина кладет руку поверх пистолета, лежащего в кобуре на ее жилете.

— Может, и сможешь. Мне нужно поговорить с тобой и твоими соседями по комнате об исчезновении одного из твоих школьных друзей.

Мое сердце — каменная глыба в груди.

— Что?

Исчезновение? Бл*дь. Кэрри. Кэрри не отвечает на звонки все утро. Я должен был, черт возьми, проводить ее прямо до комнаты прошлой ночью, черт. Что, черт возьми, со мной не так?

Рация женщины визжит у нее на бедре — взрыв помех, за которым следует громкий, пронзительный хлопок — но она игнорирует его.

— Сегодня утром нам позвонила ваш директор, желая сообщить о пропаже одной из учениц. Это… — Она сверяется с блокнотом. — Мара Бэнкрофт. Ты случайно не знаешь, где она?

ГЛАВА 29

КЭРРИ

Когда просыпаюсь, над моей кроватью стоит полицейский и светит мне в глаза фонариком. Ровно за пять секунд я перехожу от полусна к чистому ужасу.

«Они пришли за мной».

«Они нашли меня».

«Они знают, что я сделала».

«Я должна была слушаться Олдермена. Мне следовало быть повнимательнее. Я должна БЕЖАТЬ!»

— Мендоса? Карина Мендоса? — Коп щурится на меня, снова направляя свет на мое лицо.

— Господи, Фредди, какого черта ты делаешь? Раздвинь шторы, парень. Ты доведешь девушку до сердечного приступа.

В комнату входит еще один мужчина, одетый в униформу, за ним еще один. Затем следует суматоха —солнечный свет, внезапно вливающийся в комнату; гул голосов, громких и тревожных, раздающийся в коридоре. Все это заставляет мою грудь сжиматься. Я не могу дышать.

— Прошу прощения. Эй, извините! Не думаю, что это подходящий способ найти ученика! — Голос директора Харкорта напоминает пронзительный визг, перекрывающий шум. Она протискивается в мою комнату. К ее уху прижат сотовый телефон, а волосы, обычно аккуратно собранные в пучок, растрепаны. На ней спортивные штаны и футболка, что просто уму не постижимо. — Одну минуту, Гарри. Могу я тебе перезвонить? Мне нужно быстро кое с чем разобраться. Да, да, именно так. Нет, я ненадолго. Хорошо. Пока.

Директор Харкорт встает между краем моей кровати и тремя полицейскими, стоящими на другой стороне комнаты.

— Джентльмены, не могли бы вы подождать снаружи, пока Кэрри оденется. Она сейчас выйдет, чтобы поговорить с вами. — Они тупо уставились на нее, как будто Харкорт говорит на другом языке. — Сейчас, пожалуйста, джентльмены. Как можно быстрее.

Они уходят, ворча, что она мешает полицейскому расследованию. Как только за ними закрывается дверь, директор Харкорт поворачивается ко мне.

— Есть что-то, о чем я должна знать, Карина?

— Что... что, черт возьми, происходит?

Харкорт прижимает край мобильного телефона ко лбу, взгляд блуждает по полу, пока она думает.

— Мары сегодня утром не было в ее комнате. Некоторые ее вещи исчезли. Мерси Джейкоби сообщила о ее исчезновении. Мы прочесали все вокруг в ее поисках. Я забыла, что ты поменялась комнатами и подумала, что ты тоже пропала, а потом вспомнила. Вы с Марой все еще близки, верно? Что произошло на той вечеринке прошлой ночью? Мерси говорит, что она была чем-то расстроена?

Это очень много информации, которую нужно переварить. Я качаю головой.

Расстроилась ли Мара? Нет, а вот Фитц да. И почти говорю об этом Харкорт, но ловлю слова прежде, чем они слетают с моих губ. Мне нужно быть осторожной. Я все еще не оправилась от того факта, что проснулась с копом, стоящим над моей чертовой кроватью. Я рада, что они пришли не за мной. Но теперь, похоже, Мара пропала? Это слишком много, чтобы осознать все сразу. Мне нужно немного подумать. Скажу сейчас что-нибудь не то, и кто-нибудь окажется в дерьме.

Я качаю головой. Закрываю глаза.

— Нет. Я... я так не думаю. Мне жаль. Могу я просто встать и собраться с мыслями? Я напишу ей и узнаю, где она. Уверена, что она не ушла далеко.

Пропавший студент — это большое дело. Мы все несовершеннолетние, и директор Харкорт и персонал являются нашими опекунами, пока мы находимся здесь. Они не должны выпускать нас из виду. Как только нам исполняется шестнадцать, у нас появляются привилегии, и нам разрешают уходить, после того как мы зарегистрируем наши планы в журнале в офисе. Мать Мары — чрезвычайно известный законодатель в Нью-Йорке. Если ее дочь улизнула, даже чтобы просто навестить друзей или что-то в этом роде, то Харкорт не поздоровится.

— Да, да, конечно. — Женщина сжимает переносицу, прикусывая нижнюю губу. — Серьезно. Если ты можешь дать мне какое-то представление о том, что здесь происходит, это будет очень большая помощь, Карина. Мне придется позвонить Олдермену, и…

Я сажусь.

— Зачем?

— Потому что ты одна из лучших подруг Мары. Полиция захочет тщательно допросить тебя, если мы не сможем ее найти. Олдермен зарегистрирован как твой отец в документах, которые я по закону обязана буду передать полиции. Так что было бы в наших интересах, если бы ты могла рассказать мне все, что тебе может быть известно... — Харкорт замолкает, ожидая, что я скажу ей то, что она хочет услышать: что Мара разозлилась после ссоры и решила поехать в Нью-Йорк, чтобы потусоваться со своей сестрой? Что она сбежала из города и направилась в Хэмптонс, забыв заполнить книгу отсутствия? Не знаю, что она хочет услышать, но я пока ничего не могу сказать. Сначала мне нужно поговорить с Дэшем и выяснить, что, черт возьми, я должна говорить.

Мара, вероятно, сбежала в Маунтин-Лейкс. Она темпераментна и вспыльчива, и если прошлой ночью поругалась с Фитцем или Рэном, а еще и с Мерси, то вполне могла решить, что ей нужно сделать грандиозную выходку. Все могло случиться после того, как я ушла с Дэшем и направилась в его комнату.

— Пресли, — говорю я. — Вы говорили с Пресли? Она может знать, куда ушла Мара.

Харкорт поджимает губы и качает головой.

— У Пресли проблемы с желудком. — Женщина ни на секунду в это не верит. Она знает, что у Прес похмелье. — По-видимому, девушка мало что помнит из прошлой ночи, а то, что помнит, не имеет никакого смысла. Пресли сказала, что доктор Фитцпатрик был на вечеринке в доме ниже по холму, что, очевидно, чистая фантазия. Уэсли ни за что не сделал бы такой глупости, как пойти на студенческую вечеринку и выпивать с учениками. — Харкорт внимательно наблюдает за моей реакцией. Предполагаю, что она надеется уловить что-то на моем лице, что могло бы сказать ей, правда это или нет, но я практиковалась в искусстве контролировать свои эмоции, когда это необходимо, и ничего не выдаю.

— Мне очень жаль. Сейчас я ничего не знаю. Но если вы позволите мне встать и взглянуть на мой телефон, я…

Женщина протягивает руку.

— Отдай его мне, пожалуйста.

— Что?

— Твой телефон. Полиция забрала у всех мобильные телефоны на случай, если Мара позвонит кому-нибудь из них. Они определенно захотят получить твой, а Олдермен не хотел бы, чтобы твой телефон попал в их руки. Он содержит конфиденциальную информацию.

— Какого рода конфиденциальная информация? — Неужели она думает, что я обсуждала там государственные секреты или что-то в этом роде?

— Номер телефона Олдермена. Электронная почта Олдермена. Информация, которая может привести заинтересованные стороны прямо к нему. Ты не... Послушай, просто поверь мне. Ты не хочешь передавать такие вещи полиции. Даже обычным копам, Карина. Если твой телефон окажется в ФБР или ЦРУ…

— В ЦРУ? — Пять минут назад мне снился сон. Я была в булочной, пытаясь купить рогалик, но они продолжали посыпать сливочный сыр разрыхлителем. Это было странно, но это утверждение еще более странно. Я не могу осмыслить все это.

Харкорт машет рукой.

— Твой телефон, Карина. За дверью стоят люди в форме. Ну же. Я серьезно. Если тебя хоть на йоту волнует Олдермен, ты сделаешь так, как я говорю.

Это единственное, что она могла сказать, чтобы заставить меня подчиниться. Конечно, я забочусь об Олдермене. Он защищал меня и следил за тем, чтобы я не попадала в неприятности в течение многих лет. Если тот попадет в беду из-за моего упрямства, я никогда себе этого не прощу.

Протягиваю ей телефон.

Она смотрит на экран и закатывает глаза.

— Господи, Карина. Восемь пропущенных звонков от Дэшила Ловетта. Я думала, ты умнее.

— Мы друзья. — Даже я слышу, как жалко и неправдиво это звучит.

— У таких парней, как он, нет друзей, Кэрри. У них есть завоевания и жертвы. Начинаешь как один, а заканчиваешь как другой. Если ты знаешь, что для тебя хорошо, то…

Громкий стук в дверь не дает ей закончить предупреждение. Входит полицейский постарше, который велел молодому копу перестать светить фонариком мне в глаза.

— Время действительно имеет значение, директор. В подобных случаях первые несколько часов жизненно важны.

Женщина наклоняет голову, сердито пыхтя, и выходит из комнаты.

Копы просят мой телефон. Я говорю, что потеряла его, они не верят, но ничего не могут с этим поделать, ведь не могут обыскать мою комнату без ордера. Они задают мне бесконечную серию вопросов, которые варьируются от обычных до возмутительных: Как давно вы дружите с Марой? Мара когда-нибудь выражала желание покончить с собой? Вы с Марой когда-нибудь вступали в какие-либо сексуальные отношения?

Отвечаю на все вопросы со стиснутыми зубами, гнев постепенно нарастает во мне, когда я все больше и больше думаю об этой ситуации. Я убью Мару, когда она в конце концов вернется в академию. Потому что так и будет. Девушка появится сегодня вечером, поджав хвост, и знаете что? Она будет жеманничать, дуться и придумает какую-нибудь жалостливую историю о том, почему ей пришлось сбежать посреди ночи, и все будут ее жалеть. Полиция отправится восвояси. Преподаватели Вульф-Холла будут кормить всех с ложечки одной и той же ерундой: мы просто рады, что она благополучно вернулась. Это все, что действительно имеет значение.

Никто не будет кричать на нее за то, что она устроила все эти неприятности. Никто не отчитает ее за всю эту панику и замешательство. Ей все сойдет с рук, а я все еще буду дрожать от беспокойства, что копы так жестко допрашивали меня. Это мой худший гребаный кошмар. Все, что потребуется — одна оговорка, одна неправильная фраза, которая не соответствует моим документам, слетевшая с моих губ, и я официально облажаюсь.

Тем не менее, я чудесным образом прохожу через сеанс допроса полицией без инцидентов. Когда выхожу из столовой, которую копы обустроили как временную зону для допросов, там стоит Дэш, подпирая стену, одетый так, как будто собирается идти на собеседование. Или похороны. В ту же секунду, как парень видит меня, он спешит ко мне, беспокойно проводя рукой по волосам. Дэш оглядывается по сторонам, проверяя, бог знает что, потом берет меня за руку и уводит прочь от толпы собравшихся там людей. От учеников, сплетничающих и теоретизирующих друг друга о том, в какое скандальное дерьмо могла вляпаться Мара. Он тянет меня немного дальше по коридору, подальше от любопытных глаз.

— Черт, Стелла. Господи. Что за кошмар. — Дэш удостоверяется, что никто не смотрит, а затем проводит ладонями по моим рукам и быстро обхватывает мое лицо, скользя взглядом по моим чертам.

— Эй, я в порядке, — говорю ему. — Я в порядке. Не волнуйся. Я устала и зла, но не ранена.

Однако он ведет себя так, будто я скрываю от него какую-то ужасную болезнь.

— Что-то случилось после того, как я высадил тебя? Полицейские пришли в дом. Они сказали, что кто-то пропал, и я сразу подумал, что это ты.

— Нет. Нет, ничего не случилось. Стой, погоди. На самом деле я столкнулась с Паксом. Я уже собиралась войти, как тот появился из ниоткуда. Он видел, как ты целовал меня. Я попыталась поговорить с ним, но Пакс уже ушел.

Беспокойство ясно читается на лице Дэша. Он выглядит так, словно каким-то образом тонет, хотя все еще стоит рядом. Парень закрывает глаза, с трудом переводя дыхание…

— Вы, двое, сделали кое-какие выводы.

Черт! Я отступаю от Дэша, мое сердце подпрыгивает. Это Фитц, и он не выглядит счастливым. Мужчина одет в футболку и серые спортивные штаны, которые делают его намного моложе. Иногда двенадцатилетняя разница в возрасте между ним и нами кажется огромной вечностью. В другое время этот разрыв кажется чертовски крошечным.

— Где Рэн? — спрашивает Фитц.

Рядом со мной Дэш напрягается, его глаза сверкают.

— Занят.

— Ну, ты лучше скажи ему, чтобы он взял свой гребаный телефон. Мне нужно с ним поговорить.

— Для тебя будет лучше, если я этого не сделаю. В настоящее время его допрашивают полицейские, потому что твоя девушка пропала.

Внешнее спокойствие Фитца ускользает. На какое-то ужасное мгновение становится видна кипящая под ним уродливая ярость. Мужчина протягивает руку, будто хочет схватить Дэша за рубашку, но потом останавливает себя. Сжимает руку в кулак.

— Давай разберемся с этим прямо сейчас. Она не моя девушка. Мара — моя ученица. — Его ноздри раздуваются. — Прекрасно. Если Рэн не может поговорить со мной, тогда тебе придется передать ему сообщение от меня. Ему лучше не говорить полиции, что я был на той вечеринке прошлой ночью. Тебе тоже лучше этого не делать. Всем вам, маленьким ублюдкам, лучше забыть, что видели меня в стенах того дома, иначе все начнет выглядеть чертовски плохо для вас. — Любой, проходящий мимо, увидит озабоченную улыбку Фитца и его нахмуренный лоб и предположит, что учитель английского просто проверял благополучие своих учеников в трудное и тревожное время. При условии, конечно, что они не услышат сарказма в его голосе.

— Ты действительно думаешь, что у тебя есть что-то, чтобы использовать против нас подобную угрозу? — говорит Дэш.

Фитц облизывает губы.

— На самом деле, да, есть. Ребята, вы случайно ничего не потеряли в доме?

— О чем ты говоришь?

— Может, маленькую деревянную коробочку? С мандалой, выгравированной на крышке?

Я понятия не имею, о чем, черт возьми, говорит Фитц, но Дэшил явно понимает — на его лице появляется осознание:

— Ты, чертов ублюдок, — шипит он.

— Сотрудничайте, и все будет хорошо. Не сумеете держать язык за зубами, и эта штука попадет в руки полиции. И держу пари, что на ней повсюду ваши ДНК. По крайней мере, ДНК Рэна.

Дэш пылает, как раскаленный уголь. Теперь роли поменялись местами. Похоже, он собирается схватить Фитца.

— Что, черт возьми, с тобой не так, парень? Я думал, он тебе небезразличен.

Фитц устало вздыхает. Он смотрит направо, машет рукой и натянуто, профессионально улыбается одному из полицейских, стоящих перед обеденным залом.

— Да, — говорит он себе под нос. — Но он был очень плохим мальчиком, Дэшил. И заслуживает того, чтобы немного пострадать за свое поведение. С ним все будет в порядке. Они ничего не смогут на него повесить. Ничего такого, что прилипло бы. Мара взбалмошная. Неудивительно, что она сбежала, не сказав никому ни слова. Рэну придется немного попотеть, но это пройдет. Когда все закончится и жара спадет, он сможет извиниться передо мной, и все вернется на круги своя. А пока не упоминай мое имя в полицейских отчетах. Ты знаешь, что произойдет, если ты это сделаешь.

— На той вечеринке было двести человек, Фитц, — огрызается Дэш. — Как, черт возьми, мы должны быть уверены, что никто ничего не скажет?

Фитц пожимает плечами, кладет руку ему на плечо и крепко сжимает.

— Это больше не моя проблема. Ты все уладишь, Ловетт. Я полностью верю в тебя. Ты находчивый парень.

Я делаю шаг вперед, преграждая Фитцу путь.

— Если мы сделаем это для тебя, ты обещаешь, что оставишь нас в покое? Эта шкатулка никогда не увидит дневного света, и ты никогда больше не будешь вмешиваться или беспокоить кого-либо из нас?

Он ухмыляется.

— Конечно, мисс Мендоса. Клянусь своей жизнью.

ГЛАВА 30

ДЭШ

— Мы должны зарыть его в чертову землю.

Пакс кипит. Он уже пробил дыру в стене гостиной, которую придется латать. Рэн как всегда просто сидит и смотрит. Не кричит. Не ругается. Не пытается поставить ему синяк под глазом. Парень буквально ничего не делает. Рэн лишь смотрит на повреждение стены, словно это недавно образовавшаяся черная дыра, которая может быть порталом в другую вселенную, и будто задается вопросом, как он туда пролезет.

— Что за мудак. У него хватает наглости прийти на нашу вечеринку, украсть нашу наркоту, а потом шантажировать нас, когда пропадает его девушка? Это уже за гранью.

Рэн моргает.

Мы с Паксом обсудили это еще до того, как он вернулся с допроса полиции, и решили не отступать от нашей стратегии. Вернее, нашего молчания. Рэн до сих пор не признался в своих отношениях с Фитцем, и на данный момент мы ничего не можем сказать об этом, не сделав все еще хуже. Мы просто должны подождать, пока он не будет готов что-то сказать. И начинаю думать, что Рэн никогда этого не сделает. Я не заинтересован в том, чтобы заставлять его признаваться в том, о чем он не хочет говорить, и Пакс тоже, поэтому мы придерживаемся той линии, что Фитц просто обеспокоен тем, что он связан с исчезновением Мары.

После долгого разглядывания дыры, которую Пакс проделал в стене, Рэн говорит:

— Это дело рук Мерси. Она сказала Фитцу, что я трахаюсь с Марой. Хотя она знала, что это не так.

Я бросаю на Пакса неловкий взгляд.

— Меня там не было, чувак. Я не знаю, что было сказано.

Пакс вскидывает руки.

— Не спрашивай меня, черт возьми. Мне отсасывали в ванной наверху.

Думаю, это тема для другого раза. Глаза Рэна действительно остекленели.

— Для меня она мертва.

— Да ладно тебе, чувак. Мара появится завтра. Все пройдет. Мерси извинится, как всегда, и все забудется к Рождеству. — Это звучит достаточно убедительно. Хотя я не верю ни единому своему слову, но должен что-то сделать, чтобы попытаться рассеять напряжение, которое, как грозовая туча, сгущается вокруг нашего друга. Если я этого не сделаю, случится что-то очень плохое.

Рэн только фыркает.

— Я иду спать.

Как только он исчезает наверху, Пакс впивается в меня темным взглядом, который пронзает кожу, мышцы и кости.

— Ну? — спрашивает он.

— Что «ну»?

— Ты знаешь, что, — рычит он.

Я так долго этого ждал. Боялся этого. Карина сказала, что он уверил ее, что ничего не скажет, но я уже довольно давно живу с Паксом. И после всего дерьма, через которое мы сегодня прошли, и всего остального дерьма, о котором мы не можем говорить с Рэном, я знал, что он собирается поднять эту тему. Наверное, это гложет его весь день.

Я вздыхаю.

— Что ты хочешь знать?

— Как долго? И зачем лгать об этом?

— Два месяца. — Я жду фейерверка. Когда он не случается, я делаю глубокий вдох и пытаюсь ответить на его второй вопрос. — И я солгал об этом, потому что она мне нравится, Пакс. Очень нравится. И я не хотел разбивать ей сердце. Неужели это так плохо?

Пакс никогда не говорит о своих татуировках. У него их не было, когда мы впервые приехали в Вульф-Холл тощими четырнадцатилетними подростками. Около года назад он сказал нам, что едет домой в Нью-Йорк на выходные, сел в машину и уехал. Когда вернулся, на правой руке у него был контур первого рукава. Рэн выгнул бровь, глядя на свежие чернила в своей очень похожей на Рэна манере. Я покачал головой, вздохнул, но не сказал ни слова. Пакс не делится. Как и никто из нас. Мы не копаемся в дерьме друг друга и не задаем вопросов. За последние двенадцать месяцев чернила Пакса медленно расползлись по всему его телу, и теперь начали ползти вверх по шее. Глядя на него через гостиную, я понимаю, что Пакс уже не тот человек, с которым я познакомился в начале учебы. Он претерпел какую-то трансформацию, метаморфозу, и я абсолютно ничего об этом не знаю.

Это чертовски глупо. Все это чертовски глупо.

— Мне не следовало держать это в секрете. Я должен был сказать вам, ребята. Ты прав. Рэн не должен держать свои отношения с Фитцем в секрете. А ты? Хрен знает, чего ты нам не говоришь. Может быть, пришло время всем нам выложить свои карты на стол. Хочу быть с Кариной. Вот. Я, бл*дь, это сказал. Я буду с Кариной, и, клянусь Богом, сломаю твою гребаную шею, если ты хотя бы взглянешь на нее искоса, братан. Я, бл*дь, не шучу.

Пакс ничего не говорит. Он скрещивает руки на груди, пристально глядя на меня.

— Ну что? Что? Сейчас ты назовешь меня мудаком и скажешь, что я ставлю под угрозу нашу дружбу? Ставлю девушку выше дома? — Я готов к этим аргументам. Готов защищаться от них. К чему я не готов, так это к…

— Мой отец умер. Прошлой зимой. Просто... упал замертво посреди ужина. Мама сказала, что это было похоже на комедийный скетч. Его голова отскочила от стола. Он чуть не приземлился в свой гребаный суп.

— Что?

Пакс почесывает подбородок.

— Тромбоэмболия легочной артерии. Они сказали, что это потому, что он все время летал. Сгусток крови образовался у него в ноге или типа того, оторвался и прошел по всему телу. Застрял в легких. Что-то пошло не так, и он просто… — Пакс щелкает пальцами. — Умер.

Отношения Пакса с родителями всегда были непростыми. Особенно с матерью. Мы все время подкалываем его по поводу нее, но только потому, что знаем, что он тайно заботится о ней. А его отец? Его отец редко всплывал в разговоре. А теперь... он мертв? Уже давно мертв, черт возьми!

— Прости, парень. Я не... не знаю, что сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. Он мертв. С этим ничего не поделаешь. Такова жизнь.

— Тогда зачем ты мне это рассказал? — Я все еще ошеломлен этим откровением.

— Я кое-что знаю о тебе. Ты кое-что знаешь обо мне. Мы квиты, Ловетт. Держи рот на замке и ничего не говори об этом Джейкоби. Я сделаю то же самое.

Парень направляется к лестнице и поднимается по ней, не говоря больше ни слова. Я смотрю, как Пакс уходит, и у меня стучит в висках. Он дал мне залог против него. Гребаный залог — информацию, которой он не хотел делиться. Я не об этом пытался сказать, и это было сделано не в духе перемен. Информация, которую тот мне дал, только заставила петли, которые мы все создали вокруг себя, еще туже затянуться вокруг наших шей. На секунду я подумал, что, возможно, время секретов прошло, и облегчение было огромным. Больше не надо прятаться. Больше никакой лжи. Больше не нужно беспокоиться о том, что может случиться, если я не буду осторожен. А теперь мне нужно перенести еще одну боль. Еще одна истина, которую можно использовать как оружие. Знание того, что отец Пакса умер, не заставило меня почувствовать себя лучше из-за того, что Пакс узнал мою тайну. Это заставило меня почувствовать себя еще хуже. И это доказало, насколько неправильной стала атмосфера в нашем доме.

ГЛАВА 31

КЭРРИ

Я получаю записку.

Но не раньше, чем копы прочесывают лес. Не раньше, чем теряю три ночи сна и наполовину схожу с ума, беспокоясь о ней. На лицевой стороне конверта обратный адрес — дешевый мотель в Лос-Анджелесе. На полупрозрачной тонкой бумаге петляющим почерком Мара говорит мне, что с ней все в порядке. Что ей просто нужно сменить обстановку. Что она устала от того, какой никчемной и жалкой была ее жизнь в Вульф-Холле, и что теперь, когда та свободна и живет по своим собственным правилам в Голливуде, она уже гораздо больше наслаждается собой.

Читаю записку, и меня переполняет такая ярость, что я комкаю бумагу, прежде чем понимаю, что копы захотят ее увидеть, и мне приходится разгладить ее.

Я оцепеневшая, когда Харкорт читает записку. Оцепеневшая, когда полиция приходит за ней. Оцепеневшая, когда директор вызывает всех на собрание и объявляет, что Мару не нашли, но мы знаем, что она в безопасности.

Это так типично для Мары. Она такая эгоистичная и эгоцентричная. Держу пари, драма самого эпического ирландского прощания всех времен пришлась ей по душе. Неужели она не думала, что копы вмешаются? Неужели не думала, что я буду волноваться, воображая все то, что могло с ней случиться? А ее родители? Ее бедные мама и папа обратились по местному телевидению с просьбой помочь найти их дочь. Ее мать выглядела убитой горем и бледной в свете студийных ламп. Думала ли Мара о том, что ее маленький трюк сделает с ее родителями, когда решила исчезнуть? Не думаю, что подруга думала о чем-то подобном.

Видите ли, Мара неплохой человек. Но она просто неосторожна. Бездумна. Последствия ее действий не приходят ей в голову, пока не становится слишком поздно, и ущерб уже нанесен. Пока она делает все, что хочет, Мара Бэнкрофт не обращает внимания на остальной мир и на то, как ее действия влияют на него.

Я получаю свой телефон от Харкорт. Пресли, которая была так расстроена исчезновением Мары, что не ела и не спала, забрала из Вульф-Холла до конца семестра ее чрезмерно заботливая мать. Жизнь неуверенно движется вперед. Единственная отсрочка от последствий отъезда Мары — это момент, когда я выключаю свет в своей спальне ночью и слышу мягкий скрип-щелчок открывающейся и закрывающейся в темноте двери моей спальни. Дэш приходит каждую ночь. Больше не требуется никаких разговоров или приглашений. Я знаю, что тот хочет прийти ко мне, а он знает, как сильно я в этом нуждаюсь. Дэшил мой якорь во время шторма. Единственная яркая точка света среди очень темной бури, уводящая меня от скал, оберегающая меня.

Сегодня вечером я сижу на краю кровати, которую Дэш купил для меня, смотрю на обсерваторию, погруженная в мысли о звездах, когда он бесшумно прокрадывается в мою комнату. Я чуть не вскрикиваю от испуга, когда чувствую нежную ласку на своих лопатках.

— Опять потерялась в небесах, Стеллалуна? — Его голос грубый и роскошный — тщательно продуманный шепот, от которого мои пальцы на ногах поднимаются, я хватаюсь за одеяло на кровати.

Я терялась в небесах в течение многих лет. Тем более с тех пор, как он появился. Но теперь, когда смотрю на ночное небо, мне уже трудно разглядеть звезды. Я вижу только его. Все, что я чувствую — это он. Его руки на мне. Его губы на моих. Вызывающая привыкание тяжесть его тела на мне, заставляющая мои ноги раздвинуться, а затем твердость его толчков внутри меня, приводящая мир в яркий, резкий фокус. Я отдаю всю свою душу этому парню под покровом звезд каждую ночь и наслаждаюсь каждой секундой этого.

— Ты опоздал, — говорю ему, стараясь не улыбаться.

Матрас прогибается, когда Дэш садится позади меня. Он расставляет ноги так, чтобы я оказалась между ними, между его бедрами. Тепло и жар его тела расслабляют мои мышцы. Я даже не знала, что была напряжена, пока мое тело не растворилось в его безопасности.

— Ты ошибаешься. Я как раз вовремя. Я никогда не опаздываю. Мой отец живьем сдерет с меня кожу, если я совершу такое гнусное нарушение этикета. — Парень обнимает меня, крепко прижимая к себе, так что моя спина оказывается на одном уровне с его грудью. Я чувствую ровный, твердый стук его сердца, отбивающего ритм у моего позвоночника.

— Откуда твоему отцу знать?

— Он все знает, — шепчет он мне в волосы. Дэш утыкается лицом в изгиб моей шеи и целует. Жар его губ на моей коже заставляет меня почувствовать, что я только что потеряла равновесие и упала с края обрыва. — Харкорт, вероятно, следит за нами и докладывает этому ублюдку.

Я смеюсь. Звук превращается в хриплый стон, когда Дэш пальцами скользит вверх по моему торсу, поднимаясь по грудной клетке, как по лестнице. Он проводит большими пальцами по нижней стороне моей груди, перенося ее вес на тыльную сторону ладоней, и рычит глубоко и низко в раковину моего уха.

— Мне нравится, когда на тебе только футболка, — рычит он.

Перевернув руки, он обхватывает ладонями мою грудь через материал тонкой футболки, нежно потирая соски, так что мое дыхание учащается.

У нас не было секса с вечеринки. Мы оба были слишком взволнованы и захвачены происходящим, чтобы думать о том, чтобы прикоснуться друг к другу. Но теперь, когда мы знаем, что Мара в безопасности, у нее есть какое-то приключение в Лос-Анджелесе, а Фитц успокоился, клапан давления между нами должен быть отпущен.

Я была так взвинчена раньше, что едва могла усидеть на месте. Откидываю голову назад, упираясь в ключицу Дэшила. Медленно парень скользит одной рукой вниз по моему телу, все еще массируя грудь другой. Когда пальцами проскальзывает ниже пояса моих трусиков и гладит мягкую, чувствительную плоть между моих бедер, мы оба прерывисто вздыхаем.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — бормочет Дэш. — Ты такая чертовски мокрая. Трогала себя, пока ждала меня?

Я прикусываю губу и качаю головой.

— Я хотела. Очень сильно хотела кончить. Но я хотела тебя…

— Ты хотела, чтобы это сделал я. Ты хотела кончить мне на язык, — заканчивает он.

Повернув голову влево, я поднимаю подбородок и смотрю на него. В лунном свете, льющемся через огромные окна, Дэш выглядит как падший ангел, слишком совершенный, чтобы описать словами. Но в то же время в нем есть что-то очень человеческое. Ущербная, уязвимая сторона, от которой у меня сжимается грудь. Значит он может быть нефилимом. Я натыкалась на множество мифов о потомках ангелов и людей, читая истории о созвездиях. Когда дело доходит до красоты ночного неба, всегда присутствует толика фольклора, легенд и мифологии. А перед прекрасными детьми богов и людей невозможно устоять.

С его яркими светлыми волосами и сбивающей с толку переменчивостью цвета глаз, квадратной челюстью и искусно вылепленным телом у меня нет никаких сомнений в том, что именно такие люди, как Дэш, вдохновляли подобные истории. Он неотразим. Полюса могут поменяться местами, солнце может рухнуть, и горизонт может оборваться и сорвать планету с орбиты, а сила, с которой меня тянет к нему, все равно будет бесконечно сильнее.

Дэшил смотрит на меня сверху вниз, его проницательные глаза не карие, не голубые и не зеленые, а ближе к черному в тусклом свете моей комнаты, пока парень продолжает гладить пальцами мою киску. Он светится от удовольствия, осторожно открывая меня и просовывая средний палец внутрь меня так чертовски медленно. Я дрожу от потребности в нем.

— Вот так. Хорошая девочка. Откройся мне.

Дэш опускает голову и нависает в миллиметре над моим, так что я могу чувствовать тепло его дыхания, но не давление его губ. Этот прекрасный парень жесток до невозможности. Я всхлипываю, когда он проводит большим пальцем по моему клитору небольшими кругами.

— Ш-ш-ш. Не волнуйся. Я все сделаю, — бормочет он. — Я заставлю тебя чувствовать себя хорошо. Все будет хорошо. — Он успокаивает меня, говоря мягким, нежным, уговаривающим голосом, пока сам обнимает меня за грудь и крепко прижимает к себе.

Наконец, Дэш целует меня. Поцелуй такой обжигающий. Я так жажду его рта и пальца, которым он двигает внутри, что в меня начинает закрадываться намек на стыд. Что бы сказал Олдермен, если бы узнал, в какое отчаяние и жажду секса я впала из-за этого парня? Он был бы разочарован. Однако стыд по-настоящему не оседает во мне. Он ускользает, как шелк, превращаясь в ничто, листья летят по пустой дороге, и все, что осталось — это огонь.

Боже, это так приятно.

— Дэш. Я... черт, пожалуйста.

— Пожалуйста, — бормочет он. — Ты умоляешь о моем члене, как хорошая девочка?

— Да. Да!

Парень демонстрирует свое одобрение, кусая меня за шею, зубами дергает мою кожу достаточно сильно, чтобы натянуть тонкую грань между удовольствием и болью.

— Тебе придется потерпеть еще немного, милая. — Он лижет то место, где только что укусил, мурлыча мне в ухо. — Не волнуйся. Все в порядке. Ты получишь его.

Он верит в меня больше, чем я сама в себя. Чувствую, что нахожусь под слишком большим напряжением, и разваливаюсь по швам. Если он не перевернет меня и не трахнет в течение следующих шестидесяти секунд, я не могу нести ответственность за наглые, грязные вещи, которые сделаю дальше. Я поползу за ним. Сделаю все, что он попросит, дам ему все, что тот попросит, пока Дэш не даст мне взамен то, что нужно мне.

Парень продолжает двигать рукой под моими трусиками. Я смотрю, как он прикасается ко мне, тепло закручивается спиралью в моем теле, нарастая между ног. Дэш ослабляет хватку на мне ровно настолько, чтобы грубо задрать мою футболку и бесцеремонно стянуть ее через голову. Я позволяю ему это сделать. Позволяю ему делать со мной все, что он захочет. Я его игрушка, его развлечение и никогда не была так счастлива отдать контроль.

Дэшил снова прижимает меня к своей груди, так что я лежу в колыбели его тела, обнимаемая им, окруженная им, пока он проводит свободной рукой по моей коже. Моему животу, бедру, груди. Дэш переходит от одного к другому, оставляя за собой огненный след. Я чувствую холод на обнаженной коже, но тепло рук Дэша согревает меня изнутри.

— Я хочу кончить на эти сиськи, — рычит Дэш. — На твои бедра. Хочу, чтобы твоя киска была скользкой от моей спермы, чтобы я знал, что ты моя.

Мои глаза закатываются, когда парень ускоряет темп, выписывая круги на моем клиторе. С каждой секундой нарастающие волны удовольствия, которые начинают проходить через меня, становятся все более и более интенсивными, и мои бедра действуют сами по себе, раскачиваясь, поднимаясь навстречу его руке, умоляя о большем трении.

— Хм, — мрачно хмыкает Дэш. — Ты хочешь взять это для себя, милая? Хочешь использовать мою руку, чтобы кончить?

Я молча киваю. Это все, на что я способна. Дэш грубо целует меня в висок.

— Хорошо, милая. К черту мою руку. Я буду наблюдать за тобой, пока ты работаешь.

Я безмозглое существо, отчаянно нуждающееся в освобождении. Это не просто давление желания и потребности в Дэше, которое накапливалось внутри меня, создавая накал эмоций. Это все, что произошло на вечеринке. Это все, что случилось, когда я была ребенком. Это Мара, убегающая и оставляющая нас всех в тревоге на несколько дней. Это Олдермен и все, чего тот от меня ждет. Это Фитц, и Рэн, и Пакс, и моя собственная неуверенность в себе. Сила давления, которая создавалась внутри меня, накапливалась годами, и я так расстроена, что освобождение, которое, как чувствую, приближается — это именно то, что мне нужно.

Двигаю бедрами, трусь о руку Дэша, и его рот слегка приоткрывается, зубы впиваются в нижнюю губу. Смотреть, как парень кусает собственную губу — чертовски возбуждает. Он так блядски горяч, что я не могу этого вынести. Его глаза полны греха. Дэшил наблюдает за мной, и я наблюдаю, как он это делает. Его глаза расфокусированы, дыхание неровное, прерывистое. Теперь уже недолго осталось. Чувствую это — горячее, плотное давление, нарастающее между моих ног, поднимающееся в мою сердцевину. Я кончу, когда он пальцами войдет в меня, а тыльной стороной ладони будет работать над моим клитором, и весь мир взорвется.

Дэш кладет ладонь мне на грудь, его ошеломленное, полное похоти выражение лица делает его почти сонным.

— Черт. — Я вижу очертания слова на его губах, и меня пробирает дрожь по всему телу. Боже, это... это…

Я трусь о его руку, мой темп ускоряется, и Дэш издает хриплый, болезненный стон.

— Черт, я не могу. Мне жаль. Я должен. — Быстро, как молния, тот перемещается из-за моей спины, в следующее мгновение его штаны спущены на бедра, и он устраивается между моими ногами, а затем… о, черт, парень толкается в меня.

Его член такой чертовски толстый. Я полна им, все еще растягиваясь, чтобы приспособиться к его размеру, когда Дэш начинает двигаться во мне.

— Господи, черт возьми, Кэрри, — рычит он. — Ты такая чертовски красивая. — Парень подтягивается, положив руки по обе стороны от моей головы, и удерживает меня на месте, глубоко целуя, пока трахает. Его тяжесть. Его запах. Его задыхающийся шепот на ухо. Слабая соленость его пота на моем языке. Сам его вид, его мощные мускулы, двигающиеся под красивой, загорелой кожей. Боже, он подавляет все мои чувства, делая неспособной воспринимать что-либо, кроме него.

Когда кончаю, я цепляюсь за него, и это уже слишком. Я так переполнена им и эмоциями, что чувствую, что вот-вот разрыдаюсь. Или рассмеюсь. Даже не знаю, как буду реагировать. Я слишком напугана, чтобы просто дышать.

Дэш крепче обнимает меня, его тело напрягается, когда тоже кончает.

— Боже, Стелла. Подожди. — Он толкается глубоко и сильно, стискивая зубы, и мой оргазм усиливается втрое.

Дэш рычит, пока трахает меня, пальцами впивается в мою кожу, а зубами находит впадинку на моей шее. Мое зрение затуманивается.

Спуск вниз так же сладок, как и подъем. Мне кажется, что я плыву, дрейфую, погружаюсь в матрас. Дэш на мгновение ложится на меня, переводя дыхание, и мы вдвоем просто лежим.

Это те моменты, ради которых я живу. Эта блаженная тишина, запутанная в темноте, питает мою душу так, как я никогда не представляла себе возможным. Через некоторое время Дэш приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Он убирает влажные от пота локоны с моего лица, тихо напевая. Проводит кончиками пальцев по моему лбу, вниз по виску, вниз по переносице. И затем, очень тихо, говорит:

— Я хотел бы тебе кое-что сказать.

Мой пульс ускоряется.

— Это важно?

Он слегка улыбается, его голос очень тихий.

— Ужасно.

— Тогда, полагаю, тебе лучше сказать.

Он нежно кладет ладонь на мою шею, большим пальцем благоговейно поглаживает линию моей челюсти.

— Я так люблю тебя, Карина Мендоса, что чувствую, могу умереть.

ГЛАВА 32

ДЭШ

«Я тоже тебя люблю».

Я не заслуживаю этих слов, но Кэрри все равно их произносит. Мы говорили о вещах, о которых должны были поговорить давным-давно.

— Я тут подумал… Я надеялся, что ты захочешь поехать со мной. В Англию? Если не хочешь учиться в Оксфорде, то есть много других удивительных мест для учебы. И я знаю, что погода там дерьмовая, а еда еще хуже, но... — Я смотрю ей в лицо. — Там очень красиво. Есть несколько действительно особенных мест, которые мне хотелось бы тебе показать. И Европа рядом. Ты хоть представляешь, как легко сесть на поезд из Лондона в Париж?

Она просто смотрит на меня, ошеломленная.

— Скажи что-нибудь. Я тут весь в нервном поту. Тебя это устроит? Ты хочешь поехать? Вопрос с визой не будет проблемой. И ты умная. Нет никакого способа, чтобы тебя не взяли…

Улыбка, расплывшаяся на ее лице, была ослепительной.

— Да! О боже, да! Это чудесно!

Карина плачет, а я держу ее в своих объятиях, охваченный нелепым страхом. Она счастлива. Так чертовски счастлива, что груз моей ответственности стал очевиден, очень быстро.

Я не могу все испортить. Никогда себе этого не прощу. И Кэрри заслуживает лучшего, чем быть игнорируемой в коридорах. Я должен ей больше, чем это. Девушка заслуживает того, чтобы кто-то обнял ее на публике и гордился тем, что она ему это позволяет. Кэрри заслуживает того, чтобы все знали, что ее любят и защищают, и я хочу быть тем, кто даст ей все это. Поэтому принимаю решение. Я собираюсь рассказать Рэну. Пакс уже знает. Он не обрадуется, но я справлюсь с последствиями. Пришло время покончить с уловками и обманом.

Сейчас девушка спит.

Одеваясь и выходя из ее комнаты, я вспоминаю ее слова и лихорадочный блеск ее глаз, когда она говорила со мной перед сном.

— Я тоже люблю тебя, Дэш. Боже, я пыталась не влюбиться в тебя, но не могла остановиться. Теперь я не могу жить без тебя.

Я тебя люблю.

В прошлом году я думал, что три самых важных слова в английском языке — это «еще одна доза». Хотя я уже несколько месяцев не курил травку и почти не пил алкоголь. Кэрри была всем, что мне нужно. Теперь она — все, что мне когда-либо понадобится.

Погруженный в свои мысли, все еще проигрывая в голове ее слова, я как можно тише закрываю за собой дверь ее спальни, поворачиваюсь и натыкаюсь на твердую кирпичную стену мышц. Я так поражен, что сначала у меня в мозгу происходит короткое замыкание. Думаю, что охранник, Хью, застукал нас, и это чертовски плохо. Но потом поднимаю глаза — в Вульф-Холле очень мало людей, на которых мне когда-либо приходилось смотреть снизу вверх — и понимаю свою ошибку. Смертоносно выглядящий мужчина, с которым я только что столкнулся, совершенный незнакомец и не должен находиться на территории академии.

У него светло-коричневый оттенок кожи. Глаза голубые, цвета айсбергов, холодные и оценивающие. Его темно-серый костюм необычайно хорошо сшит и, должно быть, стоил целое состояние. Может быть, в свои тридцать с небольшим он выглядит как влиятельный инвестиционный банкир, но в нем есть что-то тревожное. Что-то в нем не так. Когда мужчина хватает меня за горло и оттаскивает от двери, я понимаю, что это потому, что в его глазах — смерть.

— Лорд Ловетт, я полагаю? — Он отталкивает меня, отпуская.

Я удерживаюсь на ногах, хотя и отступаю на пару шагов. Он застал меня врасплох. Я не такой задира, как Пакс, но знаю, как надрать парню задницу, когда мне это нужно. И готов к этому, когда мужчина крадется вперед и хватает меня за шиворот.

«Я, бл*дь, так не думаю, придурок».

Я не пес, которого можно дергать за поводок.

Отбрасываю его руку в сторону и подхожу к нему, расправляя плечи, сжимая руки в кулаки, ожидая, что мужчина собирается делать дальше. Он ухмыляется, на мгновение вертя в руках запонку, прежде чем сделать ложный выпад вперед, пытаясь обманом заставить меня отступить еще немного. Но я не попадаюсь на уловку. Пригибаясь, выпускаю правый хук, который застает ублюдка врасплох. Удар приходится ему прямо в челюсть, хотя удар недостаточно сильный, чтобы мужчина упал на пол. Он должен был послужить сдерживающим фактором, заставить его отступить. Небольшое предупреждение. Думаю, что оно достигло своей цели, когда парень перестает шагать вперед и выпрямляется, прижав пальцы ко рту. Когда опускает руку, его пальцы испачканы кровью, незнакомец ухмыляется, его зубы покрыты красным.

— Так, так, так. Я слышал, ты избалованный до чертиков красавчик. И не был готов к тому, что ты действительно сможешь сражаться.

Быстрее, чем вспышка света, он выбрасывает руку вперед и бьет меня по виску. Мое зрение затуманивается, темнеет по краям, но я не падаю. Лишь отступаю назад, качая головой, готовый встретиться лицом к лицу с этим ублюдком.

Затем я вижу в его руке пистолет.

Вижу палец на спусковом крючке.

Его ледяные глаза сужаются в яростные щелочки.

— За мной, засранец. Сейчас же.

Черный «Астон Мартин Ванквиш» на холостом ходу стоит на подъездной дорожке академии. Парень толкает меня в спину дулом пистолета, безмолвно приказывая сесть на пассажирское сиденье.

— Ты шутишь, да? Если я сяду в эту машину, что помешает тебе убить меня?

— Кто сказал, что тебя убьют? — спрашивает незнакомец в дорогом костюме.

Я стою на месте, буквально впиваясь пятками в гравий, когда мужчина снова подталкивает меня к машине.

— Полагаю, для этого и нужен пистолет.

Его смех едкий.

— Оружие годится не только для убийства. Оно также хорошо для причинения бесконечной боли. Я решил, что начну с твоих коленных чашечек, а потом посмотрим.

— Тебе следует знать, что если речь идет о деньгах, то мой отец не из тех людей, которые готовы платить выкуп похитителю. На самом деле я ему не очень нравлюсь.

Мужчина смеется громче, звук полон неподдельного веселья.

— Малыш, машина, в которую ты отказываешься садиться, стоит триста тысяч долларов. У меня больше денег, чем мне когда-либо понадобится. А теперь залезай, пока я не вышел из себя.

— А если нет?

— Испытай меня.

Я упрямый. Всегда был упрямым. И подумываю о том, чтобы развернуться и разоблачить его блеф, просто чтобы посмотреть, что он сделает... но потом вспоминаю о Карине наверху, и эгоистичная часть меня, та часть, которая определенно хочет увидеть ее снова, заставляет меня отступить. Я открываю пассажирскую дверь и забираюсь в машину. Ублюдок в костюме тоже садится.

— Ты собираешься рассказать мне, в чем дело?

Он включает передачу и заводит двигатель, отъезжая от академии.

— Закрой рот.

Я подчиняюсь. Не для того, чтобы дать ему то, что он хочет, а потому, что мне нужно использовать следующие несколько минут, чтобы подумать. У меня в кармане мобильник. Я мог бы попытаться тайно позвонить Паксу или Рэну, но сейчас середина ночи. Рэн, наверное, вырубился. Пакс может и не спит, но будет под кайфом, или пьян, или слушает тяжелый металл. Он в лучшие времена, как известно, плохо отвечает на телефонные звонки и ни за что не ответит мне сейчас. Так что, когда незнакомец вытащит меня из машины, я врежу этому куску дерьма по горлу. Сломаю ему чертов нос. Ударю так сильно, что он одновременно обосрется и обоссытся…

— Что бы ты ни планировал в своей хорошенькой головке... Не делай этого. Это закончится плохо. — Парень бросает на меня пренебрежительный взгляд.

Я рычу.

— О. Круто. Тогда я буду работать над развитием Стокгольмского синдрома. Мы с тобой можем жить где-нибудь в бункере. Я буду отсасывать тебе каждое утро. Можешь звать меня Кексик. Я буду звать тебя Солнышко. Я забуду, что ты похитил меня под дулом пистолета, и приму мою новую реальность. Мы купим дом и усыновим пару…

БОЛЬ!

Быстрая и острая. Я наклоняюсь, прижимая руку к груди, и с удивлением обнаруживаю, что из нее торчит скальпель.

— У тебя довольно поганый рот, не так ли, — замечает незнакомец. Его голос спокойный. Скучающий. Он смотрит в лобовое стекло, не сводя глаз с дороги, пока мы мчимся вниз по горе. Его взгляд скользит по сверкающему стальному орудию, погруженному в мою плоть. — Дай мне знать, когда закончишь с этим. Я одолжил его у друга.

Дрожа от ужаса, я вырываю скальпель из руки, роняю его, и он со стуком падает в пространство между моими ногами. Аккуратный маленький разрез на моей коже, зажатый между костью и сухожилием, едва достигает сантиметра в длину, но довольно глубокий. Лезвие было чертовски острым. Настолько острым, что рана даже не кровоточит поначалу. Но когда это происходит…

— Вот. — Парень умело проходит поворот, управляя машиной одной гребаной рукой, и предлагает мне полотенце.

Какого хрена?

Я выхватываю его у него, оборачиваю вокруг руки и шиплю.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

— Слышал о собаках Павлова? — говорит он.

— ЧТО?!

— Павлов работал с собаками. Хотел выяснить, насколько легко их можно обучить. Каждый раз звоня в колокольчик, парень кормил свою собаку. Он повторял это действие снова и снова, пока, в конце концов, не звонил в колокольчик, и у собаки не начинала выделятся слюна. Он приучил собаку знать, что когда прозвенел звонок…

— Я ЗНАЮ О СОБАКЕ ПАВЛОВА, ПРИДУРОК!

Незнакомец не реагирует на мою ярость.

— Тогда ты понимаешь, к чему я клоню. Это может быть очень самонадеянно с моей стороны, и прости меня, если я ошибаюсь, — говорит он, поднимая палец, — но я предполагаю, что ты умнее собаки. Надеюсь, ты способен уловить связь без того, чтобы мне пришлось повторять дважды. Когда я говорю тебе заткнуть свой гребаный рот, ты, бл*дь, затыкаешь его, иначе будут последствия, которые тебе не понравятся.

Он чертов сумасшедший. Однако парень ясно высказал свою точку зрения. Я засовываю руку под мышку, морщась от боли. И держу рот на замке.

Мы пролетаем мимо Бунт-Хауса, здание скрыто среди деревьев и место погружено в полную темноту. Парень смеется, когда я смотрю, как поворот к дому исчезает в зеркале заднего вида.

— Прости, приятель. Еще не время возвращаться домой. Но не волнуйся. Это не займет много времени.

Я прикусываю язык. У подножия горы парень сворачивает в Маунтин-Лейкс, осторожно ведя машину, как будто какой-то законопослушный гребаный гражданин. Я ошеломлен, когда он въезжает на стоянку у бара Рэна, «Косгроув».

Парень паркуется и выходит, затем обходит машину и открывает передо мной пассажирскую дверцу, поднимая брови.

— Мы можем сделать это по хорошему или по плохому, — говорит он мне.

Я выхожу, все еще прижимая руку к телу. Парень кивает в сторону здания.

— Там закрыто. — Даже с травмой руки и обещанием еще большей боли, я ничего не могу с собой поделать. Это противоречит самому моему существу — облегчать ему жизнь.

Парень цокает языком. Закатывает глаза, как будто я непослушный ребенок, который не хочет делать то, что ему говорят.

— Дверь открыта. Бармен ушел домой на ночь. Никто нас не потревожит, а мне чертовски нужно выпить. — Склоняет голову набок. — Я понимаю, что ты довольно хороший пианист, Дэшил, поэтому позаботился о том, чтобы не повредить все важные сухожилия, но я не всегда так точен, знаешь ли. Иди внутрь, пока я не причинил тебе серьезного вреда.

И я иду. Внутри «Косгроува» свет выключен, если не считать тусклого оранжевого света лампы у кассы. Музыкальный автомат включен, тихо играет «Кольцо огня» Джонни Кэша. Незнакомец похлопывает рукой по табурету в конце бара, показывая, что я должен сесть. Тем временем он заходит за стойку бара и берет пару стаканов с полки у холодильника. Ставит их на столешницу, достает с верхней полки бутылку виски «Лагавулин», откупоривает ее и начинает наливать.

— У тебя есть вопросы, — заявляет ублюдок. — Ты хочешь знать все, но я начну с самой важной информации. Меня зовут Олдермен. По крайней мере, ты, возможно, слышал, как меня так называли. Что-нибудь напоминает?

Я качаю головой, и этот кусок дерьма ухмыляется.

— Я счастлив это слышать. Значит, она подчиняется некоторым моим правилам. Пей. Это поможет справиться с болью.

Я отодвигаю стакан с виски, свирепо глядя на него, надеясь, что мужчина поймет, в какое дерьмо вляпается, как только я проведу кое-какие исследования и накопаю на него немного грязи. Его улыбка становится шире. Он качает головой.

— Боже, ты как открытая книга, малыш. Я восхищаюсь твоей спесью и гонором. Последний человек, который так смотрел на меня, потерял гребаный глаз.

— Продолжай, — рявкаю я.

Улыбка сползает с его лица.

— На твоем месте я бы следил за тоном. — Он делает глоток, не моргнув глазом. — Итак. Знакомство окончено. Ты — лорд Дэшил Ловетт Четвертый. Я — Олдермен.

— Что за Олдермен?

— Олдермен — твой самый страшный кошмар. — Я не могу сказать, о чем он думает, но предполагаю, что в этом нет ничего хорошего. — Я лично отвечаю за благополучие девушки, из спальни которой ты только что выскользнул, — сообщает он мне.

О… черт.

Он улыбается мне.

— Да. Все верно. Карина Мендоса — моя подопечная. Я очень серьезно отношусь к ее благополучию. — Он наливает себе еще рюмку, а затем пододвигает ко мне бутылку виски через бар, молча предлагая, чтобы я теперь мог обслужить себя, черт возьми. — Кэрри очень важна для меня. Она хорошая девочка. Умная. Добрая. Верная. Вот почему я не удивлен, что ты обо мне ничего не слышал. Карина мало рассказывала тебе о своем прошлом, не так ли? Откуда родом? Ее семья? Никаких реальных подробностей о том, откуда она приехала сюда?

Обхватываю горлышко бутылки губа, вливая виски прямо в рот. Я не буду удостаивать его вопрос ответом. Если он пытается намекнуть, что я не знаю Кэрри, то лает не на то дерево. Я знаю ее. Она не рассказала мне все подробности своего прошлого, но что с того, черт возьми? Это ничего не значит.

Олдермен скрещивает руки на груди, глядя на грязные резиновые коврики на полу за стойкой бара. Могу сказать, что они вызывают у него отвращение.

— Я собираюсь сделать то, что мне сейчас не очень удобно, Дэшил, — говорит он. — Я собираюсь разрушить доверие Карины, потому что знаю, она никогда этого не сделает.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

— О? — Его брови приподнимаются на дюйм. — Значит, ты знаешь, что ее зовут не Карина?

Этот ублюдок пытается посеять зерно сомнения у меня в голове. Не знаю зачем, ведь что-то подобное можно легко опровергнуть, но это так.

— Ты лжешь.

— Ее имя Ханна. Ханна Роуз Эшфорд.

Вранье. Ложь, ложь и еще раз ложь.

— Шесть лет назад я нашел ее на обочине дороги недалеко от Гроув-Хилл, штат Алабама. Была середина февраля, холодная дождливая ночь, а она бежала по обочине автострады. Совершенно голая.

— Какого хрена, чувак? Какого черта ты выдумал что-то подобное?

— Я выгляжу так, будто лгу тебе, придурок? — Он смотрит мне в глаза. Взгляд сосредоточенный и серьезный. — Я предложил отвести ее в полицию, но она отказалась. Она была вся в крови.

Вздрагиваю от неприятной сцены, которую он рисует. Я ему не верю. Он лжет. По какой-то неизвестной причине он наплел мне кучу дерьма, в которое хочет, чтобы я поверил, и это настолько мерзко, что я даже не могу себе этого представить.

— Девочка даже не сопротивлялась, когда я остановил машину и посадил ее на пассажирское сиденье. Она была в шоке. Ее взгляд был рассеянным. В руке она держала толстовку, от которой воняло сигаретным дымом. Она долго сидела молча, а я просто вел машину. Я сказал ей, что направляюсь на западное побережье и что возьму ее с собой, если она захочет. У меня было намерение найти ей безопасный дом, как только доберусь до места назначения, но затем где-то на границе Вайоминга и Монтаны она начала говорить. Открыла рот и не могла остановиться. Ее мать жила с больным извращенцем по имени Джейсон. Наркоманом. Все, что попадалось ему под руку, он нюхал, курил, глотал или вкалывал в вену. Однажды вечером ее мама ушла на работу, и Джейсон захотел, чтобы она оставила Ханну дома. Женщина ничего не может сказать, потому что иначе Джейсон выбьет из нее все дерьмо за то, что она ослушалась. Итак, она уходит и оставляет свою одиннадцатилетнюю дочь с этим отвратительным мудаком. Джейсон приглашает своих друзей. Один из них, Кевин, приносит героин и начинает делиться своим товаром. А Ханна? Она застряла в середине всего этого, гадая, когда же случится что-то плохое. И так оно и произошло.

— Остановись.

Олдермен впился в меня взглядом.

— Джейсон не может позволить себе героин, поэтому Кевин заключает с ним сделку. Он предлагает наркоту в обмен на Ханну.

— Чушь собачья. Просто… Господи, ты болен. С чего ты выдумываешь такое дерьмо? Это слишком.

— Только Ханна умная. Больной ублюдок предлагает ей шырнуться, и она соглашается, потому что быть под кайфом лучше, чем быть в полном сознании, когда тебя насилуют, верно? А потом парень ощупывает ее, трогает места, к которым она не хочет, чтобы прикасались, а шприц, полный героина, просто лежит там…

— СТОЙ!

Ладно, я ему верю. Не хочу признаваться в этом, но верю ему, и, представляя себе это, зная, что Кэрри прошла через это, я, черт возьми, не могу этого вынести. Не могу смириться с тем, что меня не было рядом, чтобы защитить ее. Этого не могло быть. Я все еще был в Англии. Был ребенком. Я бы умер, спасая ее от такого ужаса, если бы у меня была такая возможность.

Олдермен наклоняется вперед и кладет руки на стойку.

— О, я еще не закончил. Она взяла шприц и вонзила ее в глаз ублюдка. Выстрелила все это прямо ему в мозг. Ему потребовалось пять секунд, чтобы умереть, но его тело просто... продолжало... трястись. Я увидел это в местных новостях пару дней спустя, когда Кэрри была в безопасности в Сиэтле. Потребовалось немного покопать. Даже захолустные новостные сайты Алабамы не утруждают себя сообщениями о грязных ублюдках, умирающих от своих пристрастий. У парня было две судимости за растление малолетних. Одно за нападение и нанесение побоев. Когда-то он был боксером в полусреднем весе. Мог бы дать взрослому мужчине достойный отпор, но его завалила тощая одиннадцатилетняя девочка. Та самая девушка, с которой ты трахался, — говорит Олдермен, отводя взгляд и проводя языком по зубам. — Я предполагаю, что ты трахал ее. Не могу придумать никакой другой причины, по которой парень твоего возраста мог бы выскользнуть из спальни девушки посреди ночи, расхаживая вокруг, как будто он какая-то гребаная рок-звезда.

Она убила его? Карина вонзила тому парню в глаз шприц, полный героина. Я не могу думать ни о чем другом. Мне следовало бы обратить внимание на опасную нотку в голосе Олдермена, когда он говорит о том, что я трахаю Кэрри, но мой разум зацепился за эту информацию, и она повторяется, как заевшая пластинка, не в силах двигаться дальше.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — шепчу я.

— Как ты думаешь, зачем? Давай сделаем небольшой экскурс. — Он надувает губы, делая вид, что думает. — Мне позвонила ваш директор и сказала, что твой любопытный сосед по комнате рыщет в записях, которые запечатаны и не имеют к нему никакого отношения. Затем я обнаруживаю брешь в школьной сетевой защите. Скорее всего, по вине того же засранца. А потом, ПОТОМ, — говорит он, делая ударение на этом слове, — ты устраиваешь вечеринку в том гадюшнике, который делишь со своими друзьями. И повсюду наркотики. Я знаю, что Кэрри не чувствовала себя там комфортно по очевидным гребаным причинам. Затем одна из ее подруг пропадает. По всей академии рыщут копы. Люди начинают слишком пристально смотреть на вещи, на которые им не следует смотреть. Ты знаешь, что случится с Кэрри, если копы потащат ее обратно в Гроув-Хилл?

Во рту у меня сухо, как в пустыне. Я не могу дышать. Не могу глотать.

— Ей было одиннадцать, черт возьми. Она защищалась.

— Верно. Но будет инквизиция. Слушание. Это крайний юг, а не Суррей, Англия. Есть все шансы, что ее признают виновной по какому-нибудь дерьмовому обвинению и отправят в колонию для несовершеннолетних по крайней мере на год. Год, может быть, и не так уж много для нас с тобой, но как ты думаешь, что год в таком месте сделает с Ханной? Милой, доброй, честной, умной, преданной Ханной? — Выражение его лица вызывает у меня тошноту, потому что он больше не выглядит угрожающим. Мужчина выглядит испуганным, как будто знает, что это сделает с ней, и в этом нет ничего хорошего. — Я не хочу это выяснять. Если ты хочешь это выяснить, то тебе должно быть очень, очень страшно, потому что это означает, что ты трахал девушку, которая мне очень дорога, и у тебя нет к ней никакого уважения. А это, мой друг, на сто процентов приведет к тому, что ты потеряешь оба своих яйца.

— Что...

Господи, я не могу ясно мыслить. Рана на руке горит, но в данный момент боль едва ли является ощущается. Все мысли занимает образ одиннадцатилетней Кэрри, которую лапает и тискает наркоман. Ей пришлось действовать так опрометчиво и защищаться в таком юном возрасте, потому что она боялась…

Я сглатываю желчь, поднимающуюся к горлу.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Делай то, что лучше всего удается таким парням, как ты, — огрызается Олдермен. — Разбей ей сердце. Двигайся дальше. Убедись, что она никогда больше не захочет иметь ничего общего с тобой или твоими друзьями. Чем дальше Кэрри будет от тебя и твоих соседей, тем в большей безопасности она будет.

Я думаю. По крайней мере, пытаюсь. И когда это оказывается невозможным, я делаю большой глоток из бутылки виски. Второй. Третий. Когда глотаю воздух, я говорю:

— Почему? Почему ты подобрал ее на дороге? Почему сейчас здесь? Ты в нее влюблен или что-то в этом роде?

Открытое отвращение отражается на его лице.

— Ты должен чувствовать себя грязным, спрашивая меня о чем-то подобном. Я помог ей, потому что она напомнила мне о друге, которому я когда-то изо всех сил пытался помочь.

— Итак, одна история успеха игры в доброго самаритянина, и ты решил, что имеешь право…

— Я никогда не говорил, что добился успеха, — перебивает Олдермен. — Она умерла, тупица. И будь я проклят, если позволю чему-нибудь подобному случиться снова.

ГЛАВА 33

КЭРРИ

Я просыпаюсь с улыбкой. Несмотря на все, что произошло в последнее время, я просыпаюсь с улыбкой на лице и чувствую себя счастливой. Мое тело приятно болит от вчерашнего внимания Дэшила, напоминая мне о его зубах и руках, яростных поцелуях и бездыханных оргазмах. На какое-то время воспоминания становятся слишком приятными и успокаивающими, чтобы их отбросить, поэтому я сворачиваюсь калачиком, набрасываю одеяло на голову и позволяю себе роскошь воспроизвести в памяти ночь, начиная с того момента, как Дэш бесшумно прокрался в мою комнату, и до того момента, как он украдкой выскользнул.

Это лучше, чем шоколад. Лучше, чем музыка, или математика, или звезды. Я бы никогда больше не посмотрела в объектив телескопа, если бы это означало, что я буду чувствовать себя такой счастливой каждое утро, когда просыпаюсь.

Однако вскоре этого уже не избежать. Мне нужно встать. Пресли взяла за правило требовать, чтобы мы нормально завтракали. Обычно я не беспокоюсь, но Прес голодна по утрам и имеет тенденцию увядать, как цветок, нуждающийся в воде, если не съест хотя бы овсянки. Теперь, когда я думаю об этом, полагаю, что выпить кофе действительно звучит как хорошая идея. Встаю, принимаю душ и одеваюсь, все еще под кайфом от того, какой потрясающей была прошлая ночь, и Дэш — все, о чем я могу думать. Единственное, что имеет значение.

Мы вместе будем учиться в колледже. У нас будет совместная жизнь и будущее. Еще один год в Вульф-Холле, и мы будем свободны. Достаточно взрослые в восемнадцать лет, чтобы самостоятельно принимать решения. Его отец устроит настоящий ад, как только поймет, что его сын привез с собой в Англию неотесанную американку, но со временем он справится с этим. По крайней мере, я на это надеюсь.

Пресли стучит в дверь, хотя я оставила ее открытой для нее. Думаю, она усвоила урок, когда в последний раз ворвалась в мою комнату и увидела больше, чем ожидала. Подруга улыбается мне.

— Сегодня румяна тебе не нужны. Ты идеальна. Пошли.

Когда мы спускаемся в обеденный зал, мой телефон звонит в кармане. Я достаю его, и у меня немного кружится голова, когда вижу, от кого это сообщение.

ЛДЛIV: Сегодня не приду. Сильная головная боль. Встретимся в обсерватории в 8?

Меня охватывает разочарование. Я с нетерпением ждала встречи с ним сегодня утром. Потому что уже привыкла к нашему молчаливому общению в коридорах и классах академии. Я с нетерпением буду ждать встречи позже в обсерватории.

— Скажешь, из-за чего покраснела, или мне придется догадываться? — вздыхает Пресли.

— Наверное, будет лучше, если ты не узнаешь, — говорю ей. — Иначе останешься в шрамах на всю жизнь.

Она притворяется, что содрогается от отвращения, но я знаю, что та просто дразнится.

— Ну что ж. Я просто рада, что у тебя все получилось, девочка. Должна сказать, я чертовски волновалась, когда обнаружила, что вы двое вываливаетесь из той крошечной односпальной кровати, но я впечатлена. Прошло целых два месяца, и Дэшил Ловетт доказал, что способен вести себя прилично. Сомневаюсь, что Рэн или Пакс смогли бы это сделать.

Прес берет в столовой булочку с черникой. Я угощаю себя двойной порцией эспрессо, хотя нам запрещено брать кофе старшеклассников. Я на взводе от волнения до конца дня. Четыре разных учителя комментируют мое лучезарное настроение. Даже вид Фитца, флиртующего с Дамианой Лозано возле своего логова, недостаточно, чтобы испортить мне его. К тому времени, когда последний урок закончился, и я выполнила все свои задания в своей комнате, я словно трещу по швам. Осталось всего два часа. Через два часа я поднимусь по извилистой тропинке в обсерваторию и увижу парня, в которого так безрассудно влюбилась.

Снаружи уже темно, и ветер завывает над вершиной горы. Он стонет сквозь узкие щели в оконных рамах рядом с моим столом, но жуткий звук меня не беспокоит. Я с нетерпением жду возможности завернуться в теплую куртку и подняться на холм. Холод и движение станут отличным способом сжечь лишнюю нервную энергию, которая течет по моим венам.

Я выбираю, что надену на свидание — черные джинсы в обтяжку и тонкий белый свитер в голубую полоску. Решаю обуть кроссовки вместо черных ботинок на каблуке, которые смотрели меня, когда я открыла гардероб. Кроссовки более разумный выбор, чем что-либо с каблуком, учитывая каменистую грунтовую тропу, по которой придется подниматься в темноте.

После того, как уложила волосы и нанесла небольшое количество макияжа, ложусь на кровать и немного смотрю телевизор, но ничто не может удержать мое внимание. Я слишком взволнована, чтобы мыслить здраво. В конце концов, сажусь на край кровати, вертя в руках телефон, думая о том, чтобы сделать что-то очень опрометчивое. Я не должна. Я на сто процентов определенно не должна делать то, что собираюсь сделать... но на моих плечах уже несколько недель лежит тяжесть. Это чувство вины. Я слишком долго скрывала это, и с каждым днем мое раскаяние становилось все более и более мучительным. Решение принято. Экран разблокирован. Открываю контакты и номер, который я ищу, находится прямо в самом верху списка: A1.

Не его имя, конечно. Он убедился, что я не ввела его номер под именем «Олдермен». А1 казался самым простым вариантом. Поскольку он тот человек, которому я писала больше всего, когда впервые приехала сюда, имело смысл иметь его номер в легком доступе. Не могу вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз писала ему. Слишком, слишком много. У него будет столько вопросов ко мне, и на этот раз я решаю сказать ему правду. Он этого не одобрит. Скорее всего, проведет следующие девяносто минут, превознося достоинства безбрачия до двадцати пяти лет, с чем я раньше всегда соглашалась. Мальчики меня не волновали. Ни один из них. Мне не нужно было, чтобы они усложняли мою жизнь или рассеивали мое внимание в школе. Однако легко поклясться в чем-то, чего никогда раньше не испытывал и не знаешь насколько это может быть удивительно. И это не мороженое с двойной шоколадной крошкой или чашка действительно хорошего кофе. Это Дэшил Ловетт, самый сексуальный парень в мире. Теперь, когда он был в моей жизни, я никогда не смогу забыть его и снова быть счастливой. Я всегда буду знать, чего мне не хватает. Итак, пришло время быть честной с Олдерменом.

Следует ожидать разочарования. Он попытается отговорить меня от этого глупого, опасного решения, впустить кого-то в свою жизнь, влюбиться в кого-то, доверять кому-то настолько, чтобы захотеть рассказать им мою самую глубокую, самую темную тайну. Потому что, в конце концов, именно это и должно произойти. Дэш должен знать. Как, черт возьми, я должна доверять нашим отношениям, если сами основы их построены на песке? Много полуправд, которые и близко не подходят к тому, чтобы составить единое целое.

Мое сердце подскакивает к горлу, когда я подношу телефон к уху. Идут гудки, и страх почти берет надо мной верх. Я стою на своем, ладони вспотели, зная, что это к лучшему. Линия звонит снова и снова. Каждый раз, когда в моем ухе раздается громкий гудок, мне приходится сдерживаться, чтобы не струсить и не повесить трубку. На мгновение линия замолкает, а затем раздается громкий щелчок.

«Вы позвонили в «Салон свадебной и официальной одежды Эшли», где сбываются ваши свадебные мечты, — говорит бойкий, чрезмерно дружелюбный женский голос. — Мы не можем сейчас подойти к телефону, но если вы хотите оставить свое имя, номер телефона и короткое сообщение, мы обязательно свяжемся с вами, как только сможем. Хорошего вам дня!»

В прошлый раз, когда я звонила и Олдермен не взял трубку, номер соединил меня с китайским рестораном. До этого было туристическое агентство. Свадебный салон — совершенно новый формат для моего опекуна. В миллионный раз я задаюсь вопросом, кого он заставляет записывать такие убедительные сообщения голосовой почты.

— Привет. — Дергаю бахрому на покрывале в изножье кровати. Некоторые ее части все еще заплетены там, где Пресли заплела их несколько месяцев назад, перед вечеринкой, когда Дэш впервые поцеловал меня. — Позвони мне, когда сможешь. Я хочу купить платье. — Я не должна оставлять ему подробных сообщений, просто на случай, если кто-то подслушивает. И не должна оставлять свое имя. Никаких личных данных. Ничего, что могло бы каким-то образом привести к нему или ко мне. Но на этот раз мне нужно кое-что сказать. Я чувствую, что отношения между Дэшем и мной внезапно стали слишком большими, чтобы держать их в секрете.

— Есть парень, — тихо говорю я. — Знаю, что этого не должно было случиться, но я ничего не могла с собой поделать. Постарайся не слишком злиться. Он хороший парень. На самом деле, думаю, он тебе действительно понравится.

Я заканчиваю разговор, полная надежды. Сказать Олдермену — это правильно. Я имею в виду, что он не дурак. Он не мог думать, что я буду одинока всю свою жизнь. Кто-то должен был появиться и сбить меня с ног. Однако Дэш сделал больше, чем это. Он исцелил ту часть меня, которая, как я предполагала, будет сломана навсегда. Дал мне шанс на реальное будущее, где я смогу сделать больше, чем просто выживать. То, где я действительно смогу жить.

Я почти не замечаю дождя. Годы, проведенные в Сиэтле до приезда в Вульф-Холл, приучили меня к сырой, отвратительной погоде. По крайней мере, сегодня тепло. Это уже кое-что. Засовываю руки в карманы дождевика и торопливо поднимаюсь по тропинке к обсерватории. Как все еще можно чувствовать бабочек, когда думаю о его улыбке? Боже, я чертовски безнадежна. Мне стыдно, как сильно я люблю этого мальчика.

Как обычно, Дэш добрался сюда раньше меня и задернул все плотные шторы на окнах. Однако на этот раз парень не запер дверь изнутри. Я спешу внутрь, изо всех сил стараясь закрыть дверь, и…

Какого хрена?

Дэш поднимает взгляд и улыбается мне, хотя с улыбкой что-то не так. Какая-то она пластиковая и вынужденная. Это может быть как-то связано с тем, что он здесь не один. Здесь есть девушка. Еще одна девушка. Девушка, которая не я... и она стоит на коленях у его ног, держа во рту его член.

И снова… КАКОГО ХРЕНА?

— Ах, черт! — Дэш резко вдыхает сквозь зубы. — Совсем забыл. Я же просил тебя встретиться со мной здесь сегодня вечером, верно?

И... где мои слова? Я теряю дар речи. Что, черт возьми, происходит?

Дэш смеется, проводя руками по волосам девушки. Ее голова продолжает покачиваться вверх и вниз на его члене. Кто... кто это?

— Не волнуйся. Если дашь мне минут двадцать, я закончу здесь и снова буду готов. Просто присядь или еще что-нибудь.

Просто…

...присядь…

...или…

…еще…

... что-нибудь…

Потрясенный лающий смех вырывается из моего рта. Один единственный взрыв звука, который отражается от внутренней части обсерватории.

Девушка, кажется, Амалия Гиббонс, прекращает то, что делает, и смотрит на Дэша. Я не вижу ее лица, но он видит. Парень нежно гладит ее по щеке, так же, как гладил меня так много раз до этого.

— Она вполне может присоединиться к нам. Я не против. — Девушка вытирает рот тыльной стороной ладони, и реальность искажается.

Как это вообще может иметь какой-то гребанный смысл? Я не могу... как?..

Дэш сказал мне встретиться с ним здесь. Мы встречались здесь так много раз. Обсерватория — мое любимое место в академии. Так что тогда… что это такое?

Парень смотрит на меня, пожимая плечами.

— Ты слышала? Она не возражает. Если хочешь, то можешь просто…

Я поворачиваюсь и вылетаю в дверь, обратно под дождь.

Просто присядь или еще что-нибудь. Просто присядь или еще что-нибудь. Просто присядь или еще что-нибудь. Просто присядь или еще что-нибудь. Просто присядь или еще что-нибудь…

Споткнувшись о корень дерева, я подворачиваю лодыжку. Мой капюшон спадает.

Дождь хлещет и бьет мне прямо в лицо. Я не вижу, куда иду. Все, что я вижу — это светлые волнистые волосы девушки, которая стояла на коленях. То, как ее голова качалась вверх и вниз. То, как остекленели глаза Дэша, полные похоти…

Я спотыкаюсь о камень, и из моего рта вырывается вопль. Это было не по-настоящему. Не может быть, чтобы это было по-настоящему. Он никогда не поступил бы так со мной. Просто не мог. Он сказал, что любит меня прошлой ночью, черт возьми. Как это возможно?

Снова спотыкаюсь и на этот раз не в силах удержать равновесие. Я скатываюсь по склону холма, крича, сланец и осыпь впиваются в мою задницу. Соскальзываю в глубокую лужу, и дождевая вода пропитывает мои джинсы, заливаясь в кроссовки. Моя куртка, которая была такой непромокаемой по дороге на холм, теперь окончательно промокла. Я вся промокла до нитки. Холодная вода стекает по моей спине. Впрочем, это не имеет значения. Ничто больше не имеет значения. Как это могло случиться?

Я такая гребаная идиотка.

Как же я этого не предвидела? Как могла это пропустить? Где были предупреждающие знаки? Я всегда была так осторожна. Опаслива. Осмотрительна. И именно тогда, когда я стала уверена в нем, когда знала каждым дюймом своего существа, что Дэш не причинит мне вреда…

Было бы слишком драматично сказать, что это хуже, чем то, что случилось с Кевином. Глупо, правда? Но в этот момент, когда я сижу в пяти дюймах воды, настолько подавленная, что больше ничего не чувствую, мне это действительно кажется еще хуже.

Джейсон и Кевин не лгали о том, кто они такие. Не пытались усыпить меня ложным чувством безопасности. Они были теми, кем были — ужасающими, злобными монстрами — и у них не было никаких сомнений в том, что люди знают это. Справедливости ради, Дэш предупреждал меня, что это произойдет. На самом деле, довольно много раз. Но потом потратил два месяца на тайные поцелуи, медленно впуская меня, держа в объятиях и даря оргазмы. Он заставил меня забыть все, что, по его словам, тот собирался сделать. Как дура, я позволила ему втянуть меня в это... это эпическое предательство, и теперь мне остается винить только себя.

Из меня вырывается сдавленное рыдание, достаточно громкое, чтобы эхом прокатиться по склону холма в сторону академии. Мои волосы прилипли к голове. Руки совершенно онемели. Дождь льет, как из ведра, холодные капли скользят по моему лицу, смешиваясь со слезами.

— Ты победил, — шепчу я.

Слова теряются за грохотом дождя, бьющего в землю, и ветром, сотрясающим деревья, но глубоко в душе я чувствую в них смирение. Дэшил победил. Он сказал мне, что собирается сломать меня, и он это сделал. Был ли это его план с самого начала? Неужели парень провел последние два месяца, закатывая глаза каждый раз, когда ему приходилось быть со мной, смеясь за моей спиной всякий раз, когда возвращался в свой дом, рассказывая своим придурковатым соседям истории о том, насколько я глупая?

Было ли все это для него игрой?

Это подозрение как кинжал, снова и снова вонзающийся в мою грудь. Лезвие глубоко проникает, и страдание причиняет боль больше, чем любая другая боль, которую я когда-либо испытывала. Я думала, что могу ему доверять. Думала…

Я думала…

Боже, меня сейчас вырвет.

Стыд скапливается у меня в животе, когда я падаю в лужу дождевой воды. Наклоняюсь в сторону, пытаясь спасти часть своего достоинства, стараясь не блевать на себя, но какое это имеет значение в данный момент? Я уже унижена.

Я позволяю себе барахтаться еще десять секунд, но затем паутина молний разрывает небо, освещая склон холма, деревья и академию подо мной, и я понимаю, что, возможно, сидеть в луже воды на вершине горы — не лучшее место во время бури.

Спуск в академию мучителен. Моя лодыжка чертовски болит, и я не могу перестать плакать. Дойдя до главного входа в Вульф-Холл, я пытаюсь повернуть большую медную ручку, но чертова штука не поддается. Дверь заперта.

Это действительно впечатляет. Как эта ситуация могла стать еще хуже, чем уже была? Я откидываюсь назад на дверь и опускаюсь на землю, подавляя рыдания. По крайней мере, я укрылась от дождя. Думаю, я останусь здесь до самой смерти.

Я расколота.

Опустошена.

Разбита на куски.

Уничтожена.

ГЛАВА 34

КЭРРИ

СЕМЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Тот, кто сказал, что время лечит — гребаный лжец.

Прошло семь месяцев, почти в четыре раза больше, чем те недолгие отношения, которые у меня были с Дэшилом Ловеттом, и каждый день я просыпаюсь с одной и той же тупой болью в груди. Когда все разъехались на летние каникулы, я осталась в Вульф-Холле одна, бродила по коридорам, как меланхоличный призрак, набивала желудок шоколадом и смотрела документальные фильмы на Netflix. Был один фильм об инвалидах, страдающих синдромом боли фантомных конечностей. Несмотря на то, что у них отсутствовала нога или рука, они испытывали очень реальную, очень мучительную боль, исходящую от конечности, которой больше не существовало.

Вот на что это похоже. Я потеряла Дэша. Парень был оторван от меня, как отрубленная конечность, но он все еще здесь. Типа того. С тех пор между нами не было сказано ни слова. Месяцы молчания. Месяцы избегания зрительного контакта. Семь мучительных месяцев, в течение которых я тащилась от одного класса к другому, не поднимая головы и не общаясь ни с кем, кроме Пресли.

Теперь мы все старшеклассники. Рождество пришло и ушло. Начался новый год. В то время как другие уехали за границу, чтобы навестить свои семьи на каникулах, я решила остаться в академии и заниматься. Все трое парней из Бунт-Хауса покинули гору, и осознание того, что никого из них нет в радиусе пятидесяти миль, было облегчением.

Когда Дэш вернулся оттуда, где тот провел каникулы, он официально стал на год старше. Ему исполнилось восемнадцать лет. Трудно забыть чей-то день рождения, когда он приходится на Новый год. Парень стал бледнее, чем раньше. Волосы потемнели. Дэш носил более повседневную одежду, даже после нашей стычки в обсерватории, но в первый же день после возвращения в академию его одежда снова стала официальной. На нем также появились очки в черной оправе, которые он постоянно то снимает, то снова надевает, по-видимому, все еще привыкая к ним. Теперь Дэш не похож на Бога Солнца. Более бледный и тихий. Эти изменения в нем не делают его менее привлекательным. По иронии судьбы, парень выглядит так, словно за время своего отсутствия стал самим собой. За время каникул он возмужал, и это очень ему подходит.

Ублюдок.

Мне нужно отвлечься. Затаив дыхание, я отсчитываю дни до выпуска. Чем скорее я смогу уехать из Нью-Гэмпшира, тем лучше. Меня поддерживает мысль о том, что меня примут в колледж на другом конце страны, и я покину это богом забытое место. Но потом, когда пытаюсь представить себе, как будет выглядеть жизнь, когда это произойдет, я не могу себе этого представить.

Мой разум не способен создать для меня реальность, в которой не существовало бы Дэшила Ловетта. Самое худшее во всем этом? Та часть, которая не дает мне спать по ночам, жгучая, как кислота, в желудке? Я скучаю по нему. Я была вымотана за те два месяца, что мы с Дэшем провели вместе, но часы, когда мы лежали голые, запутавшись в моих простынях, были дороже сна. Я скучаю по его смеху. Скучаю по острому напряжению его взгляда, окаймленного похотью. Скучаю по тому, как он прикасался ко мне так собственнически. И по тому, как Дэш мог заставить меня кончить только кончиком пальца и медленным обжигающим поцелуем.

В очень реальном смысле мне кажется, что умер кто-то близкий мне. Моя потеря — это словно холодный осколок льда в моем сердце, который никогда не растает. Однако Дэшил не умер. Я все еще вынуждена видеть его каждый день. Он сидит по другую сторону кабинета доктора Фитцпатрика во время наших занятий английским, выглядя как далекий, отчужденный, величественный бог. Его отстраненный взгляд скользит по мне, как будто меня вообще не существует, и каждый раз, когда это происходит, я чувствую, что умираю.

Я хочу, чтобы боль прекратилась. Уверена, что скоро сойду с ума, если этого не произойдет. Олдермен предложил перевести меня в частную школу в Вашингтоне, но меня охватила нелогичная, необоснованная ярость, когда я подумала о том, чтобы принять его предложение. Новое начало, подальше от всей этой ерунды и от всех трех парней из Бунт-Хауса, действительно имеет свою привлекательность, но тогда что бы это сказало обо мне? Я стала бы трусихой, убегающей от своих проблем вместо того, чтобы столкнуться с ними лицом к лицу. Бежать из Гроув-Хилла и от моего прошлого — это одно: там я убила человека. Моя мать позволила алкоголику-наркоману обменять меня, как будто я была его личной гребаной собственностью, на наркоту. Мне было одиннадцать лет. Я не жалею о том, что сделала с Кевином — я сделала то, что должна была сделать, чтобы выжить — но сейчас другое дело. Я не умру, если останусь в Вульф-Холле. Несмотря на то, что это чертовски больно, ничто из этого не выходит из-под моего контроля.

Я могу быть сильной. Могу игнорировать боль, которая парализует мою душу всякий раз, когда вижу Дэша, и могу пережить этот кошмар, пока не закончится выпускной год... потому что я отказываюсь позволить ему узнать, какую сильную боль он мне причинил.

«Как только ты кончишь на мой член, я перейду к следующей хорошенькой девушке с приличного размера сиськами, и на этом все. Ты ничего не услышишь от меня. Не будет никаких сообщений. Мы не пойдем рука об руку по коридорам этой помойки. Я погублю тебя. Я стану той уродливой раной в памяти, которая никогда не затянется, гноящаяся и отравляющая все будущие отношения, которые у тебя когда-либо будут, потому что я сделаю невозможным для тебя доверять всем мужчинам».

Дэшил был прав. Именно это он и сделал. Он продолжает жить своей жизнью, как ни в чем не бывало. Как будто меня, бл*дь, вообще не существовало. Пресли хотела убить его, когда я рассказала о том, что увидела в обсерватории. В течение нескольких недель было трудно не разрыдаться, когда я слышала, как он шутил с Рэном или ссорился с Паксом в коридорах.

Я испытала облегчение, когда в октябре семья Амалии переехала в Аргентину и забрала ее с собой. Отсутствие необходимости смотреть на нее и вспоминать, что она делала с моим парнем, немного помогло, но боль так и не прошла полностью.

Итак, мое бесконечное наказание за то, что я не вняла предостережению Дэша, продолжается. Может быть, однажды, через год или два, когда между нами будут тысячи миль, я проснусь и почувствую, что наконец-то снова могу дышать. Но пока…

— Кэрри?

Я резко поднимаю голову, отыскивая человека, который только что окликнул меня по имени. Директор Харкорт быстрым шагом направляется ко мне через библиотеку, ее лицо, как обычно, очень серьезно. Женщина натянуто улыбается, когда подходит к столу, за которым я занимаюсь, и деловито постукивает костяшками пальцев по дереву.

— Олдермен был бы рад видеть, что ты так усердно учишься, — говорит она тихим заговорщицким голосом. — Не могу понять, почему ты занимаешься здесь, когда у тебя так много места наверху. Должна сказать, я думаю, что у тебя самая лучшая комната во всей академии.

Она все еще думает, что Хлоя Хан поменялась со мной комнатами по доброте душевной. У меня нет сил сказать ей правду, что Дэш подкупил девушку. Через двадцать четыре часа после того, как застала его в обсерватории с членом во рту Амалии Гиббонс, я умоляла Хлою снова поменяться со мной комнатами. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую, а потом, даже не подумав, наотрез отказалась меняться обратно. Сказала, что ей нравится жить близко к душевым на втором этаже, но после того, как я приставала к ней в течение нескольких дней, Хлоя проговорилась, что Дэш сказал ей, что она не может поменяться обратно ни при каких обстоятельствах. Это чертовски сбивало с толку. Парень нагло растоптал все мои чувства, раздавил мое сердце, ему было абсолютно наплевать на меня, а затем сказал ей, что их сделка отменяется, если она примет свою старую, гораздо большую спальню обратно. Может быть, заставить меня оставаться в красивой комнате со всеми красивыми вещами, которые он мне купил, было просто еще одной формой наказания с его стороны. Той, которая действительно была очень эффективной.

Теперь я ненавижу эту комнату. Я провожу там как можно меньше времени, возвращаясь из библиотеки или из комнаты Пресли спать только тогда, когда мое тело требует отдыха.

Я натянуто улыбаюсь директору Харкорту.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, директор Харкорт? Я как раз в середине своего задания по испанскому языку.

Она кивает.

— Да. Через пару дней у нас в школе появится новая девочка. Ее зовут Элоди. Она займет старую комнату Мары Бэнкрофт, а это значит, что она будет на вашем этаже. В качестве связующего звена между учениками и учителями ты обязана следить за тем, чтобы она устроилась здесь и адаптировалась. Вульф-Холл может быть очень подавляющим и пугающим для новых студентов. Я бы хотела, чтобы ты показала ей окрестности. Сделай так, чтобы она чувствовала себя желанной гостьей. Покажи ей, где проходят ее занятия. Что-то в этом роде. Думаешь, справишься с этой задачей?

В последнее время у нас появлялось множество новых студентов, но ни один из них, похоже, не прижился. В спальне, которую раньше занимала Мара, с таким же успехом могла быть вращающаяся дверь, из-за постоянно входящих и выходящих студенток. Несколько девушек с четвертого этажа начали сплетничать о том, что в комнате водится привидение.

— Да. Конечно. Нет проблем. — Мой голос ровный. Это голос человека, который потерял способность заботиться о чем угодно.

Харкорт не обращает внимания на мой едкий тон. Она принимает все за чистую монету, каким-то образом отключаясь от того, насколько несчастной я кажусь.

— Хорошо. Спасибо. Я знала, что могу рассчитывать на тебя, Карина. И я говорила, что будут включены дополнительные обязанности в начале года?

О боже, разве она не твердит это на каждом шагу? Я посылаю ей еще одну хрупкую улыбку.

— Да, говорили.

— Замечательно. Если бы ты могла показать ей все вокруг, привести в офис, чтобы узнать ее расписание и что-то подобное, это было бы очень ценно.

— Конечно.

Директор Харкорт, похоже, хочет сказать что-то еще. Она открывает рот, но потом передумывает.

— Ладно. Тогда я оставлю тебя наедине с испанским. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

ГЛАВА 35

ДЭШ

Будучи убежденным атеистом (к большому отчаянию моей матери), я не слишком задумывался о рае или аде. Я всегда знал, что ни того, ни другого не существует, поэтому провел очень мало времени, представляя самые лучшие или самые худшие места, в которых душа могла бы томиться всю вечность. Однако недавно обнаружил, что, возможно, ошибался. Может быть, рай и ад действительно существуют. В конце концов, я живу в чистилище с прошлого июля, пойманный в этом промежуточном мире, где испытываю сладкое облегчение, видя девушку, которую люблю каждый день, только для того, чтобы быть наказанным невыносимой болью от невозможности поговорить с ней, прикасаться к ней или даже смотреть на нее.

Я многое узнал о том, как далеко может зайти изысканная глубина боли. Сначала думал, что в какой-то момент мне придется опуститься на дно колодца, но, погружаясь все глубже и глубже, неделя за неделей, в эту черную, как смоль, яму отчаяния, я понял, что ошибался. Пустота внутри меня могла продолжать причинять боль — могла, и будет причинять — и единственное, что мне оставалось — это научиться переносить ее, не разваливаясь на части.

Я ненавижу себя.

НЕНАВИЖУ.

Но история, которую рассказал мне Олдермен, подтвердилась. После того, как мужчина высадил меня у дома, все еще истекающего кровью, я вытащил свой ноутбук и вбил «Ханна Роуз Эшфорд, Гроув-Хилл» в поисковую систему. Информация, появившаяся на экране, была ужасающей. Ряд местных газет назвал маленькую девочку ненормальной. Невменяемой. Нестабильной. Другие утверждали, что она была умной и зрелой для своих одиннадцати лет, и предполагали, что с ее стороны были какие-то злые намерения. Они указали, что убийство Кевина Уинтропа было спланировано заранее, и обсудили возможность того, что мать девочки тоже участвовала в чудовищном заговоре, чтобы покончить с жизнью этого человека.

Ни в одной статье или отчете не говорилось о жестоком обращении или бытовом насилии. Никто ничего не сказал о сексуальном насилии и не предположил, что маленькая девочка сбежала с места преступления, потому что испугалась. В их глазах девушка осталась бы, если бы была невиновна. Зачем ей нужно было бежать, если бы она действовала в целях самообороны?

В ту ночь я не спал, расхаживая взад и вперед по своей спальне, пытаясь придумать способ справиться с новой информацией, которую я узнал от опекуна Кэрри, чтобы не разбить ей сердце. Но независимо от того, какую замысловатую, полусумасшедшую, безумную идею я не придумывал, риск всегда был слишком неприемлемым.

Пока Кэрри была где-то рядом со мной, она также будет находиться поблизости от Рэна и Пакса, а копы еще не закончили допрашивать нас из-за Мары. Они использовали это в качестве оправдания. С письмом от Мары, в котором она утверждала, что находится где-то в Калифорнии, полицейские знали, что с ней все в порядке. Мара была отличным предлогом, чтобы допросить нас о нашем образе жизни здесь, в нашем доме — употребление наркотиков, вечеринки, пьянство несовершеннолетних и то, что они называли дедовщиной, что серьезно оскорбляло Рэна. Когда Рэн рассказал нам, что ему сказали полицейские за несколько дней до полуночного визита Олдермена ко мне, я слишком хорошо понимал, что нам предстоит долгое время жить под микроскопом.

И дурачиться с Кэрри, пока все это происходит? Чтобы подвергнуть ее риску, если кто-то каким-то образом узнает ее или начнет задавать вопросы, придираясь к мелочам, которые не имели смысла…

Я не мог так поступить с ней. Я бы покончил с собой, если бы подверг ее опасности. Это просто не стоило того. Итак, я сделал то, о чем меня просил Олдермен, устроив нечто настолько отвратительное и ужасное, что Карина никогда меня не простит.

С точки зрения Кэрри, все выглядело совсем не так. Амалия была слишком готова отсосать мой член по-настоящему, но я напомнил ей о сделке и заплатил лишнюю сотню, чтобы та держала свои грязные маленькие ручонки при себе. Я все просчитал. Измерил углы обзора. Вычислил идеальное место и не сдвинулся ни на дюйм, как будто я был не более чем статистом в дерьмовом фильме ужасов. Я знал, что с того места, где девушка стояла у входа в обсерваторию, Карина увидит Амалию на коленях, отсасывающую мне. Я спустил штаны на бедра, оставив пояс на середине бедра, обнажив достаточно кожи, чтобы вся сцена выглядела правдоподобно.

Чего Кэрри не видела со своего наблюдательного пункта в дверном проеме, так это того, как жалко выглядел мой вялый член, висящий у меня между ног. И что Амалия не могла оглянуться на Кэрри, как должна была, за что я ей, бл*дь, заплатил, потому что ей было так трудно сдерживать смех.

— Боже, это так глупо. Она никогда не поверит, что я усердно двигаю головой, чувак. Все знают, что нужно заглотить член, а затем помассировать его языком…

Амалия действительно отсасывала мне однажды, на одной из самых первых вечеринок в Бунт-Хаусе. Я так напился, но вспомнил, как та проделывала этот трюк со мной, и подумал, что это действительно странный способ отсасывать. Она хотела, чтобы я трахнул ее после того, как не смог кончить ей в рот на вечеринке. И хотела, чтобы я трахнул ее в обсерватории. Как только наш маленький спектакль закончился, и Кэрри убежала, Амалия упала на задницу в приступе смеха.

— О боже, это было весело. Бедная маленькая идеальная Карина Мендоса. Теперь она не так совершенна, да? Эй, почему бы тебе не спуститься сюда и немного не поиграть? Действительно показать ей, кто здесь главный?

И я спустился. Присел рядом с ней, холодная ярость змеилась по моим венам, когда я схватил ее за подбородок и впился пальцами в ее щеки.

— Мне лучше никогда больше не слышать ее имени из твоих уст, сука.

Девушка надула губы. Все еще играя со мной. Все еще думая, что это игра.

— Или что?

— Или я отрежу твой гребаный язык и скормлю волкам.

Девушка услышала злобу в моем голосе, увидела ненависть в моих глазах и громко захныкала. В тот момент я ненавидел себя. И был так чертовски зол на себя, и на нее, и на дерьмовое положение, в которое себя поставил, что на самом деле хотел выместить свое разочарование на ней. Конечно, я этого не сделал. Я, конечно, кусок дерьма, но если и есть что-то, чего я не могу сделать, так это ударить девушку. Поэтому вылетел из обсерватории, сгорая изнутри.

Выражение лица Кэрри, когда она увидела меня…

Я мог бы прожить до ста лет и никогда не забыть выражение ее лица. Я вижу ее страдания в своих снах. Когда сейчас прохожу мимо нее по коридорам, держащую под руку Пресли, ее лицо такое пустое и отстраненное, в глазах едва мелькает узнавание, когда наши взгляды случайно встречаются, что странно вспоминать такую боль и шок на ее лице.

К ее чести, Кэрри быстро пришла в себя. Всего через несколько дней после инцидента в обсерватории я увидел, как она смеялась и шутила с Пресли в столовой. Ее смех был как удар под дых. Она казалась такой беззаботной и веселой, на самом деле счастливой, как будто полностью оправилась и уже двигалась дальше после того, как увидела меня с другой девушкой. Было больно слышать ее смех. Глупо, правда? Я просрал все доверие, которое построил с ней. По уважительной причине, но все же. Я причинил ей боль, знаю, что сделал это, черт возьми. И теперь, у меня хватает наглости расстраиваться, когда она оправилась от этой боли?

— Давай, придурок. Мы опоздаем. — Пакс толкает меня локтем в ребра.

— Мне нужно было найти свои очки.

— Не стоило беспокоиться.

— Они помогают мне лучше видеть.

— Они делают тебя похожим на придурка.

Уверен, что он прав, но к черту все это. Я выгляжу как придурок, но девушки все еще пялятся и шепчутся. Кэрри не делает ни того, ни другого, так что моя внешность не имеет значения.

Пакс придерживает для меня дверь и в буквальном смысле протягивает руку.

— Дай мне знать, если тебе понадобится помощь. Ну, ты знаешь. Если ты такой слепой.

Я подумываю о том, чтобы вывернуть ему руку, но в последнее время отношения между нами стали немного легче. Мы все еще ссоримся, как маленькие дети. Все еще скандалим и деремся, когда один из нас устал и срывается, но теперь между нами появилось своего рода согласие. Хрупкое понимание. Я бы предпочел не ссориться с ним сегодня.

Я все еще немного рычу, следуя за ним в академию.

— Гребаный английский. Мы должны просто выполнить все наши задания заранее и закончить блок пораньше. Становится все труднее и труднее не выбить дерьмо из этого ублюдка каждый раз, когда его вижу.

Ублюдок, о котором я говорю, конечно, Фитц. В тот момент, когда полицейские исчезли, маска ублюдка снова вернулась на место, скрывая его истинное лицо, и он снова стал нашим расслабленным, улыбающимся, слишком крутым профессором английского языка. Он никогда не упоминал о том, что угрожал нам. Он вообще не разговаривал со мной за пределами классной комнаты с того дня, как вышел из столовой. Однако мы знаем, что у него есть шкатулка с дарами Рэна с вечера вечеринки, и пока у него есть наркотики, тот все еще способен причинить нам огромное количество неприятностей, если захочет.

Пакс зловеще смеется.

— Я собираюсь навестить его в Маунтин-Лейкс. Я знаю, где он живет. Возможно, мы сможем вернуть нашу собственность.

Я уже думал об этом.

— Он слишком умен, чтобы держать ее у себя. Вероятно, он закопал шкатулку в лесу или что-то в этом роде.

Когда мы с Паксом приходим, Рэн уже в логове. Он именно там, где я и ожидал, развалился на кожаном диване, одетый во все черное. Он носит ту же одежду с самого Рождества — наказание за какое-то дурацкое пари, которое он заключил с Паксом, а затем проиграл. Он не побежал с нами этим утром. Я списал его плохое настроение на тот факт, что Мерси, с которой Рэн не разговаривал уже несколько месяцев, все больше и больше пытается с ним примириться. Она покинула Вульф-Холл в прошлом году, чтобы учиться в какой-то модной школе в Швейцарии, но я случайно узнал, что она хочет вернуться. Если Рэн узнал о планах своей сестры, то неудивительно, что он в таком кислом настроении. Парень, как обычно, лежит на диване, прикрыв глаза рукой, и он даже не хрюкает, когда Пакс тычет его в ребра, когда мы проходим мимо.

— Ублюдок, — рычит он.

— Придурок, — отстреливается Пакс.

Я сажусь под окном, и Пакс присоединяется ко мне. Прошло много времени с тех пор, как он сидел в одиночестве за старым викторианским письменным столом, который любил. Иногда мне кажется, что он сидит рядом со мной только для того, чтобы досадить мне до чертиков. В основном, я думаю, он просто доволен тем, что сидит рядом с другом. Не то чтобы он когда-нибудь признался бы в этом.

Я хватаю блокнот и ноутбук, вытаскиваю их из сумки.

— Так, так, так. И что это тут у нас?

Поднимаю глаза, не особо интересуясь тем, что привлекло внимание Пакса, но затем вижу, что Кэрри идет к нам, ее глаза уже прикованы к уродливому цветастому дивану, на котором она обычно сидит. Девушка выглядит чертовски красивой. Ее волосы представляют собой путаницу локонов, свободно спадающих на лицо. Как обычно, на ее лице лишь намек на тушь и блеск для губ. Ее кожа безупречна, бледна и совершенна, как алебастр. Мои руки горят при воспоминании о том, какой на ощупь была эта кожа — прохладная и мягкая, как шелк. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда я понял, что она надела одну из своих футболок НАСА под ярко-желтой курткой-бомбером. Она не носила их с той ночи, когда застала меня с Амалией. И Кэрри не возвращалась в обсерваторию. Иногда я заглядываю в регистрационный лист, и ее имя никогда не украшает его страницы.

Я сожалею об этом. Нужно было разбить ей сердце, но следовало выбрать другое место для выполнения этой задачи. Я знал, что делаю и специально выбрал обсерваторию, потому что это было наше место, и мы так много разделили там. Знал, что из-за этого будет гораздо больнее. Но забыл, что до того, как обсерватория стала нашим местом, это был ее дом. В ту июльскую ночь она потеряла больше, чем я. Она потеряла свою страсть к астрономии. Я украл ее гребаные звезды.

— Боже, чего бы я только не отдал, чтобы эти губы обхватили мой член, — стонет Пакс.

Мне хочется убить его. Сжимаю руку в кулак, готовый замахнуться, но затем я вижу девушку позади Кэрри — симпатичную маленькую блондинку с огромными глазами лани и настороженным выражением лица — и понимаю, что Пакс говорит не о моей девушке. Он говорит об этом новом существе.

Пакс, будучи Паксом, выставляет ногу, когда Кэрри и эта девушка проходят мимо, и Кэрри делает что-то, что шокирует меня до чертиков. Она пинает ногу Пакса в сторону, оскалив на него зубы.

«Вау! Похоже в девушке проснулся огонь».

Как только они прошли мимо нас, Пакс достает свой телефон и открывает студенческий портал Вульф-Холла.

— Твою ж мать... Как, черт возьми, эта штука работает? Эй, ты когда-нибудь этим пользовался? — Он показывает мне экран своего телефона, на котором отображается вход на сайт.

— Номер студенческого билета — имя пользователя. Твой... э-э-э, просто отдай его мне. — Я вставляю свои учетные данные в его телефон, не заботясь о том, что этот ублюдок может покопаться в моем дерьме и возвращаю ему телефон. — А теперь оставь меня в покое. У меня начинает болеть голова.

— Господи. Мы не женаты. Я не пытаюсь тебя трахнуть.

Я корчу ему гримасу, а затем закрываю глаза. Мне приходится. Потому что не доверяю себе, чтобы не пялиться на Кэрри.

— Что ты вообще делаешь?

— На странице новостей есть профили новеньких, — объясняет он. — Хм. Элоди Стиллуотер. Армейское отродье. Господи Иисусе, посмотри на фото. — Он толкает меня, пытаясь сунуть телефон, но я не открываю глаза, тяжело вздыхая. — Ладно, ублюдок. Ты кое-что упускаешь. Она сейчас расспрашивает о нас твою бывшую. Видел бы ты выражение ее лица. Щеки адски красные.

У меня болит в груди.

— Она не моя бывшая.

— Как скажешь. — Пакс зевает. — Пошел ты, скучный кусок дерьма. Я собираюсь пойти туда и трахнуться с ней.

Мои глаза распахиваются.

— Не надо! — Но уже слишком поздно. Он уже на ногах и направляется через комнату. — Ублюдок!

— …вводишь прелестную маленькую Элоди Стиллуотер в курс дела? — Он уже начал с ней разговаривать. Слишком поздно хватать его за шиворот и заставлять вернуться на нашу сторону комнаты.

Новенькая смотрит на Пакса, как на привидение. Карина, с другой стороны, смотрит на него с лицом, полным необузданной ненависти.

— Отвали на хрен, Пакс.

Это должно прекратиться, прямо здесь и сейчас. Если она выведет его из себя, Пакс, скорее всего, скажет что-то, чего не должен говорить. Я со стоном поднимаюсь на ноги. Черт знает, что собираюсь сказать. Но я слечу с катушек, если Пакс расстроит Кэрри. Полагаю, пришло время надеть свою маску.

— Извините, дамы. Пакс не знает, как вести себя рядом с такими красавицами. Этим утром он выпил слишком много кофе, так что вы должны понять, он немного не в себе.

Ненависть на лице Кэрри усиливается. Она смотрит направо, сосредоточившись на одной из книжных полок. Я больной, тупой ублюдок. Теперь, когда я здесь и разговариваю с ней впервые за долгое время, то не могу смириться с тем, что девушка не смотрит на меня. Я симулирую вежливый голос и прочищаю горло.

— Кэрри? Ты разве не собираешься познакомить нас со своей новой подругой?

Она не смотрит на меня. Вместо этого встревает новая девушка с надменным тоном в голосе, который действительно раздражает.

— Ты уже знаешь, кто я. Вульф-Холл не очень большое место. К тому же он только что назвал меня по имени. — Она бросает взгляд на Пакса. — Я Элоди Стиллуотер. Перевелась из Тель-Авива. Отец — военный. Мама умерла. Я увлекаюсь живописью, музыкой и фотографией. Есть аллергия на ананасы. Я единственный ребенок в семье. Ужасно боюсь грозы и обожаю блошиные рынки. Как-то так. Этой информации достаточно?

Ладно. Могу с уверенностью сказать, что мне это не нравится. Ни капельки.

Я одариваю ее совершенной улыбкой.

— Рад познакомиться с тобой, Элоди Стиллуотер. Всегда приятно завести нового друга. Может быть, ты захочешь как-нибудь заглянуть в наш дом? Мы будем рады оказать тебе свое гостеприимство.

Не успеваю я произнести эти слова, как Карина снова смотрит на меня, полная шока.

— Она не может!

Однако это не самое удивительное, что происходит. В то же время Рэн кричит за моей спиной:

— Этому не бывать, Дэш.

Я понятия не имел, что Рэн вообще проснулся, не говоря уже о том, чтобы проснуться и обратить внимание на то, что здесь говорят.

Кэрри смотрит на меня своими красивыми карими глазами и земля уходит из-под моих гребаных ног. На одно мгновение мне кажется, что я держу ее в своих объятиях и вот-вот в первый раз погружу в нее свой член.

— Ты же знаешь, что у нее будут неприятности, если Харкорт узнает, — шепчет она.

Джейкоби следует за этим с рычанием:

— Она не приглашена.

Я сейчас очень сильно напрягаюсь, но меня завораживает то, как Кэрри смотрит на меня, как будто я пытаюсь приударить за этой новой блондинкой, сидящей рядом с ней. Разве она меня не знает? Неужели я так сильно с ней облажался, что она не может почувствовать, как сильно я хочу ее с расстояния в три фута? Драматично вздыхаю, как будто мне действительно не наплевать, что эта новенькая не будет болтаться в доме в ближайшее время.

— Не волнуйся, Стиллуотер. Джейкоби меняет свое мнение, как меняет носки. Разумеется, исключая его нынешнее состояние одежды. Обычно он очень часто меняет носки. Думаю, что это то, что мне нравится в нем больше всего.

— Ну ладно, класс! Усаживайтесь! Шевелись, шевелись, шевелись!

Звук голоса Фитца из передней части класса возвращает меня к реальности. Пакс сердито смотрит на мужчину, возвращаясь к нашему месту под окном. Требуется колоссальное усилие, чтобы заставить себя отвернуться от Карины и последовать за ним.

Остальная часть урока тянется бесконечно.

Фитц отчитывает Рэна за то, что он превратил наше последнее задание в повод написать викторианское порно. Дамиана и Рэн ругаются через комнату. Фитц наблюдает за всем этим, как будто он просто обычный учитель английского, а не злобный мудак со склонностью к шантажу. И все это время я сосредотачиваюсь на своем дыхании, только на своем дыхании, следя за тем, как воздух входит и выходит из моих легких, и стараюсь не выскочить из комнаты.

ГЛАВА 36

КЭРРИ

Мне нравится эта новенькая.

Элоди умна и круто одевается. Она слушает, когда люди говорят, и вступает в разговор, вместо того чтобы просто ждать своей очереди, чтобы что-то сказать. Я вижу академию ее глазами, и это место превращается из темной адской дыры, полной болезненных воспоминаний, в фантастическую готическую сказку, полную скрытых проходов и секретов. Она испытывает благоговейный трепет каждый раз, когда видит что-то новое, и я снова начинаю ценить свое окружение. Раньше я думала об этом месте как о своем доме, святилище, но в последнее время отношусь к нему как к тюрьме. Я отсчитывала дни, ожидая момента выбраться отсюда, но с новым приливом энергии, который вносит Элоди (или Эль, как я начала ее называть), понимаю, что мои оставшиеся месяцы в академии могут быть терпимыми.

Пресли по уши увязла в каких-то дополнительных зачетах, чтобы повысить свои баллы для поступления в колледж, а это значит, что она очень занята. Вот уже несколько месяцев. Оказывается, присутствие Элоди — это именно то, что мне было нужно. Есть только одна проблема.

И эта проблема — Рэн Джейкоби.

Он смотрит на Элоди, как лев смотрит на мышь, прежде чем наброситься, но я не позволю этому ублюдку наброситься на эту бедную девочку. Я уже предостерегаю ее от него. Не то чтобы это приносило много пользы, конечно. Я замечаю, как Элоди смотрит на него. Это не совсем то же самое, что любой из взглядов, которые Мара посылала в сторону Рэна, но я вижу влюбленность в ее глазах. Вижу, что происходит, и мне хочется кричать. Встряхнуть ее. Предупредить, чтобы она бежала от него как можно дальше и как можно быстрее. Я так много могу ей рассказать. В конце концов многие люди предупреждали меня держаться подальше от Дэша. И послушала ли я кого-нибудь из них? Нет, черт возьми. Я должна была сама понять эту ошибку — ошибку, которую никогда не повторю. Какая-то часть меня считает, что Эль тоже должна усвоить свой урок. Но потом вспоминаю, как плохо становится, когда люди влюбляются в Рэна Джейкоби, и делаю разворот на сто восемьдесят градусов.

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы эта бедная девочка не пострадала от Рэна. Это может быть не так уж много, но будет иметь значение. Если смогу спасти кого-то от боли, которую я испытала из-за Дэша, даже если это означает переосмысление прошлого и открытие старых ран в процессе, то так тому и быть. Это цена, которую я с радостью заплачу.

ГЛАВА 37

ДЭШ

Это была идея Пакса. Вместо того чтобы каждый день бегать по одному и тому же маршруту, он потребовал, чтобы по выходным мы бегали по разным дорогам, чтобы разрушить монотонность. Мы встаем на рассвете, стуча зубами от холода, и Пакс везет нас на площадку для кемпинга на другой стороне горного хребта Салливан. Мы втроем мчимся друг за другом по рыхлой каменистой тропе, наше дыхание образует облака пара в лучах раннего утреннего солнца, и на этот раз все кажется нормальным.

Пакс пихает Рэна. Рэн толкает меня. Я отпихиваю их обоих и несусь мимо, вверх по холму, наслаждаясь ощущением горящих легких и ноющих мышц, когда оставляю их обоих позади. Первые десять минут пробежки у меня стучит в голове, но мое псевдо-похмелье испаряется, когда кровь начинает быстрее течь по венам. В любом случае, это было не настоящее похмелье. Я накурился с Рэном прошлой ночью, но травка не заставляет меня чувствовать себя таким же больным, как алкоголь. Было приятно расслабиться на диване с другом и поболтать. Такое чувство, что мы очень давно этого не делали, и воссоединение было приятным.

Однако было несколько откровений. Рэн отдал свое время на яхте отца на Корсике Паксу в обмен на право на Элоди Стиллуотер. Оказывается, он запал на новую девушку. Типа, одержим ею. Он отрицал это, как я и предполагал, но мы прожили с этим парнем под одной крышей много лет. Я знаю его. И надеялся, что он может открыться и сказать мне, что у него есть чувства к блондинке, но нет, это было бы слишком легко для ублюдка. Он сменил тему и велел мне держаться подальше от Кэрри, иначе я рискую получить по яйцам.

Этот совет, исходящий от него, вызвал у меня желание пробить дыру в стене, но я сохранил хладнокровие. В какой-то момент Рэн просто открыто признал тот факт, что я встречался с Кэрри. Я даже не знаю, когда это случилось. Фейерверков не было. Никакой реакции с его стороны. Мои краткие отношения с ней — это просто обычное, ничем не примечательное знание в Бунт-Хаусе, и это, друзья мои… Это настоящий отстой. После всей той тяжелой работы, которую я проделал, чтобы скрыть то, что происходило между мной и Кэрри, мы оба так сильно беспокоились о том, что произойдет, если Рэн или Пакс узнают... меня до чертиков раздражает, что ни одного из парней, похоже, не волнует, что я трахался с ней в прошлом году. Все эти встречи украдкой, упущенный сон, ложь, притворство, скрывание… Все это было напрасно.

Я не вымещал ничего из этого на Рэне прошлой ночью. Я вроде как надеялся, что он откроется мне — спросил его, экспериментировал ли он когда-нибудь с парнями в сексе, любопытствуя, признается ли он, наконец, в том, что спал с Фитцем, но он оставался удручающе неопределенным. Похоже, Рэн все еще не готов признаться в этом конкретном беспорядке, хотя это уже древняя история.

Я первый достиг вершины горы Салливан. Опередил Пакса и Рэна на тридцать секунд, и убедился, что втираю соль в их раны на всем пути вниз с горы. И даже когда мы пользуемся душевым блоком на турбазе и возвращаемся в Маунтин-Лейкс, я все еще подкалываю их, когда мы проезжаем мимо закусочной «Вопящий Бин», и я вижу потрепанный старый «Понтиак Файрберд» Карины, припаркованный на стоянке перед домом.

— Эй. — Я тыкаю Пакса в плечо. — Давай позавтракаем.

Пакс хмурится.

— Я не завтракаю.

— Я знаю, что ты не завтракаешь, чувак, но мы с Рэном не вампиры, как ты. Нам нужно потреблять твердую пищу. Не каждый может выжить на крови невинных девственниц. Ты можешь выпить кофе или что-нибудь в этом роде.

Он продолжает вести машину, упрямо сжав челюсти.

— Клянусь, если ты не заедешь на эту стоянку…

— Сделай это, Дэвис, — приказывает Рэн. — Нам всем не помешает немного кофеина.

Пакс может выступить против одного из нас, но не против обоих одновременно. Это негласное правило. Он недовольно ворчит, сворачивая на стоянку закусочной, убедившись, что подъезжает к огромной куче мокрых, гниющих листьев с моей стороны машины.

Я фыркаю в нос.

— Детский сад.

— Тупица, — парирует он, тыча пальцем в черный «Понтиак Файрберд» через три машины.

Я перепрыгиваю через кучу листьев, самодовольно ухмыляясь Паксу, который пихает меня, когда мы направляемся внутрь. В заведении довольно тихо. Сейчас половина десятого утра субботы, так что по-настоящему ранняя толпа уже разошлась, а обедающая толпа еще не скоро прибудет. Легко найти Карину, сидящую в кабинке, спрятанной в углу.

Парень в сером жилете приветствует нас, уже вытаскивая блокнот.

— Доброе утро, ребята. Вам здесь или с собой?

— Столик на троих, пожалуйста, — говорю ему.

Рэн, похоже, мысленно ликует, потому что новенькая тоже здесь с Кэрри. Обе девушки увидели нас. Скорее всего. Иначе с чего бы им сползать на своих местах?

— Боже, я такой идиот, — ворчит Пакс. — Вычеркните это. Вы, двое, гребаные идиоты. Я должен был догадаться, что что-то не так, когда ты захотел позавтракать. — Он обвиняюще тычет пальцем в грудь Рэна.

— Что? Мне захотелось яичницы.

— Да ну, мне нужен гребаный мешок для рвоты. Знаешь, один из тех, что находится на спинках сидений в самолетах. Думаешь, у них здесь есть такие? — Он уходит в сторону туалета.

— Сюда, пожалуйста, джентльмены, — говорит наш официант, широко улыбаясь и протягивая руку, ведя нас к кабинке в передней части кафе, прямо у окна. Рэн следует за ним, но я... я не знаю, что на меня нашло. Мне нужно быть ближе к Кэрри. Я плыву к ее кабинке, не в силах остановиться.

— Ха! — Она качает головой, глядя в потолок. — Романтичное? Да. Думаю, это можно назвать и так. Он был очарователен и вежлив. Настоящий джентльмен. Относился ко мне с уважением. Пригласил на ужин, напоил вином и накормил изысканными блюдами. Он заставил меня почувствовать себя такой особенной, что я размечталась, будто была единственной девушкой, которая его когда-либо интересовала. И этот чертов акцент. Он пролез мне под кожу, Элли. Клянусь, я всегда гордилась тем, что умнее тех глупых девчонок, которые ведутся на красивых парней с несколькими дрянными способами подката. Я должна была это предвидеть. Должна была раскусить его за милю, но он совершенно ослепил меня.

Карина вздыхает.

— Я хранила себя. Раньше я даже не позволяла парню задеть мою гребаную коленную чашечку указательным пальцем. Я была девственницей. И я говорю о реальной девственнице. Никакого опыта вообще. А потом, тихо и спокойно, появляется Лорд Дэшил Ловетт Четвертый со своим гребаным фамильным титулом, манерами и грацией, смотрит мне прямо в глаза и говорит, что любит меня, и я просто...

«Какого… хрена?»

— Я просто раздвинула свои чертовы ноги для него, как будто это ничего не значило. Через два дня он попросил меня встретиться с ним в обсерватории после обеда. Я так радовалась тому, что увижу его, поцелую, скажу ему, что потеряла голову от любви к нему... и вот я захожу, и нахожу Амалию Гиббонс на коленях с его членом во рту.

Полагаю, это одна из версий событий. Отредактированная. Немного приукрашенная. Отдаю должное ее гиперболам и метафорам. Я обидел ее так сильно, что она заслуживает того, чтобы звучать как стерва. Я мудак. Но почему Карина преуменьшает количество времени, которое мы провели вместе? Она сжала два месяца, которые мы провели вместе, в два дня.

Сидя напротив Карины, Элоди издает испуганный звук. Кэрри продолжает свой рассказ. Она плачет, что в какой-то момент заставило бы мой член затвердеть. Уже нет. Такое чувство, будто мне выстрелили в грудь. Жаль, что я не могу вернуть все это обратно. Лучше бы я никогда не слушал Олдермена. В «Косгроув» этот человек был таким разумным, но, видя, как плачет Кэрри, я начинаю думать, что был гребаным идиотом, позволив ему забраться в мою голову.

— И знаешь, что самое худшее? — Кэрри смахивает слезы. — Хуже всего было то, что ему было все равно. Он ничуть не смутился. Не пытался оттолкнуть ее от себя, не подтягивал штаны и не бросился за мной. Он увидел меня, стоящую в дверном проеме, увидел боль и шок в моих глазах... и он, черт возьми, рассмеялся. Он сказал… — Она прочищает горло. — Он сказал: «Похоже, я допустил ошибку в расписании. Можешь вернуться через час? К тому времени я должен быть готов ко второму раунду».

— Вау. Какой невероятный мудак.

Я киваю, потирая челюсть. Не могу не согласиться. Элоди и Карина продолжают разговаривать, а я продолжаю подслушивать. И держу язык за зубами, пока новенькая не заявляет, что меня, вероятно, настигнет карма и сделает меня бесплодным. И вот тогда приходит время положить этому конец.

— Боже. Очень надеюсь, что нет.

Девочки поднимают глаза и видят меня. Ужас и смущение вступают в борьбу на прекрасном лице Кэрри. Она должна знать, что я слышал этот интересный маленький взгляд на нашу историю любви. Неужели она ждет, что я сейчас поправлю ее перед ее новой маленькой подругой? Насколько она будет раздавлена, если я скажу Элоди, что это Кэрри преследовала меня? Что она на самом деле не сказала мне, что была девственницей, прежде чем мы переспали в первый раз? Или что после этого мы трахались тысячу раз и были совершенно счастливы вместе, прежде чем я, по общему признанию, разбил ее сердце на куски.

Я сую зубочистку в рот, ухмыляясь им.

Маленькая блондинка смотрит на меня так, словно рядом с их столиком только что открылся портал в ад, и я вышел из него.

— Не мог бы ты отвалить на хрен, — огрызается она. — Это частный разговор. Тебе не рады за этим столом.

Я не могу удержаться от смеха. Ей-богу, она дерзкая штучка. Теперь я понимаю, почему Рэн так увлечен ею.

— Прости, mon amour. Я там, за стойкой, занимался своими делами. В чем же это моя вина, если ты говоришь достаточно громко, чтобы разбудить мертвеца и подарить ему стояк? Я услышал что-то об Амалии Гиббонс, стоящей на коленях с чьим-то членом во рту, и потерял всякое чувство приличия. А потом… — Я чувствую тошноту в животе. Нужно держать свой гребаный рот на замке, но не могу. Будет лучше, если Кэрри продолжит ненавидеть меня. Я продолжаю смотреть на мокрые дорожки ее слез, которые образовались там, где они текли по ее щекам, и не могу этого вынести. Лучше, чтобы она немного поплакала из-за меня сейчас, чем намного больше, если ее прошлое настигнет ее. Лучше, если она действительно, по-настоящему будет презирать меня. — ...а потом я вспомнил, что Амалия Гиббонс стояла на коленях передо мной, и это мой член был у нее во рту, и все стало очень горячо. Потому что это было действительно веселое время. Очень веселое. Но мне грустно, что ты больше не хочешь играть со мной, Кэрри. Наверное, мне следовало извиниться или что-то в этом роде. Но лучше поздно, чем никогда, верно?

Следующие несколько минут проходят как в тумане. Приходит официантка с очень плохим отношением и ругается на меня. Я огрызаюсь в ответ, играя с ней, просто чтобы доказать, какой я настоящий придурок, и все это время я смотрю на Карину. Я вспоминаю ее в обсерватории, лежащую на спине на куче толстых одеял, смотрящую в ночное небо с морем звезд, отражающихся в ее глазах.

Примерно в этот момент я понимаю, как мало меня волнует, буду ли я жить или умру.

Официантка прогоняет меня, и я с радостью ухожу. В тот момент, когда выхожу на пронизывающий холод, я делаю серию неровных глотков воздуха, не в силах отдышаться. Затем передо мной появляется Пакс и предлагает мне сигарету. У него уже есть одна, только что зажженная, судя по виду. Он затягивается ею, щурясь на вдохе.

Обычно я не курю сигареты. Иногда, когда выпиваю, может быть, но никогда в девять тридцать утра после гребаной пробежки. Хотя у меня такое чувство, будто я только что выпил литр кислоты. Какого черта? Беру одну из сигарет и закуриваю, используя зажигалку Пакса. Мы оба молча стоим, прислонившись к кирпичной стене, и затягиваемся дымом. Вскоре после этого появляется Рэн, доставая свою собственную пачку сигарет.

Никто ничего не говорит.

Мы просто стоим там, холод покусывает наши руки, а дым обжигает наши легкие.

ГЛАВА 38

ДЭШ

Ловетт Истейт

<dukedashiell@lovettestates.com>

Чт. 20:31

Ответ на: lorddashiell@lovettestates.com

Кому: Дэшил Ловетт

<dlovett@wolfhallacademy.edu>

Дэшил,

Ежегодный сбор средств Фонда Ловетта для женщин, подвергшихся насилию, состоится в следующую пятницу в отеле «Вайсрой» в Бостоне. Твое присутствие обязательно. Ровно в 7 вечера.

И ради Бога, НАДЕНЬ СМОКИНГ.

ГЛАВА 39

КЭРРИ

Неделя пролетает как в тумане. Среда наступает раньше, чем я успеваю это осознать, и все снова начинает казаться нормальным. Что-то в этом роде. Эль, кажется, прекрасно вписывается в Вульф-Холле. Она легко заводит друзей. К сожалению, в академии есть несколько придурков, которые по каким-то своим причинам не так приветливы, как следовало бы.

Ее комната разгромлена. Многие ее вещи уничтожены, и кто-то пронзил ее кровать охотничьим ножом. Никогда бы не подумала, что студенты академии склонны к драме. Дамиана Лозано смеется, когда слышит, как я разговариваю с Пресли в холле о нанесенном ущербе и подозрениях по поводу того, кто совершил акт вандализма. Дэми гоняется за Рэном — когда, черт возьми, за ним никто не гоняется — и ей не нравится, что Рэн больше интересуется новой девушкой. Вполне логично, что она будет действовать, но все это более чем жалко.

Элоди спокойно относится к ревности Дэми, а это больше, чем я могла бы сделать.

Я выполняю свои задания.

Тусуюсь с девчонками.

И изо всех сил стараюсь быть занятой и не думать о Дэше.

В понедельник, на следующей неделе, я выбегаю из «Вопящего Бина» с рогаликом во рту, пытаясь вытащить ключи из кармана, когда это происходит:

— Вау! Стой, стой, стой! Боже мой!

Кто-то сталкивается со мной, выбивая у меня из рук и сотовый телефон, и кофе. Я смотрю в лицо незнакомца широко раскрытыми глазами, рогалик все еще зажат у меня во рту, и все, что я могу сделать, это моргнуть. Телефон отлетел через парковку. Мой кофе теперь превратился в лужу под названием озеро Робуста у моих ног.

Парень, который столкнулся со мной, все еще согнут, его рука комично вытянута, одна нога оторвана от земли — неподвижный кадр человека, который бросился, чтобы попытаться схватить кофе и телефон, и упустил и то, и другое.

Он съеживается.

— Боже. Мне жаль. Все плохо, да?

Я вынимаю рогалик изо рта.

— О, все в порядке. Ничего страшного. Я просто…

Я иду за телефоном, но парень протягивает руку.

— Дай я.

Он переворачивает его, чтобы посмотреть, цел ли экран.

— Никаких трещин. Слава богу. Мне нужно принести тебе еще кофе, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Прости. Сегодня утром я не в себе. Я не должен... — Он смеется, качая головой. — Я даже не должен сейчас садиться за руль. У меня куча заданий, и я не спал… — Его глаза расширяются. Он снова качает головой, нервно смеясь.

С внезапной, пугающей ясностью, как будто над моей головой загорелась лампочка, я осознаю, что этот парень с непослушными, темными, густыми волосами, теплыми карими глазами и едва заметной щетиной чертовски горяч.

— В данный момент я в основном больше кофеин, чем человек, — говорит парень, потирая затылок одной рукой. — Эй, какой у тебя был кофе? Серьезно. Давай я принесу тебе еще.

— О, все в порядке. Правда. Ничего страшного. Мне нужно возвращаться в школу, так что…

Он впервые смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и его рот открывается.

— О, Господи. Ты реально хорошенькая.

Жар, исходящий от моих щек, мог бы подпитывать тепловую электростанцию.

— Вау. Обычно парни... не говорят подобные вещи девушке в лицо.

Он поднимает брови.

— Не говорят? — В его голосе звучит удивление.

Я отрицательно качаю головой.

— Черт. — Съежившись, незнакомец трет лицо одной рукой. Когда опускает руку, он сам немного краснеет. — Ну что ж. Прошу прощения за это, — неловко говорит парень. — Я пойду и принесу тебе еще кофе. Пожалуйста, подожди здесь. Я не задержусь ни на секунду, клянусь.

— Ладно. — Я действительно опоздаю на занятия, если сейчас же не отправлюсь в академию, но в этом парне есть что-то такое серьезное и чертовски милое, что я думаю, что смертельно раню его, если скажу «нет».

Он улыбается самой широкой улыбкой, которую я когда-либо видела.

— Отлично. Только... просто ... — Он протягивает руки. — Просто останься.

Я смеюсь.

— Останусь. Обещаю.

В ту же секунду, как парень оказывается внутри, я хочу сбежать. Мой «Файрберд» прямо там, и я никогда раньше не опаздывала на занятия. Никогда за все годы в Вульф-Холле. И не хочу начинать сейчас. Но я обещала. Но не должна была обещать.

Утро сегодня теплее обычного — по крайней мере, на земле нет льда — но все равно достаточно свежо, чтобы я переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться, пока жду возвращения этого таинственного незнакомца. Я съедаю свой рогалик в рекордно короткие сроки, просто чтобы избавиться от этой проклятой штуки. Этот парень ходит дольше, чем обещал. Прошло почти десять минут, прежде чем он поспешно выходит из закусочной с четырьмя чашками кофе на вынос, опасно балансирующими в его руках.

Он выглядит немного застенчивым, когда приближается.

— Итак, я забыл уточнить какой у тебя был кофе. У меня тут двойной капучино. Латте. Пряный тыквенный… с пенкой… Не знаю. Некоторым девушкам нравится это дерьмо. И э-э-э... Думаю, что на самом деле это какой-то чай. Горячий чай с медом и лимоном.

Парень так рассеян и нервозен, что мне его становится жалко. Его глаза, очень близкие по цвету к моим, теперь, когда я смотрю на них, замечаю какие они яркие и острые.

— Я возьму капучино, — говорю ему, улыбаясь.

Я ухитряюсь взять свой кофе так, чтобы оставшиеся напитки не оказались на земле. Парень ставит остальные три чашки на низкую стену у входа в закусочную и выбирает ту, что ближе к нему.

Делает глоток и морщится.

— Фу. О боже, нет. Тыквенные специи — это... ух! — Он высовывает язык, хватает одну из других чашек и пьет из нее, вздыхая с облегчением. — Боже, это было чертовски отвратительно. Как люди могут это пить?

Я стараюсь не слишком улыбаться.

— Это напиток делит на два лагеря. Я сама являюсь членом клуба «Тыквенные специи — дело рук дьявола».

— Я могу заполнить заявление? Это дерьмо было отвратительным. — Он вздрагивает. — О боже мой. Я не представился. Я Андре, парень, который сломал тебе три ребра, потому что не смотрел, куда шел.

— Карина. Вообще-то, Кэрри. Приятно познакомиться. И не беспокойся о ребрах. Они в полном порядке. — Я проверяю свой телефон, морщась, когда вижу время. Уже почти восемь. — Мне очень жаль, но мне действительно нужно идти…

— Подожди, стой, — говорит Андре и снова нервно смеется. — Послушай, ты ведь ходишь в ту причудливую школу, верно? Ту, что на вершине горы?

Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то называл академию причудливой, но полагаю, что для постороннего Вульф-Холл может показаться таким.

— Откуда ты знаешь?

— Здесь живет мой двоюродный брат. Я все время приезжаю в Маунтин-Лейкс и никогда не видел тебя поблизости. Почти уверен, что запомнил бы тебя. Так что, вот. Вполне логично, что тебя заперли там, на холме.

— Значит... ты не ходишь здесь в школу? В Маунтин-Лейкс? — Я не знаю почему, но я немного разочарована этим.

— Нет. Я учусь в колледже Олбани.

Вау. Парень из колледжа. Мило.

— Слушай. Знаю, что тебе пора идти, но… Я здесь учусь, здесь легче сосредоточиться, но... боже, я заговариваюсь. Не хочешь перекусить со мной в эти выходные? В частности, не хотела бы ты пойти со мной на свидание? Я все еще чувствую себя плохо из-за того, что врезался в тебя, и мы уже обсуждали тот факт, что я думаю, что ты действительно красивая, так что…

Я изумленно смотрю на него.

— Э-э-э...Свидание? Что ж… — Лицо Дэша всплывает в моем мозгу, и тошнота подступает к животу. Почему, черт возьми, я чувствую, что делаю что-то не так? Я чувствую, что обманываю его или в каком-то роде предаю его доверие. Но это он предал мое. Сжег его дотла. И знаете, что? Это было восемь гребаных месяцев назад.

Я принимаю решение.

— Знаешь, конечно. Свидание звучит потрясающе. Спасибо.

Андре сияет. Он засовывает руку в карман своего толстого красного пуховика и достает салфетку из закусочной. На ней уже есть куча аккуратных надписей, за которыми следует номер телефона. — Я надеялся, что ты согласишься. — Парень выглядит смущенным. — Вот почему я так долго там сидел. Они не могли найти ручку.

Смеясь, я забираю у него салфетку. Он надувает щеки, оглядываясь по сторонам.

— Надо проверить кусты. Убедиться, что никто из моих друзей не видит, как я выставляю себя дураком, — говорит он.

— Ты не выставляешь себя дураком.

— Нет?

Я качаю головой.

— Честное слово.

— Лучшая новость за весь день, — говорит он. — Ладно. Иди, если не хочешь опоздать.

Я отступаю от него, засовывая салфетку в карман. Парень наблюдает за мной, потягивая свой латте, пока я сажусь в «Файрберд» и завожу двигатель. Останавливаюсь у выезда со стоянки и опускаю стекло.

— Эй, Андре?

Его глаза загораются.

— Да?

— Больше никакого кофе, ладно?

Он усмехается.

— Нет, мэм. Честное скаутское. Больше никакого кофе.

ГЛАВА 40

КЭРРИ

Я иду на свидание с Андре. На следующий вечер снова иду на второе свидание с Андре. Он милый и забавный. И когда наклоняется и целует меня, мне не кажется, что наступил конец света. И не кажется, что мир вокруг нас горит, и, полагаю, это хорошо. Я чувствую себя в безопасности, когда его губы встречаются с моими, а безопасности я не чувствовала так долго, сколько себя помню. У безопасности есть свои достоинства. Это означает, что я не чувствую, что меня в любую секунду могут подвести. У Андре также нет двух враждебных, очень агрессивных лучших друзей, которые очень хотят превратить мою жизнь в ад, что говорит в его пользу.

На нашем третьем свидании парень приглашает меня на вечеринку, которую устраивает друг его брата, и я принимаю приглашение. Неделя тянется медленно, и все начинают говорить о том, что парни из Бунт-Хауса направляются в Бостон на какой-то благотворительный бал, который устраивает отец Дэшила. Я знаю, что та вечеринка у парня из «Эдмондсона» была случайностью — Дэш ни за что не появился бы на вечеринке, которую устраивает какой-то футболист из колледжа — но просто знать, что их не будет в городе в ночь вечеринки — это облегчение. Не будет никаких сюрпризов, если они втроем окажутся в ста шестидесяти милях отсюда, в другом городе.

Сначала Эль не хочет идти на вечеринку. Прес настроена двойственно, потому что, очевидно, Пакса там не будет. Нужно немного потрудиться, чтобы уговорить обеих девушек согласиться поехать. Довольно скоро мы оказываемся на вечеринке у друга Андре, и я чувствую себя... хорошо. Безмятежно. Это то, что должна чувствовать обычная девушка, посещающая обычную вечеринку с обычным парнем, который ей нравится.

Мы с девочками подправляем макияж в ванной, и я, наконец, признаюсь Элоди и Прес об Андре. Они обе так счастливы за меня, я уверена, втайне испытывают облегчение, что я наконец-то справляюсь с Дэшем. Знаю, что в последнее время со мной не так уж весело. Я плакала перед Элоди в «Вопящем Бине», когда Дэш появился из ниоткуда, как черт из табакерки. Эта меланхолия, которую я таскала с собой, как чемодан, набитый кирпичами, была обузой не только для меня, но и для моих друзей. Они никогда бы не признались, потому что слишком вежливы для этого, но, вероятно, для них было адом иметь дело с моими эмоциями.

Андре представляет собой новую главу в моей жизни. Новое начало и новый взгляд на вещи. Он симпатичный. Умный. Несложный. Я могу представить себе будущее с ним, в то время как будущее с Дэшем всегда выглядело в лучшем случае мрачным. Его титул. Его семья. Его деньги. Его друзья. На нашем пути было так много препятствий. С Андре нет никаких помех.

Я осторожно расспрашиваю Элоди, пока мы в ванной, о том напряжении, которое все еще растет между ней и Рэном, но она отказывается говорить. Я вижу все признаки. Знаю, как выглядит отрицание, когда вижу девушку, влюбленную в парня из Бунт-Хауса — я видела это в зеркале каждый чертов день — и теперь я ничего не могу сделать, чтобы спасти ее.

Андре появляется в одиннадцать. Я выпила всего два пива, так что полностью контролирую себя. Элоди и Прес прогоняют меня, говоря, чтобы я пошла и поговорила с красивым мальчиком, улыбающимся мне с другого конца комнаты, и мне не нужно повторять дважды.

Он приветствует меня, притягивая к себе и глубоко целуя — чего Дэш никогда бы не сделал — и в его объятиях чувствуется тепло. Обычное дело. Когда мы наконец отстраняемся, он держит меня на расстоянии вытянутых рук и смеется.

— Вау. Вельветовый комбинезон. Фиолетовый вельветовый комбинезон. И трилистник. Отличный наряд, красотка.

Красотка? Ну, разве это не кажется теплым и пушистым? Даже его ласковые слова прекрасно вписываются. Они безобидны. Удобны. Это как надеть поношенный любимый свитер. Прозвища Дэша для меня были как обтягивающее, облегающее шелковое платье — хорошо примерить, но они никогда не были удобными. Они заставляли меня чувствовать себя... наэлектризованной. Это было ощущение, которого я всегда жаждала, но разве наши пристрастия приносят нам пользу? Я имею в виду, когда быть убитой током было хорошо?

— Я нашла в магазине такую милую мешковину, но у них не было подходящего мне размера, — говорю я Андре, притворяясь надутой.

Он подыгрывает.

— Чертовски жаль. Мешковины, конечно, чешутся, но они действительно чертовски милые.

Он снова целует меня, и во рту у него вкус сладкой ириски. Боже, все в нем такое милое.

Мы танцуем. Андре обнимает меня, крепко прижимает к себе, и я не могу представить, как это было бы с Дэшем. Танцы не то занятие, куда его можно затащить даже мертвым. Раздается быстрая мелодия, и мы подпрыгиваем, как идиоты, смеясь, обмениваясь поцелуями и глотками наших напитков, когда толкаемся за место на танцполе. Андре берет меня за руку и тянет с танцпола.

— Давай найдем место, где можно передохнуть.

Мой телефон жужжит в заднем кармане, когда парень выводит меня на улицу. Собираюсь выключить звук — я хочу провести сегодняшний вечер, наслаждаясь с Андре, а не прокручивая уведомления Instagram — но потом вижу имя на экране, и улыбка сползает с моего лица.

«Салон свадебной и…

Название обрывается, но я узнаю его: последняя фиктивная компания Олдермена для его одноразового телефона. Мы уже на улице. Андре успешно вывел меня на морозный ночной воздух, не позволив ни на кого наткнуться. Он стягивает с головы свою шапочку и нежно надевает ее на меня, убирая мои кудри с лица.

— Вот, — говорит он. — Не хочу, чтобы ты простудилась.

Я морщусь, глядя на свой мобильный телефон, и Андре впервые замечает, что экран освещен входящим звонком.

— О, черт. Тебе нужно ответить?

Я съеживаюсь.

— Вроде того. — Олдермен никогда не звонит, если это неважно. Сбрасывать звонок было бы глупой идеей.

Андре нисколько не смущен. Он быстро целует меня в лоб и идет обратно к дому.

— Не беспокойся. Не торопись. Я принесу нам еще выпить.

— Спасибо. — Он действительно идеален. Как только за парнем закрывается входная дверь, я отвечаю на звонок. — Привет. Как дела?

Голос Олдермена звучит по-деловому и так же холоден, как всегда.

— Где ты? — Сразу к делу. Этот человек никогда не был хорош в светской беседе.

— На вечеринке. С друзьями. И парнем. И я выпила четыре пива. — Как только всплывет одна истина, другие уже не остановить. Они продолжают приходить, одна за другой. Я должна была как-то смягчить удар, распределить его, вместо того чтобы выставлять напоказ тот факт, что я полностью сошла с ума и нарушила все его правила, но что сделано, то сделано.

Стискиваю зубы, ожидая, когда начнутся крики... но, с другой стороны, мне следовало бы знать лучше. Олдермен не кричит. Никогда. Он замолкает. Серьезный. Разочарованный.

— Ладно. Веселишься?

Я моргаю, расслабляя плечи. Постойте. Он не кажется спокойным, серьезным или разочарованным. Он звучит... позабавленным?

— Да? — Мой опекун не из тех, кто шутит. Если он пытается усыпить меня ложным чувством безопасности, прежде чем опустить топор, сказав, что утром я первым же рейсом должна вылететь в Сиэтл, то это жестокая попытка пошутить. — Ты... в порядке?

— Я в порядке. Просто решил позвонить, чтобы сообщить тебе хорошие новости.

— Хорошие новости?

— Как ты знаешь, у меня семья в Гроув-Хилле. Вот почему я был там в ту ночь, — говорит он. — Когда нашел тебя на обочине дороги.

Я хмурюсь, пытаясь предугадать, что он скажет дальше.

— И?

— Есть вещи, о которых я тебе не сказал, Кэрри. Вещи, которые слишком долго объяснять по телефону. Но один из членов моей семьи — человек, обладающий значительной властью и богатством. Он не очень хороший человек, но это к делу не относится. Он очень важен. Мы с ним не сходимся во взглядах. Я уже давно пытаюсь заставить его оказать мне одну услугу…

По какой-то причине мое сердце колотится. В этом нет никакого смысла. Ничто из того, что говорит мужчина, не должно меня беспокоить, и все же все мое тело дрожит.

— Боже, ты можешь выплюнуть это, Олдермен? Я тут с ума схожу. Это... о…

Кевине.

Человеке, которого я убила.

Преступление, от которого я не могу убежать.

Я даже не могу произнести его имя вслух.

— Да, речь идет о том, что произошло, — подтверждает Олдермен. — Я сразу перейду к делу. Не думал, что смогу заставить этого человека, моего дядю, помочь мне очистить твое имя. Но в последнее время некоторые события изменили обстоятельства. Я откопал несколько фрагментов информации, которые помогли ему понять, насколько полезно было бы для него лично, если бы он помог очистить твое имя.

— Я не... не понимаю. Я имею в виду... как он мог очистить мое имя?

— Когда говорю, что он влиятелен, я имею в виду, что он очень влиятелен. Он губернатор Алабамы и курирует весь департамент полиции штата. В его власти было простить тебя и исключить из твоего досье все упоминания о Кевине Уинтропе. Он просто не стал бы этого делать, потому что злобный сукин сын. Однако я изменил его мнение. Окончательно. Мне потребовалось всего шесть лет, но…

Я закрываю рот рукой, слезы застилают мне глаза.

— Что? Что ты имеешь в виду? — Мой голос срывается. Я пытаюсь держать себя в руках, но это невозможно. — Я не понимаю, — шепчу я.

— Ты плачешь? — Олдермен не большой любитель эмоций.

— Нет. — Это жалкая ложь. Я даже не знаю, почему беспокоюсь.

Он хмыкает.

— Ну, мы можем обсудить детали в другой раз. Есть много вещей, о которых нам нужно поговорить, но пока этого достаточно. Наконец все сошлось воедино. Твое имя официально очищено, Ханна. Тебе больше не нужно беспокоиться. Ты в безопасности, малышка. Ты свободна.

Я закрываю глаза, стараясь не издавать ни звука, и тихо всхлипываю в ладонь.

В безопасности? Свободна?

Эти слова звенят у меня в ушах, два простых термина, которые так много людей считают само собой разумеющимися. У меня никогда не было особых причин полагать, что и то, и другое применимо ко мне, и все же человек, который спас меня на обочине дороги, только что сказал мне, что теперь у меня есть и то, и другое.

— Иди и наслаждайся своей вечеринкой, Ханна, — говорит он.

Я шмыгаю носом, вытирая глаза.

— Знаешь… — говорю я, мой голос немного дрожит. — Думаю, я предпочитаю Карину.

Олдермен смеется.

— Вполне справедливо, Карина.

— Что… а как насчет правил?

— Первое, второе и четвертое больше не применимы. Третье еще в силе, но, судя по звукам, оно может и не существовать, так что…

Я смеюсь и не могу остановиться. Никогда не думала, что испытаю это чувство. Что боль и ужас, которые я пережила в ту ночь в Гроув-Хилле, никогда не исчезнут. Не полностью. Но мне больше не нужно держать это в секрете. Не нужно продолжать лгать. Все мое будущее только что полностью преобразилось за один короткий телефонный звонок. Сейчас так много возможностей. И Олдермен, в своей очень неуклюжей отеческой манере, все еще пытается предостеречь меня от парней.

— Просто иди, Кэрри. Спокойной ночи. Твои полицейские записи были опечатаны. Все соответствующие документы подписаны. У меня все здесь, я жду тебя. Тебе больше не о чем беспокоиться.

Я не могу в это поверить. Действительно не могу.

— Спасибо тебе. Я... я даже не знаю, что сказать.

— Невероятная несправедливость наконец-то была исправлена. Тебе не нужно говорить ни слова. Спокойной ночи, Кэрри.

— Спокойной ночи.

Олдермен отключает звонок. Я все еще смотрю на телефон, когда девушка, которую я не узнаю, выскакивает из дома, выкрикивая мое имя во всю глотку.

— Эй, Мендоса! Тащи свою задницу внутрь! Твоя подруга собирается затеять драку!

ГЛАВА 41

ДЭШ

Есть тысяча видов алкоголя, которые я предпочитаю шампанскому, но мой отец — претенциозный придурок, так что это все, что предлагается сегодня вечером. В этом бальном зале достаточно «Моет Шардон», чтобы утопить гребаный военно-морской флот.

Я осушаю третий бокал, сердито дергая галстук. Клянусь, эта проклятая тварь пытается меня задушить. Я еще не видел своего старика. Он любит устраивать торжественный выход, когда все его гости уже прибыли, а еще рано. Хотя я чертовски нервничаю. Сегодня вечером будет фейерверк по нескольким причинам: Мерси Джейкоби здесь, и Рэн все еще не простил свою сестру за Фитца и Мару.

У буфетного стола я обсуждаю текущее состояние фондового рынка с парнем с очень блестящей, очень лысой головой, когда появляется Рэн с паром, выходящим из ушей. Его костюм угольно-черный, как и рубашка и шелковый галстук. С его бледной кожей и массой черных волнистых волос он сам похож на смерть.

— Ты пригласил Мерси? — кричит он.

— Извините. Я вижу, что моя жена зовет меня. — У Брэда, лысого парня, который надоел мне до слез, хватает здравого смысла, чтобы скрыться. Везучий ублюдок.

Мне нужно было действовать осторожно. Но знаете что? Я, бл*дь, никому ничего не должен. Я действовал легкомысленно, потому что Рэн просто смешон. Он весь взбудоражен новой девушкой, Элоди. Это так чертовски очевидно. По всем правилам я должен был превратить ее жизнь в сущий ад. Разве не так он поступил бы с Кэрри, если бы я открыто признался, что встречаюсь с ней? Разве не в этом весь смысл — ползать вокруг, чувствовать себя виноватым и полным дерьмом, на самом деле, скрывая то, что чувствуешь?

Боже.

Кто, черт возьми, вообще знает на данный момент?

Все, что я знаю, это то, что Рэн расстроен из-за всех неправильных вещей, и я последний человек, на котором он должен вымещать злость.

Появляется Пакс с горстью креветок и ухмылкой на лице. Он говорит что-то о том, что Мерси выглядит сексуально. Рэн угрожает убить его или что-то в этом роде. Я чувствую, как шевелятся мои губы — попытка сохранить мир — но в голове у меня бурлят мысли.

Я не сказал ни слова. Мне следовало бы рассердиться на него. После того, как Рэн держал Фитца в секрете, а беготня от исчезновения Мары привела полицейских к нашему порогу, теперь у него хватает наглости влюбиться в девушку прямо у нас под носом. Я должен вырубить этого ублюдка, но выбираю быть выше этого. Рэн Джейкоби однажды спас меня. Более того, он пригласил меня жить с ним и сделал своим другом. Я не могу этого забыть.

— К черту все это. Я ухожу отсюда.

Рэн поворачивается и уносится прочь.

Я кричу ему вслед, пытаясь убедить остаться, но он не слушает.

— Отпусти его. — Пакс запихивает в рот еще одну креветку. — Угрюмый ублюдок хочет дуться, тогда мы должны позволить ему. О, черт. — Он поворачивается на сто восемьдесят, жуя так быстро, как только может. Сглатывает, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Что?

— Внимание. На шесть часов. Твой старик направляется прямо к нам.

Я сопротивляюсь желанию проверить. Найти его в толпе и посмотреть, каково его настроение. Вместо этого я смотрю на бритую голову Пакса, мои мысли мечутся повсюду.

— Ну и ну. Посмотрите, кто здесь. Добрый вечер, джентльмены. Как приятно видеть вас здесь. Даже если ты откровенно ослушался меня, мальчик. Я отчетливо помню, что говорил тебе надеть смокинг.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на своего отца.

Высокий и широкоплечий, но стройнее меня. В молодости он не мог накачать мышцы. Он еще худее, чем когда я видел его на Рождество. Его густые волосы, когда-то черные, превратились в перец и соль. Его лицо представляет собой перекрестие морщин, которые проходят глубоко вокруг его постоянно опущенного рта. Естественно, на нем смокинг. Это его большая ночь — его шанс поразить американцев своей филантропией и превосходным английским воспитанием.

Мы смотрим друг на друга, и на его лице нет и намека на фамильярность. Никакой доброты. Никакого отцовского сострадания. Даже проблеска удовольствия от воссоединения со своим единственным сыном. Есть только тусклая, слабая, абсолютно обычная синева его глаз, и опущенные уголки рта, как неодобрение из-за смокинга.

Ставлю бокал с шампанским на буфетный столик и отряхиваю руки.

— Знаешь что? К черту все это. Я тоже ухожу.

ГЛАВА 42

КЭРРИ

Представьте мое удивление, когда я бегу обратно на вечеринку, и вижу Элоди, которая собирается пойти в атаку на одного из технических ботаников академии. Тома Петрова. Я пытаюсь спасти его от нее. И только когда узнаю всю историю, понимаю, почему подруга так злится.

Том чинил для Элоди телефон. Телефон, который Рэн случайно разбил, столкнувшись с Элоди в коридоре сегодня утром — честно говоря, я совсем забыла об этом — а потом Рэн заставил Тома отдать ему телефон. Короче говоря, телефон Элли у Рэна, и она вышла из себя, когда узнала об этом.

Я не удивлена. И отреагировала бы точно также. Но теперь Эль хочет пойти в Бунт-Хаус посреди ночи, чтобы вернуть его. Она знает, что эти придурки уехали из города, и хочет вернуть свою собственность.

Я бы скорее выколола себе глаза, чем пошла к ним домой, но прямо сейчас у меня нет выбора? Не могу отпустить ее одну.

Мы оставляем Прес с Андре, который обещает позаботиться о ней, и я неохотно соглашаюсь отвезти Элоди в гору. По дороге я пытаюсь отговорить ее от этого безумия, но все бесполезно. Не успеваю я опомниться, как мы уже стоим перед домом Дэша в кромешной тьме, и маленькая Элоди Стиллуотер вскрывает замок на их входной двери.

Как только дверь со щелчком открывается, она входит внутрь и реагирует именно так, как можно было бы ожидать от нее — она приходит в восторг от этого места. Красивый декор. Потрясающая лестница. Картины на стенах. Я неохотно признаю, что Рэн ответственен за бурные, жесткие, замечательные картины, и ловлю восхищение в ее глазах. Она пытается скрыть это, но уже слишком поздно. В конце концов я не в том положении, чтобы судить ее. Я упала в обморок от музыки Дэша, когда услышала, как он играет в первый раз. Чем это отличается?

Стараюсь не смотреть на огромное окно над головой, подталкивая Элоди к лестнице, но мне это не удается. Я не поднималась в обсерваторию с той ночи, когда нашла там Амалию Гиббонс с членом Дэшила во рту. В ту же ночь я сорвала со стены свои звездные карты. Выбросила серьги с планетами. Засунула подальше на дно шкафа футболки НАСА, телескоп и другие астрономические безделушки. Мне было больно даже думать о чем-то, связанном с астрономией, потому что моя любовь к звездам была так неразрывно связана с ним. Но как же я скучала по ночному небу. И как красиво оно выглядит через огромное окно в крыше дома.

Мне вдруг становится очень, очень плохо, как никогда за долгое время.

— Давай. — Я провожаю Элоди к лестнице. — Нет времени любоваться архитектурой. Нам нужно взять телефон и вернуться в академию. У меня ужасное предчувствие.

— Где его комната? Скажи мне, и я сама найду.

Ну, если это не звучит как ужасная идея, то я не знаю, что хуже.

— Мы пойдем вместе. Здесь легче заблудиться, чем ты думаешь.

Элоди улыбается. Сжимает мою руку.

— Со мной все будет в порядке. Оставайся здесь и наблюдай. Если увидишь огни на дороге, крикни, и мы уберемся отсюда к чертовой матери. Один из нас должен быть настороже.

Какой бы я ни была трусихой, я отпускаю ее. Я видела жалость на ее лице. Элоди знает, как тяжело мне быть здесь, в его доме. Боже, когда я была здесь в последний раз…

Я отталкиваю воспоминание, заставляя себя не цепляться за него и не мучить себя повторением. Какой в этом смысл? Что хорошего в том, чтобы помнить об этом? Это было не по-настоящему.

Жду в густой тишине, стены дома безмолвно дышат вокруг меня. Я чувствую его присутствие. Пиджак Дэша перекинут через спинку одного из стульев в гостиной у окна; его кроссовки у двери; его новые очки на кофейном столике. Я вдыхаю, гадая, смогу ли уловить его запах, витающий в воздухе, разочарованная (и немного смущенная тем, что даже попыталась), когда это не удается.

Нервы начинают брать надо мной верх. Я жду минуту, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь сохранять спокойствие, но это ни хрена не помогает. Мне нужно уйти.

— Элли! Поторопись, черт возьми! Я тут вся вспотела!

Нет ответа.

— Элоди! Я не шучу! Пошли отсюда!

Мой голос эхом разносится по центру дома, отражаясь от стен, словно издеваясь надо мной. Я не могу быть здесь. Просто не могу. Мне придется пойти и забрать ее. Я проклинаю ее всю дорогу вверх по лестнице, пробегая мимо второго этажа. Когда достигаю площадки третьего этажа, я резко останавливаюсь, мое сердце болезненно пульсирует.

Его дверь прямо там. Меньше чем в десяти шагах.

Воспоминания о той ночи, когда Мара сбежала в Лос-Анджелес, вспыхивают в памяти. Внизу бушевала вечеринка. Рэн под кайфом обнимал меня прямо там, где я сейчас стою. А потом я впервые увидела комнату Дэша, поразилась пианино у стены возле окна, и огромной кровати, и книгам, и всему, что так врожденно и присуще ему.

Весь прогресс, которого я добилась за последние восемь месяцев, сводится на нет только из-за того, что я нахожусь здесь. Если не уйду в ближайшее время, то вернусь к тому, с чего начала — к открытой смертельной ране и эмоциональному истеканию кровью.

Я двигаюсь как робот, огибая лестничную площадку, направляясь к последнему лестничному пролету. Осталось всего пять шагов. Еще четыре. Три. Но потом я оказываюсь прямо перед дверью Дэша, и все притворство вылетает в окно.

Если его дверь заперта, значит, так оно и будет. Буду спасена. Я поднимусь по лестнице, заберу свою подругу, и мы уйдем отсюда. У меня стучит в голове, когда я поворачиваю ручку… и дверь распахивается.

Дерьмо.

Прерывисто дышу, хватаясь за дверной косяк. Я знала, что это будет трудно, но… Этого я не ожидала. Боль пронзает мои ребра, попадая в центр моего сердца. Как это все еще может быть так больно?

Удивительно, как боль превращает наши воспоминания в оружие. Я готовлюсь еще секунду, борясь за то, чтобы боль утихла. Требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы ослепляющая молния агонии притупилась до управляемого ожога. Когда я чувствую, что достаточно пришла в себя, чтобы стоять без помощи дверного косяка, медленно вхожу в комнату. Страх кружится в моей груди.

Его кровать в беспорядке. Простыни из египетского хлопка скомканы. Одеяло свисает с кровати, наполовину лежа на полу. Там же валяется рубашка — та, в которой он был вчера. Боже, как жалко, что я знаю это. Она свернута в тугой комок, как будто Дэш намеренно скомкал дорогую ткань и швырнул ее на пол.

Вид из его окон снова представляет собой полотно из черного и серого — жуткие тени, которые намекают на полог деревьев и линию горы, поднимающуюся вдалеке.

Так же, как и в первый раз, когда я пришла сюда, меня тянет к прекрасному пианино в углу комнаты. Объекты, которые больше всего захватывают наши сердца, отзываются эхом о нас в наше отсутствие. Когда я вижу гладкие черно-белые клавиши и скамейку с потертым оранжевым блокнотом на ней, небрежно лежащем на ней, как будто Дэш оторвался от своей композиции и в спешке покинул комнату, каждое воспоминание о Дэше нападает на меня, настолько подавляя, что у меня подгибаются ноги.

Дэш, стоящий среди надгробий на кладбище Вульф-Холла с восемью могилами, злой и расстроенный…

Дэш, сидящий в серебристом луче света в оркестровой комнате, склонив голову, закрыв глаза, его пальцы порхающие по клавишам, когда он играет...

Дэш, прикусывающий палец перчатки, с глазами, полными темных намерений. «Тогда ладно. Будь по-твоему».

Дэш, держит меня в объятиях, смеется. «Прости, Стелла. Нельзя увидеть планеты невооруженным глазом».

Дэш в обсерватории, его пальцы запутались в чужих волосах…

Я вздрагиваю от этого последнего образа, отшатываясь от яркого укола печали, который сопровождает его. Как? Как он мог это сделать? Я знаю, что из всех возможностей и вероятностей, которые могли развернуться для нас в будущем, вполне вероятно, что он мог облажаться. Жестокая репутация Дэша и последствия, которые он обещал мне, когда мы впервые заговорили, подготовили меня к этому. Но я посмотрела ему в глаза и увидела в них правду. Истину, которая перечеркнула все остальное.

Он не лгал, когда говорил, что любит меня. И поклялся, что никогда не причинит мне вреда. Я поверила этим словам, потому что они были фактом. Так что же произошло? Что изменилось? Что заставило его сделать что-то такое подлое и обидное? Это... это просто не имеет смысла.

Слезы текут по моим щекам, когда я подхожу к пианино. У меня болит душа. Она уже несколько месяцев пульсирует от вопросов, которые я не могу задать, которые не буду задавать, потому что они причиняют слишком сильную боль, даже всплывая в моей собственной голове.

Пробегаю пальцами по беспорядочным стопкам нот, изучая нацарапанные Дэшилом пометки на полях. Он всегда гораздо лучше умел общаться на этом элегантном языке, чем на своем родном. Глядя на множество нот, названия которых даже толком не помню, я ловлю себя на том, что жалею, что не уделяла больше внимания урокам музыки. Жаль, что я не могу прочитать смысл каждой полоски углерода, оставшейся от его карандаша, и услышать красоту музыки, которую он создал.

Мой взгляд застывает, отказываясь смотреть куда-либо еще, когда я вижу название, написанное Дэшем на нотном листе, который лежит на самом верху стопки. Я даже моргнуть не смею.

«Стеллалуна».

Мои руки дрожат, когда я поднимаю лист бумаги, изо всех сил пытаюсь понять сложные, безумные каракули, которые проносятся по узким черным линиям. Моя грудь сжимается еще сильнее, когда я вижу, что вторая страница нот помечена тем же названием. И третья. И четвертая. Проверяю страницу в середине стопки, и она тоже помечена как «Стеллалуна».

Я знаю, что это такое. Это музыка, которую он играл для меня на вечеринке. Расширенная. Переставляемая. Переписываемая и переделываемая, снова и снова.

Щелчок.

Я роняю ноты. Стопка падает, бумаги, развеваясь, падают на пол у моих ног.

Мое сердце останавливается.

В коридоре еще один звук нарушает свинцовую тишину. На этот раз скрип. Громкий. Нога ступает по половицам.

ЧЕРТ!

Я двигаюсь. Каким-то образом стараюсь, чтобы мои шаги были тихими. Я никогда в жизни не бегала так быстро. Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, дважды чуть не сломав себе шею. У подножия лестницы я высовываю голову из входной двери, вглядываясь в кромешную тьму в поисках каких-либо признаков машины, но ничего не вижу.

Христос.

Сглатываю, пытаясь успокоить свой неровный пульс.

«Дома скрипят и трещат, Кэрри. Они стонут вместе с ветром. Ни в одном доме никогда не бывает полной тишины».

И все же лучше проверить.

— Элоди! Это ты? — окликаю я с нижней ступеньки. — Ты это слышала?

Она не отвечает, и мое воображение разгорается с новой силой. Она мертва. Убита призраком старого параноидального ублюдка, который жил здесь до того, как Рэн купил этот дом.

— Элоди! Какого черта?

— Я иду! Секундочку! — Она перегибается через перила на самом верхнем этаже лестницы. Я мельком вижу ее светлые волосы, а затем девушка снова исчезает.

Секунды тянутся, превращаясь в минуты, и мой разум цепляется за ноты. Обрывки бумаги разлетелись повсюду, заскользили по половицам и, крутясь в воздухе, приземлились на ковер у окна. В тот же момент, как Дэш войдет и увидит беспорядок, он поймет, что кто-то побывал в его комнате. Каким-то образом он узнает, что это была я. Я никогда не смогу пережить унижение, если он поймет это. В конце концов, я больше не могу думать об этом. Вопреки здравому смыслу, снова поднимаюсь по лестнице. На полпути слышу голос, и моя кровь тут же леденеет. Это голос Рэна. Я бы узнала его где угодно.

Мчусь вверх по оставшимся лестничным пролетам, в отчаянии и панике.

— Элоди! О боже, Элли! Я думаю, что он в доме! Давай, шевелись! — Элоди снова появляется из-за перил. — Я услышала голос. Я ничего не вижу, но мне кажется, что он в... О БОЖЕ! ЧЕРТ!

Я чуть не скатываюсь на заднице вниз по лестнице.

Рэн Джейкоби, словно призрак, одетый во все черное, стоит на площадке верхнего этажа, прямо рядом с Элоди.

— Привет, Кэрри. Да, я здесь.

Как, черт возьми, я не заметила, как он вошел? Как давно парень здесь? Почему мое сердце поднимается, а не опускается? Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Тебе должно быть стыдно за себя. Я говорила тебе держаться от нее подальше, а ты идешь и крадешь ее телефон? Да ты просто с ума сошел.

— Боже. Остановись. С меня хватит визга на одну ночь, спасибо. Обратный путь из Бостона был ужасен. Мне пришлось идти пешком всю дорогу из города, потому что водитель такси не захотел подниматься в гору. А потом я прихожу домой и обнаруживаю здесь двух мелких воришек, крадущихся в темноте.

Я бросаюсь к Элоди и беру ее за руку, игнорируя Рэна.

— Ты получила то, за чем пришла?

Глаза Элоди широко раскрыты от шока.

— Да.

— Тогда давай выбираться отсюда.

— Элоди, подожди. — Рэн отталкивается от стены. — Вот. Возьми книгу. Я хочу, чтобы она была у тебя. — В руках у него действительно книга — маленький томик в кожаном переплете с позолоченными краями, которые блестят в лунном свете.

Черт. Может быть, еще есть время спасти мою подругу от этого кошмара. Если бы только Мара осталась рядом и отговорила меня от влюбленности в Дэша, тогда я не была бы сейчас такой сломленной. Я знаю, что это безнадежно, но должна хотя бы попытаться.

— Не надо! Помнишь Персефону? Она приняла те гранатовые зернышки из Аида и обрекла себя на долбаный подземный мир. — Ладно, это прозвучало слишком мелодраматично из моих уст, но мы говорим о Рэне Джейкоби. Каким бы кошмарным существом он ни был, я вполне могу представить его королем подземного мира.

Рэн улыбается мне, и мою кожу покалывает от злобы, проступившей на его лице.

— Я ценю твое сравнение, но ты слишком драматизируешь ситуацию. Это всего лишь книга. В ней нет ничего волшебного. Или... скорее, это волшебство в том же смысле, в каком волшебны все книги. Но это вряд ли свяжет ее с адом.

— Элоди. — На этот раз я сильнее тяну подругу за руку. Она едва удерживается, чтобы не упасть с лестницы и не приземлиться на задницу. Я испытываю облегчение, когда подруга, наконец, сдается и поворачивается.

Только когда мы выходим на улицу, когда ледяной северный ветер дует нам в лицо, и мы бежим к «Файрберду», я замечаю дурацкую книгу в ее руке.

ГЛАВА 43

ДЭШ

Мой телефон звонит восемнадцать раз по дороге домой. Пятнадцать из этих звонков от моего отца. Его голосовые сообщения граничат с истерикой. Первое начинается льстиво, прося меня вернуться и быть вежливым хоть раз в моем испорченном существовании. К пятнадцатому сообщению он покончил с криками и воплями, которые так часто звучали в сообщениях с пятого по четырнадцатое, и перешел к тихой и смертельно-ледяной ярости.

— Больше никакого Вульф-Холла. Больше никакого положения в «Ловет Истейт». Никакого титула. Никакой дорогой машины. Утром первым делом пригони «Мерседес» в Бостон, Дэшил. Я его забираю. Ты официально отлучен, мальчик.

Пакс морщится, втягивая воздух сквозь зубы, когда я проигрываю сообщение по громкой связи в машине, но я отмахиваюсь от него, потому что это хрень. В новогоднюю ночь мне исполнилось восемнадцать. Теперь он не может заставить меня что-либо сделать. Он может сам приехать и забрать свой уродливый «Майбах», если хочет забрать его обратно. Единственное место, куда я поеду на нем — это гребаный овраг. Стойте. Поправка. Я столкну его в овраг. Если собираюсь совершить самоубийство в машине в ближайшее время, то уж точно не в чем-то таком банальном, как гребаный «Майбах».

Пока Рэн скупал бары и дома за пределами кампуса, я разумно вкладывал свои деньги. Все деньги, которые я получил за эти годы, были вложены в фондовый рынок. Я получил приличную прибыль с каждого пенни. Если мой старик думает, что я приползу обратно в Суррей с поджатым хвостом, то он глубоко заблуждается.

Остальные звонки с номера, который я не узнаю. Идентификатор вызывающего абонента гласит: «Реконструкция и ремонт дяди Боба». Первые два раза я переключал его на голосовую почту, но звонивший не оставлял сообщения. Когда мой телефон звонит в третий раз, Пакс стучит по рулю «Чарджера», оскалив зубы.

— Черт возьми. Просто ответь, парень, или я выброшу эту чертову штуку в окно. От непрекращающейся вибрации у меня начинается мигрень.

Я закатываю глаза, но воспринимаю угрозу всерьез. Пакс не угрожает, если только не планирует довести дело до конца.

— Да?

— Дэшил. — Холодный голос на другом конце линии неожиданно заставляет мою руку пульсировать. Мое тело помнит владельца этого голоса, прежде чем я собираю воедино, кому он принадлежит. И тут я вспоминаю.

— Ох, отлично. Ты.

— Я, — соглашается Олдермен. — Дядя Боб. Твой дружелюбный местный автомеханик звонит с напоминанием о том, что скоро должна произойти замена масла.

— Ну что ж. Как бы мне ни хотелось поболтать, дядя Боб, на самом деле я этого не сделаю. Я скорее отрежу себе язык, чем еще раз поговорю с тобой…

— Дело сделано, — говорит он, громко вздыхая.

Я хмурюсь.

— Что значит «сделано»?

Олдермен цокает.

— А я надеялся, что ты проницательный семнадцатилетний парень.

— Восемнадцатилетний.

— Поздравляю, — говорит Олдермен. — Ты добрался до очередного дня рождения, не убив себя случайно.

— Есть ли какая-то цель во всем этом, или ты просто хотел позвонить, чтобы обрушить на меня оскорбления?

— Я позвонил, потому что хотел убедиться, что мы по-прежнему на одной волне, теперь, когда обстоятельства Карины изменились.

Олдермен ничего не говорит. Я жду. После долгого напряженного молчания, наполненного раздражением, мужчина говорит:

— Уверен, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я только что разговаривал по телефону с Кэрри. Сказал ей, что ее имя очищено. Ситуация в Алабаме больше не является для нее проблемой. Ее личное дело закрыто. У нее не будет никаких проблем, если ее остановят копы…

Я наклоняюсь вперед, игнорируя любопытное выражение лица Пакс.

— Подожди, что?

— Почему ты вообще так удивляешься? — рычит Олдермен. — Она только что сказала мне, что находится на вечеринке с парнем. Неужели ты думаешь, что я поверю, что парень — это не ты?

— Я весь вечер был в Бостоне на благотворительном мероприятии. Мы с Кэрри... — Я обрываю себя, когда вспоминаю, что Пакс сидит рядом со мной. Однако он знал, что мы были вместе, и достаточно проницателен, чтобы понять тот факт, что мы расстались вскоре после этого. — Мы с Кэрри перестали встречаться, как я и обещал.

Олдермен сухо смеется в трубку.

— Да. Хорошо, как скажешь, малыш. — Его голос сочится сарказмом. Думаю, он подозревает, что я лгу ему, чтобы избежать побоев. — В любом случае. Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты дал мне возможность разобраться с ситуацией, когда она в этом нуждалась. Теперь, когда все изменилось для Кэрри, полагаю, мне нечего будет сказать, если ты снова начнешь с ней встречаться.

Ты, должно быть, шутишь. Хотелось бы мне знать, где живет этот ублюдок. Я появился бы на его пороге и выбил ему гребаные зубы.

— Теперь мне можно с ней видеться?

Он хмыкает.

— Я встречался с тобой. Знаю, что ты за ребенок. Лучше дьявол, которого знаешь. К тому же ты со мной тоже встречался. И знаешь, что с тобой случится, если будешь плохо с ней обращаться.

У меня вот-вот случится эмболия.

— Я же так чудовищно плохо с ней обошелся! Ты заставил меня окончательно и бесповоротно разбить ей сердце. Ты же сам так сказал, помнишь?

На другом конце провода Олдермен смеется.

— Совершенно верно. Я сделал это. Купи ей цветы. Возьми с собой на выходные. Ты находчивый парень, Ловетт. Уверен, что ты все уладишь.

Почему люди продолжают это говорить! Я не находчивый парень. Я разозленный парень с раскалывающейся головной болью и непреодолимым желанием причинить длительный физический вред. Я сжимаю челюсти, резко выдыхая через нос.

— Не звони мне больше.

Когда вешаю трубку, Пакс смотрит на меня, ожидая объяснений.

— Что? — рявкаю я.

— Господи Иисусе, чувак. Что ты сделал с Мендосой? Мне было интересно, почему она смотрит на тебя злобным взглядом большую часть года.

— Не твое дело.

— Кто это был?

— И это не твое гребаное дело.

Пакс хмурится, бросая на меня опасный взгляд.

— Отлично, ублюдок. Как только мы вернемся домой, я выбью из тебя все дерьмо.

— Мы не вернемся домой.

— Черт возьми, еще как вернемся. Я должен выбраться из этого гребаного костюма.

Я открываю школьный справочник на своем телефоне. Ищу контактный номер того, кто сможет дать мне необходимую информацию. Вбиваю номер Пресли Уиттон-Чейз, нажимаю кнопку вызова, а затем подношу телефон ко рту Пакса. Он отшатывается, отпихивая его.

— Какого хрена, чувак?

— Веди себя хорошо и спроси хорошенькую рыжую, где она, Дэвис. Мы идем на вечеринку.

Идея убийства не так уж и отвратительна. Не тогда, когда у вас был час, чтобы повариться в чем-то, и вы действительно позволили своему воображению взять верх. Мы подъезжаем к вечеринке, кишащей братанами, и я готов убивать. Я представил себе сцену, которую мы найдем внутри — Кэрри почти без одежды, трется о член какого-то парня из братства. Кэрри, оседлавшая какого-то чувака с плохой стрижкой, целующаяся с ним так, словно не трахалась уже несколько месяцев. Кэрри, прижатая к кровати, в то время как какой-то спортсмен и его друзья по очереди набрасываются на нее.

Вымышленные сценарии становятся темнее с каждым новым исполнением. Я очень слабо держу себя в руках, когда Пакс глушит двигатель «Чарджера», и я вырываюсь из машины.

— Вау! Притормози, придурок. — Пакс хватает меня за руку, дергая назад. — У меня такое чувство, что мы вот-вот сломаем здесь несколько костей. Обычно меня это устраивает, но на этот раз мне понадобится дополнительная информация, придурок. Кого мы бьем? И почему я должен был флиртовать с рыжеволосой, чтобы найти это место?

Стиснув зубы, смотрю на Пакса. Подумываю о том, чтобы ударить его, врезать так сильно, как только смогу, и убежать внутрь, но потом немного остываю. На этот раз он не сделал ничего, чтобы заслужить мой гнев. Он проявляет гибкость — сначала Рэн сбежал, потом я вышел из себя из-за отца и потребовал, чтобы мы ушли, а теперь это. Вполне разумно, что он может хотеть узнать, что, черт возьми, происходит. Я просто... не могу заставить себя сказать ему.

Я сжимаю переносицу.

— Слушай. Пожалуйста. Я не прошу многого. Не мог бы ты просто зайти внутрь и последовать моему примеру?

— Никаких объяснений? Вообще никаких?

Я качаю головой.

Парень раздувает ноздри, и я думаю, что он будет упрямиться — когда он не упрямился? — но затем резкость в его глазах исчезает, и Пакс пожимает плечами.

— Хорошо. Справедливо. Думаю, мне все равно больше нечем заняться.

Слава Богу. Я буду должен этому ублюдку. В современном, элегантном доме, куда нас направила Пресли, вечеринка в самом разгаре. Мы определенно находимся в нужном месте. Красные стаканчики. Студенческие футбольные майки. Плохая, бл*дь, музыка. Повсюду люди, и я не узнаю ни одного из них.

— Я так понимаю, мы ищем Кэрри, — говорит Пакс. — Можешь, по крайней мере, подтвердить это.

Я неохотно киваю.

— Ладно. Если найдем рыжую, мы найдем Мендосу, верно? — Прежде чем я успеваю согласиться с его логикой, он прижимает ладони ко рту и кричит: — ПРЕСЛИ!

Музыка гремит, но в другом конце гостиной море людей прекращают свои разговоры и смотрят на нас, разинув рты. Фотографии Пакса были расклеены по всем рекламным щитам от Таймс-сквер до Токио. Он ходил по самым известным подиумам в мире. Ему наплевать, когда на него смотрят. Я, с другой стороны, испытываю отвращение к этому опыту. И вздрагиваю под тяжестью всех этих глаз, но мой друг ухмыляется, снова крича во весь голос.

— ПРЕСЛИ МАРИЯ УИТТОН-ЧЕЙЗ! ГДЕ ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?

Незнакомцы в гостиной обмениваются растерянными взглядами. Пресли Мария Уиттон-Чейз — это не то имя, которое человек забывает, услышав его... но здесь, похоже, никто его не слышал. А потом к нам приближается высокий парень в темно-синей куртке-бомбере, и он улыбается, его волосы чертовски идеальны, и я просто знаю, что это тот самый придурок, на которого запала Карина.

— Привет, ребята. — Он улыбается нам обоим. — Ты Пакс, верно? Прес описала тебя незадолго до того, как ушла.

— Она ушла? — Пакс выглядит раздраженным.

— Да, она стала такого странного зеленого оттенка, когда поняла, с кем разговаривает, а потом у нее началось учащенное дыхание. На самом деле у нее случился небольшой срыв. — Парень с идеальными шоколадными волосами и идеальными шоколадными глазами смеется. — Мне стало ее жаль, поэтому я отвез ее обратно в академию. Она была немного навеселе. Начала плакать. На самом деле, не думаю, что она даже вспомнит большую часть этого завтра.

Пакс, прищурившись, смотрит на парня.

— А ты кто? Парень Прес?

— О нет, чувак. — Он легко смеется, протягивая руку Паксу, ухмыляясь, как будто он Райан, бл*дь, Гослинг или что-то в этом роде. — Меня зовут Андре. Я парень Карины.

Вот. Что я говорил? Я, черт возьми, знал это. И все же, что за гребаные разговоры о парне? Они не могли достаточно серьезно встречаться, чтобы разбрасываться титулами бойфренда/подруги. Что я говорю? На самом деле я понятия не имею, насколько их отношения серьезны и как долго они видятся. Ничего не знаю и это чертовски раздражает.

Пакс поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза.

— Ух ты. Посмотри, кто здесь. — Он многозначительно ухмыляется. — Андре. Парень Карины. А это Дэшил, — говорит Пакс, поворачиваясь к Андре, — бывший Карины.

Дружелюбный энтузиазм Андре, как у лабрадора, не ослабевает. Он все еще невозмутимо сияет, когда протягивает мне свою руку.

— Привет, чувак. Приятно познакомиться. Я не знал, что у Кэрри есть бывший в городе. Она не упоминала о тебе.

Я трясу его руку вверх и вниз, онемев до глубины души. Если бы это был мультфильм, парень просто взял бы нож и вспорол мне живот; мои кишки превратились бы в мокрое красное пятно крови у моих ног. Он совершенно не обращает внимания на то, что только что сделал, но я настолько выведен из строя, что сейчас не могу бороться с этим человеком.

Она не упоминала о тебе.

Это одно предложение раздавливает меня.

Если бы Кэрри все еще хотя бы отдаленно переживала из-за меня, разве она не упомянула бы о разбитом сердце новому любовному увлечению? Разве мое имя не было бы упомянуто мимоходом? Но нет. Этот кажущийся милым парень еще секунду назад понятия не имел о моем существовании, а это значит, что я больше не имею значения. Кэрри пошла дальше. Ей больше небольно. Она забыла о боли и огорчении, которые я ей причинил, и нашла кого-то, кто, как я уже знаю, будет относиться к ней правильно.

Андре говорит что-то о том, что Кэрри пришлось уехать несколько часов назад, чтобы помочь подруге. Он делает жест через плечо, указывая большим пальцем в направлении бочонка, который я вижу на заднем дворе.

— Ребята, хотите пива? Хотя это довольно слабое дерьмо. Есть также пара ящиков пейл-эля.

— Люблю хороший эль. — Пакс потирает руки, оглядываясь в поисках, выискивая упомянутые ящики, но я кладу руку ему на плечо.

— Это очень любезно с твоей стороны, но, боюсь, нам действительно пора идти. Мы заскочили только по дороге домой, чтобы узнать, не нужно ли подвезти Прес.

Андре кивает. Я не шучу, похоже, он искренне разочарован тем, что мы не собираемся оставаться и тусоваться с ним.

— Ох, ладно. Неважно. Может быть, в следующий раз. Вообще-то, эй, подождите здесь секунду. — Он ныряет в коридор.

Пакс хлопает меня по руке.

— Почему мы не можем потусоваться с моим новым лучшим другом?

— Клянусь богом, я убью тебя…

Появляется Андре с двумя бутылками пива. Он сует их нам в руки, радостно кивая.

— Вот, держите. На дорожку. Надеюсь, мы скоро снова увидимся, ребята. О, в чем дело, Джеймс? Йо! Подожди! Я иду. — Он оглядывается на нас с Паксом, мягко хлопая нас по плечам. — Серьезно, парни. Добро пожаловать сюда в любое время. Ведите машину осторожно, хорошо? — Андре бросается вслед за своим другом, исчезая в толпе.

Мы с Паксом смотрим на пиво, а затем переглядываемся.

— Выбить дерьмо из этого чувака будет очень сложно, — говорит Пакс, открывая свое пиво. — Он, как собака, запертая в теле человека.

— Знаю, — угрюмо отвечаю я. — Я подумал о том же самом.

ГЛАВА 44

КЭРРИ

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Мне больше не нужно лгать. Ни о чем. Я могла бы рассказать правду о своем прошлом любому, кто будет слушать, и не будет никаких последствий. Я свободна от всего того дерьма, которое случилось в Гроув-Хилле. Но... я все еще не могу заставить себя говорить об этом. Не могу заставить себя говорить правду и о других сферах своей жизни. Видите ли, как только вы начинаете лгать о мелких деталях, на удивление трудно остановиться.

Я говорю Элоди, что переспала с Андре. Даже не знаю, почему говорю эту ложь, когда она так явно далека от правды, но думаю, что часть меня хочет, чтобы это было правдой. Сказать это вслух, чтобы увидеть, как слова слетают с моего языка. Элоди покупается на ложь, не задумываясь. Она так увлечена своими отношениями с Рэном, что не замечает боли в моем голосе, когда я говорю ей, что мне понравилось заниматься с ним сексом.

В конце месяца на день рождения Рэна парни из Бунт-Хауса исчезают, и Элоди безутешна, хотя и притворяется, что это не так. Она проверяет свой сотовый двадцать три раза в течение часа, прежде чем я перестаю считать и оставляю ее тосковать по Темному Лорду Бунт-Хауса.

В следующие недели жизнь идет своим чередом.

Мерси возвращается в Вульф-Холл, расхаживая с таким видом, будто никогда не уходила, что выводит Рэна из себя.

Я занимаюсь с Элоди и Прес.

Я иду еще на три свидания с Андре, и он говорит мне, что влюблен в меня на заднем ряду кинотеатра, так мило и искренне, что чувствую себя чудовищем, когда благодарю его и не отвечаю то же самое в ответ.

Однажды вечером Мерси прерывает нас с Элоди, болтающихся в ее комнате — в старой комнате Мары — и рассказывает, что у Мары был тайник. Ниша в эркере, под подоконником. Я ничего об этом не знала, но оказалось, что Мара вела дневник, и она забыла взять его с собой, когда покидала академию.

Я убеждаю Элоди, что дневник лучше оставить у меня. Клянусь ей, что отнесу его в полицию. Ненавижу лгать, но отдать дневник было бы катастрофой. Одному Богу известно, что там внутри — о скольких нарушенных законах написала Мара, прежде чем сбежать в Лос-Анджелес — и каковы могут быть последствия, если ее признания попадут не в те руки.

А потом... меньше чем через неделю… доктор Фитцпатрик (с очень заметной разбитой губой) объявляет, что мы должны выполнить совместное задание с другим студентом, с которым мы обычно не работаем, и Дэшил Ловетт заявляет, что хочет работать со мной.

В ту секунду, когда слышу, как он встает и говорит это, я вырываюсь из странного тумана, в котором существовала в течение нескольких недель, и возвращаюсь в свое бренное тело.

В ушах звенит — пронзительный ужасный звук, который перекрывает всю болтовню и скрип стульев, происходящих вокруг меня.

Дэш каким-то образом появляется передо мной, одетый в отглаженную рубашку и очень дорогие на вид туфли. Выражение его лица нечитаемое, когда он смотрит на меня сверху вниз. Его рот слегка кривится, когда он обращает свое внимание на мою подругу, сидящую на диване рядом со мной.

— Давай. Вставай, Элоди. Мне нужно сесть рядом с моим партнером.

— Ты еще пожалеешь об этом, — огрызается Элоди.

— Сомневаюсь.

О, узнаю самоуверенный, высокомерный взгляд, каким сейчас смотрит Дэшил. Я видела его миллион раз, и, увидев сейчас, мне хочется кричать. Он припирается с Элоди — что-то насчет Рэна — но я не слушаю. Слишком занята, сдерживая этот крик.

Элоди выглядит несчастной, но встает и уходит. Я застываю на месте, когда Дэшил садится рядом со мной на диван. За последние месяцы я ловила странное дуновение запаха Дэша в воздухе, когда мы проходили мимо друг друга в коридорах — неизбежные моменты, когда я изо всех сил старалась забыть, как много жила ради моментов, когда видела его в коридорах академии — но краткий, слабый намек на знакомый запах всегда был только дразнящим, мягко пробуждающим воспоминания, воскрешая их к жизни.

Теперь запах цитрусовых, мяты и океана — это обонятельная атака, которая заставляет меня прижимать руку к горлу и пытаться не дышать. Воспоминания не пробуждаются. Они бунтуют.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — шиплю сквозь зубы.

Дэшил задумчиво хмыкает.

— Жизнь иногда становится такой скучной, тебе не кажется? Изо дня в день происходит одно и то же. Забавно немного все перевернуть.

— Тогда почему бы тебе не стать партнером с Дамианой Лозано и не оставить меня в покое? Ты уже однажды перевернул мой мир с ног на голову, придурок. И одного раза достаточно, если тебе интересно.

Он молчит. Вокруг нас все разговаривают и спорят, закатывая глаза и вырывая друг у друга из рук листки бумаги. Похоже, что никто не доволен партнерами, с которыми придется работать. Рэн выглядит так, словно собирается задушить Мерси голыми руками, а у окна Элоди... О боже, нет. Элоди каким-то образом оказалась партнером Пакса.

— Не волнуйся. Он как клизма, — говорит Дэш. — В какой-то момент неприятно, но потом чувствуешь себя живым. С ней все будет в порядке.

— Я беспокоюсь не о ней, а о нем, — огрызаюсь я.

Дэш смеется.

— Да, пожалуй, ты права. Она очень взрывная, не так ли?

— Откуда тебе это знать?

— Ну, просто знаю. Немного. Мы недавно нанесли визит ее отцу. Это было не очень красиво.

— О чем ты говоришь? Ее отец служит в армии и работает в Израиле. — Мне не нравится выражение его лица. Он выглядит усталым. Смущенным? Уравновешенным? Смирившимся? Я не могу сказать, что это за взгляд и что он собой представляет, но мне от него не по себе.

Дэш вздыхает, откидывая голову на спинку дивана. Его взгляд блуждает по потолку, избегая меня любой ценой.

— Не обращай на меня внимания. Я несу чушь.

Я не могу игнорировать его. В последний раз, когда мы так много говорили, между нами все было идеально. Он только что был внутри меня и только что сказал мне, что влюблен в меня. Прошло очень много времени с тех пор, как я находилась так близко к нему, и я застигнута врасплох тем, как его близость влияет на меня.

— Она сильная. Это все, что я пытаюсь сказать, — заключает Дэш. — Как и ты.

Ему не следовало этого говорить. Я мысленно перебираю содержимое своей школьной сумки, пытаясь вспомнить, есть ли в ней что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия.

— А что ты знаешь о моей силе, Дэшил? Ты трахнул другую девушку прямо у меня на глазах, а потом даже не потрудился защищаться. Не пытался ни объяснить, ни извиниться, ни выяснить, дышу ли я еще. Ты просто, бл*дь, сбежал и больше со мной даже не разговаривал. Ты... ты... — Я встряхиваюсь, вытаскивая себя из темной дыры, в которую скатилась.

Черт, мне нужно дышать. Почему я не могу перестать так сильно дрожать?

Дэш вытягивает свои длинные ноги перед собой, скрещивая их в лодыжках. Переплетает пальцы, положив руки на живот. Он ничего не говорит, и моя температура поднимается так быстро, что гнев, кажется, поджаривает меня изнутри.

— И я ненавижу твою рубашку. Твои дурацкие штаны и дурацкие туфли. Кого, черт возьми, ты обманываешь? Как ты можешь снова так одеваться после того, как наконец понял, что ты не манекен и у тебя есть какая-то индивидуальность?

Парень немного отстраняется, откидывает голову назад, но все равно ничего не говорит.

— Ты начал разъезжать в машине, которую ненавидишь. Больше не играешь в оркестровой комнате. Совершенно лишен эмоций. Ты просто... — Я вскидываю руки вверх. — Ты плывешь, как гребаная безмозглая амеба, ожидая, что мир скажет тебе, что делать и как реагировать. — Мне бы хотелось сказать, что я остановлюсь на этом, но как только начала, то не больше могу остановиться. Все сдерживаемые, колючие эмоции, которые терзали меня изнутри, пробиваются наружу. Они хотят выйти, и слишком больно, чтобы держать их внутри.

Я называю его лжецом.

Называю обманщиком.

Я устраиваю ему самую жгучую взбучку века и почти не останавливаюсь в процессе, чтобы перевести дыхание.

Дэш сидит молча, уставившись на свои руки. Просто сидит и принимает все это. Он ничего не отрицает. Время от времени парень смотрит на меня, глаза чистые и ясные, выражение его лица настолько сбивает с толку, что я спотыкаюсь в своей атаке, ненавидя его за то, что он не сопротивляется.

Слезы начинают течь по моим щекам, и Дэш наконец реагирует. Его челюсти сжимаются, между бровями образуется глубокая, несчастная V.

— Не надо. Не плачь, Стелла, — шепчет он.

Я сердито вытираю слезы, склоняя голову. Надеюсь, никто этого не заметил.

— И что бы ты предпочел, чтобы я сделала? Мне снова закрыть рот и продолжать страдать в тишине? Я думала, это то, что тебе нравится. Девушка, которую ты поставил на колени. Разве тебе не нравится, когда девушки плачут из-за тебя? — Особенность таких ядовитых снарядов в том, что они причиняют вам боль на выходе так же сильно, как и человеку, в которого вы их направляете.

Я сдерживаю рыдание в горле. Мои следующие слова звучат мягче.

— Ну что? Ответь на вопрос. — Мне нужно знать. Все это время я пыталась утешить себя сознанием, что то, что Дэш сделал в той обсерватории, говорило о его собственной сломленности, а не о моей. Но я никогда не была уверена. Нити всего этого никогда не сплетались правильно. Все так запутано и намешано, и впервые я хочу услышать, как он говорит правду. Он многим мне обязан.

Дэш делает глубокий вдох и откидывает голову на спинку дивана, чтобы посмотреть на меня.

— Сила — это пьянящая, вызывающая привыкание вещь, Стелла. Она развращает даже лучших людей, а я даже близко не был хорошим. Я был низшим из низших. Захват власти и господство над другими заставляли меня чувствовать, что я контролирую ситуацию. С тобой я узнал, что истинная сила — это доверие. Партнерство. Уязвимость. Доброта. Дружба. Ты показала мне все это. Ты спасла меня от жизни, пойманной в уродливый, порочный круг, который никогда не сделал бы меня по-настоящему счастливым. И за это я всегда буду благодарен тебе. Мне никогда не хотелось, чтобы ты плакала. Я хотел любить тебя, и до сих пор люблю.

Звенит звонок, разрывая воздух, и Дэш встает на ноги.

— Пакс скоро планирует еще одну вечеринку в нашем доме. Ты должна попытаться отговорить Элоди от похода туда, если сможешь. И как бы мне ни хотелось увидеть тебя там, Стелла, вероятно, будет лучше, если ты тоже останешься в стороне. — Он направляется к выходу, его плечи покорно опущены. Однако держится прямо. Гордо. Но на этот раз я думаю, что не его высокомерие держит его спину прямо. Думаю, это своего рода облегчение.

ГЛАВА 45

ДЭШ

Я думал…

Не знаю, о чем, черт возьми, я думал.

Я решил, что если позволю ей порвать меня в клочья, то почувствую себя лучше. Что если стану свидетелем ее гнева, безразличия или отвращения, то почувствую себя виноватым, и тогда мне будет легче перестать думать о ней. Очевидно, что это не так. Всю следующую неделю я проживаю, как зомби, едва осознавая окружающий мир.

Я много думаю о своих ошибках и понимаю, насколько был глуп. Рэн влюблен в Элоди Стиллуотер. На его день рождения мы пролетели через пол мира и избили ее отца до полусмерти из-за ужасных вещей, которые он с ней сделал. Рэн раскрыл свои карты, когда попросил Пакса и меня помочь ему в этом. Он не побоялся, потому что глубина его чувств к девушке требовали этого.

Я должен был сделать то же самое для Карины.

Должен был поставить ее выше всего остального. Должен был лелеять ее больше всего на свете, включая мою дружбу с Паксом и Рэном, потому что Кэрри этого заслуживает.

Скрывая наши отношения, я говорил себе, что защищаю ее, но теперь столкнулся с фактами. Мне было страшно.

Я был жалким трусом.

Что бы я только не отдал, чтобы вернуться в прошлое и все исправить. Сделать все правильно с первого раза. Взгляд в прошлое — та еще сука.

Вместо того, чтобы исчезнуть со временем, единственное прекрасное воспоминание о том, как я был с Кэрри в моей спальне в Бунт-Хаусе, усиливается. В течение нескольких недель я разрываюсь между одержимым сочинением музыки о ней и отказом от своего инструмента, оставляя его нетронутым. Пианино стоит в углу, задумчивое и угрюмое, осуждая меня своим молчанием. Доходит до того, что я не могу задерживаться в четырех стенах своей комнаты, не испытывая сокрушительной боли в груди. Я часто сплю на диване в гостиной, а когда просыпаюсь, еду в Маунтин-Лейкс, беру свой ноутбук в «Вопящий Бин», чтобы выполнять свои задания где-нибудь подальше от дома.

Я также наслаждаюсь недовольными косыми взглядами официантов, которые, похоже, любят Кэрри и очень ненавидят меня. Их презрение — еще одно достойное наказание за мои преступления.

В пятницу я занимаюсь в кабинке в задней части закусочной, когда чувствую, что кто-то подошел к моему столику. Думая, что это Джаззи, официантка, которая ненавидит меня больше всего, я не отрываю взгляда от экрана. Но оказывается, это кто-то гораздо более неожиданный.

— Эй, парень! Дэш, верно? Бывший Кэрри?

Я отшатываюсь от этого парня, физически и морально. Ударяюсь плечом об подоконник в процессе и Андре извиняюще смеется.

— Эй, извини, чувак. Я не хотел подкрадываться к тебе.

Парень думает, что напугал меня. Он понятия не имеет, что само его присутствие для меня так же болезненно, как клеймо.

— Я Андре, помнишь? Мы познакомились на вечеринке? Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

Я смотрю на него с ужасом на лице, но парень похоже ничего этого не видит. Он проскальзывает в кабинку напротив меня, ставит перед собой чашку кофе навынос и улыбается мне.

Вау. Совершенно не обращает внимания. Впечатляюще.

— Как дела, чувак? — Он обхватывает руками чашку кофе.

— Отлично, — натянуто говорю я. — У меня все отлично. Спасибо, что спросил.

— Круто. — Парень кивает.

Уже официально пришла весна, но сегодня все еще достаточно холодно и снежно — последний шквал, прежде чем температура поднимется и полевые цветы начнут расти по всей горе. Андре наблюдает за крошечными белыми пятнышками, кружащимися в неподвижном воздухе через стекло.

— Круто, — повторяет он.

— Как у тебя дела? Все в порядке? — От меня не ускользает странность того, что я спрашиваю нового парня Кэрри, все ли с ним в порядке, но в Андре есть что-то чертовски привлекательное. Меня бы вполне устроило, если бы я мог возненавидеть его, но я не могу. И с парнем явно что-то не так.

Он барабанит пальцами по столу, быстро кивая.

— Да. Да, я в порядке. Просто увидел, что ты сидишь здесь, и подумал: к черту все это. Я хотел кое о чем тебя спросить. Знаю, это странно и все такое, но ты не возражаешь?

О боже. Ну вот. Куда, черт возьми, это приведет? Я откидываюсь назад, пожимая плечами.

— Конечно.

— Кэрри когда-нибудь говорила, что любит тебя?

— Вау. Просто... прямо в лоб, да? — Признаюсь, это не совсем то, чего я ожидал.

Андре ковыряет ноготь большого пальца, избегая зрительного контакта.

— Думаю, да, — говорит он. — Некоторое время назад я сказал ей, что люблю ее…

Мне совсем не нравится это слышать. Одно дело знать, что девушка, которую ты любишь, с кем-то другим. Но совсем другое — узнать, что другой человек тоже в нее влюблен. Я неловко ерзаю, прочищая горло, и Андре улавливает напряжение. Он выглядит встревоженным.

— О... прости, парень. Просто Кэрри мало что рассказала о ваших отношениях. Она лишь упомянула, что вы были вместе всего пару месяцев, а потом расстались. Наверное, поэтому я решил, что у тебя больше нет к ней чувств.

Я корчу гримасу, качая головой.

— Нет.

Андре хмурится. Он выглядит так, словно ветер только что вышел из его парусов.

— А-а-а, черт. Ну, я и тупица.

— Прости. Я не понимаю.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Ты влюблен в нее, не так ли?

Я смотрю на него, размышляя. В последнее время мне не удавалось делать правильные вещи. Но сейчас знаю, что мне нужно делать. И это отстой. Я делаю глубокий вдох.

— Нет. Я не влюблен в нее. Мы даже не друзья.

Андре, похоже, на это не ведется. Он опускает голову, уныло глядя на свой кофе.

— Мой отец — профессиональный лжец, — тихо говорит он. — Я не могу доверять ни единому его слову. Не пойми меня неправильно, но я научился распознавать ложь давным-давно, и это... не было правдой.

Что он хочет, чтобы я сказал? Совсем недавно мне хотелось разбить ему лицо, а теперь парень хочет, чтобы я более убедительно солгал ему о том, что не влюблен в его девушку? Я пытался, честно.

Кладу руки на стол, жалея, что не остался сегодня в своей комнате. Воспоминания далеко не так плохи, как я чувствовал себя сейчас.

— Ладно, — говорю я. — Позволь задать тебе вопрос. Есть ли какая-нибудь вселенная или реальность, в которой можно было бы знать, насколько красива, неистова, умна и дерзка Кэрри, и не любить ее?

Андре оседает, откидывая голову на красную обивку из искусственной кожи и закрывает глаза.

— Я так не думаю. Знаешь… — Я постукиваю пальцем по боку ноутбука. — Кэрри заслуживает счастья. Я хочу этого для нее. Она хороший человек. Настолько хороший, что думаю, она не сказала тебе, как плохо я, бл*дь, обошелся с ней, когда мы были вместе. Я не собираюсь вмешиваться в то, что происходит между вами, ребята. Если она может быть счастлива с тобой, пусть будет так. Как бы неприятно мне не было, но я примиряюсь с этим. Медленно. Только не приглашай меня на свадьбу или что-то в этом роде.

Потирая подбородок, Андре стонет.

— Свадьбы не будет.

— Это просто оборот речи. Ей всего восемнадцать лет. Я просто говорю…

Парень прищуривается, но не зло. Похоже, он готовится к худшему.

— Ты не ответил на мой вопрос. Она когда-нибудь говорила тебе, что любит тебя?

— Тебе действительно нужно знать?

Он ждет.

— Да. Говорила.

Андре печально кивает. Он скользит к краю скамейки и встает, прихватив с собой кофе.

— Не имеет значения, что ей всего восемнадцать. Я бы все равно попросил выйти за меня. Но не буду, потому что она все еще любит тебя. — Он хлопает меня по плечу, слегка сжимая его. — Надеюсь, что ты получишь еще один шанс с ней, парень. И очень надеюсь, что в следующий раз ты будешь обращаться с ней лучше. Ты прав. Она действительно заслуживает счастья.

ГЛАВА 46

КЭРРИ

АНДРЕ: «Привет, милая девушка. Как бы мне не хотелось этого делать, но я возвращаюсь в Олбани. Моя рабочая нагрузка только что утроилась, а поездка в кампус и обратно делает жизнь невыносимой. Хотя мне было очень весело тусоваться с тобой! Очень надеюсь, что у тебя все сложиться хорошо до конца твоего выпускного года. Выпей за меня кофе в следующий раз, когда будешь в кафе».

Я смотрю на текстовое сообщение и пытаюсь понять. Он что, издевается надо мной? Конечно, отношения с Андре продвигались медленно, но я не думала, что он порвет со мной. Что, черт возьми, происходит?

Я перечитала сообщение тысячу раз, разбирая его слово за словом, пытаясь расшифровать скрытый код в нескольких коротких предложениях, пытаясь понять, что они на самом деле означают. Потому что все не может быть так просто, верно? У нас так много общего. Мы любим одно и то же. Он заставляет меня смеяться. А еще Андре сказал мне, что влюблен в меня, черт возьми! Почему парни говорят мне, что влюблены, а потом бросают?

Запираюсь в своей спальне и переношу дату обеда, которую я назначила с Прес. Остаток дня я плачу — устало, странным образом смирившись — и смотрю реалити-шоу на Netflix. Все это время мой разум крутит свои колеса, пытаясь понять, что с Андре пошло не так. Но в этом-то и проблема. Ничего не пошло не так. Он знал, что я еще не готова заняться с ним сексом, и был согласен подождать. Знаю, что был. Он никогда не был напористым. Парень вел себя как настоящий джентльмен, когда бы мы ни тусовались. Он преследовал меня. Хотел проводить со мной каждую свободную минуту, и когда мы были вместе, это было приятно.

Я начинаю искать другие объяснения. Внешние объяснения. И вот тогда в моей голове всплывает имя лорда Дэшила Ловетта. На английском он сказал мне, что все еще любит меня, и это, возможно, самая злая ложь, которую он когда-либо говорил. Мне потребовалось несколько часов, чтобы прийти в себя до такой степени, чтобы снова нормально дышать. Дэш, конечно, достаточно высокомерен, чтобы вмешиваться в мои дела. Но зачем ему беспокоиться? Неужели этот ублюдок считает, что сделал недостаточно? Чем больше я размышляю над этим, тем больше убеждаюсь, что он приложил к этому руку.

К тому времени, когда вечером захожу в комнату Элоди, чтобы рассказать о случившемся, я уже уверена в этом. Это вина Дэшила Ловетта. Элоди хочет потусоваться вместе, но я не в настроении для компании. Говорю ей, что хочу провести вечер в одиночестве, дуться и закончить домашние задания, но когда возвращаюсь в свою комнату, то не могу думать. Слова, напечатанные во всех моих учебниках, плывут по странице, вызывая у меня головную боль.

К тому времени, как темнеет и загораются огни обсерватории, издеваясь надо мной с гребня холма в окне, я официально в ярости. Если бы Мара была здесь, она бы точно знала, как преподать Дэшилу урок. Она бы уже распланировала месть по пунктам.

Думая о моей своенравной подруге, я впервые за целую вечность скучаю по ней. Было легко злиться на нее. До сих пор больно, что она ушла, не сказав ни слова на прощание. И пришла всего одна открытка с тех пор, как она уехала. Одна! С ее стороны было бы очень мило позвонить. Дать мне знать, что с ней все в порядке.

Лежа на кровати, я вдруг вспоминаю о дневнике Мары. Он все еще лежит на дне моей сумки. Я рада, что Элоди доверяет мне достаточно, чтобы передать его, хотя понимаю ее любопытство по поводу тайны Мары. Я все еще чувствую себя чертовски виноватой за то, что не призналась и не рассказала ей обо всем, что произошло с Марой, Рэном и Фитцем, но угрозу Фитца нельзя воспринимать легкомысленно. Он, не колеблясь, сдаст парней Харкорт и копам. Во мне все еще существует эта извращенная, гнилая потребность защищать Дэшила. Но что, черт возьми, мне делать? Затяжная эмоция, которую я испытываю к нему, подобна раковой опухоли, причиняет мучительную боль и со временем становится все хуже и хуже, но я ничего не могу с этим поделать. Не могу его вырезать. Поверьте, я пыталась. Должна ли я просто позволить Фитцу сообщить о парнях в полицию, и пусть их всех вышвырнут из академии? Могу ли я сидеть и смотреть без малейших угрызений совести, как Дэша отправляют обратно в Великобританию?

Черт, я больше не могу об этом думать. Встаю, хватаю сумку, расстегиваю молнию и высыпаю ее содержимое на кровать. Дневник Мары — последнее, что падет на одеяло. Свет от моей прикроватной лампы отбрасывает теплый оранжевый отблеск на коричневый кожаный переплет.

Было бы неправильно читать его. Вот что я обычно думаю, если бы это был дневник кого-то другого. Но Мара отказалась от права на свои секреты, когда оставила свой дневник в Вульф-Холле, а вместе с ним и меня с Прес. Нет, я не чувствую себя слишком виноватой из-за мысли о том, чтобы пролистать страницы тетради. Некоторое время я просто изучаю потускневшую кожу тетради. Телефон Мары был выключен вскоре после того, как она ушла. Сообщения, которые я ей посылаю, не доходят. Несколько раз, когда я пыталась позвонить, номер был заблокирован. Я все равно пытаюсь связаться с ней каждые пару недель, на всякий случай, но из этого ничего не выходит.

Возможно…

Открываю дневник и начинаю читать. Мара всегда говорила о поездке в Лос-Анджелес. Может быть, она упомянула что-то об этом в своем дневнике. Куда именно она хотела поехать. Где планировала остановиться…

Я читаю.

Проходит час.

А потом еще один.

К тому времени, когда я закрываю дневник и кладу его на кровать, я очень, очень волнуюсь.

Хватаю телефон и делаю то, чего не делала с прошлого июля.

Я пишу сообщение Дэшу.

ГЛАВА 47

ДЭШ

Стелла:Нам нужно поговорить.

Стелла: СЕЙЧАС.

Я такой жалкий кусок дерьма. И вот тому доказательство. Я поворачиваюсь вправо, держа телефон над краем дивана, где Пакс не может увидеть, на что я смотрю. Слова плывут по экрану, не имея никакого смысла. Я загораюсь, как сигнальная ракета, руки дрожат, сердцебиение внезапно ускоряется. Не может быть, чтобы Кэрри просто написала мне. Ни в коем случае, это нереально.

— Дэш!!! Какого хрена, чувак?! Мне здесь надирают задницу. Хватит валять дурака.

Я смотрю на экран телевизора, шипя сквозь зубы, когда вижу, в каком дерьме мы оказались. Не самое подходящее время нажимать кнопку паузы. Я точно знаю, как отреагирует Пакс.

— ТЫ ЧТО, БЛ*ДЬ, С УМА СОШЕЛ!

Дерьмо. Ненавижу быть правым. Он выглядит так, словно собирается убить меня. Я вскакиваю с дивана, держа телефон в руке.

— Прости. Это очень важно. Семейное дерьмо, — говорю я ему.

— В Англии едва рассвело! — кричит он.

— Вот именно. Это очень важно. — Спешу из его спальни, прежде чем Пакс успеет швырнуть мне туфлю в голову или что-то в этом роде. Я даже не успеваю войти в свою спальню и закрыть дверь, как из его динамиков раздается очень громкий, очень сердитый скрежет металла, от которого дребезжат стены. Блин, Пакс в бешенстве. Я получу королевскую порцию дерьма за это позже.

Хотя мне на это наплевать.

Телефон.

Сообщения на телефоне.

Я почти ожидаю, что сообщения исчезнут, как мираж, когда я снова посмотрю на экран. Но нет. Мало того, что они все еще там, но к ним присоединились еще два.

Стелла: Я серьезно, Дэш.

Стелла: Я не шучу. Напиши мне!

Мои пальцы сами по себе постукивают по экрану, но я останавливаю себя. Делаю глубокий вдох. Собираюсь с силами. Я удаляю тарабарщину, которую собирался отправить ей, и вместо этого пишу что-то более краткое.

Я: Когда? Где?

Стелла: Сейчас. Столовая.

Я: Уже поздно. Харкорт убьет нас обоих, если поймает там.

Стелла: Твои предложения? Я не могу сейчас спуститься с горы. Они услышат машину.

Я тоже не могу подъехать туда, не встревожив охрану. Хью стал особенно бдителен с тех пор, как мы с Паксом разгромили логово Фитца. Раньше я ходил или бегал, когда проводил все ночи с Кэрри, и теперь мне придется сделать то же самое.

Я: Беседка.

Стелла: Ни за что. Я не могу пройти лабиринт.

Бл*дь. Я забыл, как сильно она ненавидит лабиринт.

Я: Подожди меня у входа. Мы войдем вместе.

Стелла: Хорошо. Тридцать минут. Не заставляй меня ждать.

Некоторым образам суждено гореть в сознании всю жизнь. Я огибаю северную стену Вульф-Холла, задыхаясь после бега по проселочной дороге, кожа покалывает от пота, и вот там, в лунном свете стоит Кэрри, петли прекрасных кудрей, рассыпанные по плечам, подсвечены блестящим серебром. Ее кожа бледная и сияющая, полные губы безупречно розовые. Она смотрит на меня жестким, отстраненным взглядом, когда я приближаюсь, и, хотя в темных глубинах ее глаз нет тепла, меня охватывает трепет предвкушения. Даже когда так явно проявляется ее ненависть, моя душа радуется, что эта девушка вообще смотрит на меня.

Кэрри неловко ерзает, когда я подхожу ближе.

— Отведи нас в беседку. Мы можем поговорить там.

Боже, каждая частичка меня болит. Я бы с радостью променял год своей жизни на каждую секунду, когда смогу держать ее в своих объятиях. Сжимая челюсти, прячу жалкую тоску в своей душе.

— Следуй за мной.

Я рад, что захватил с собой фонарик. Луна достаточно яркая, небо открытое и ясное, но тесные стены лабиринта высоки и отбрасывают глубокие тени, которые затрудняют обзор. Я быстро иду вперед по лабиринту, стремясь добраться до места назначения, пока мои мысли кружатся в голове. О чем она хочет поговорить? Что было такого срочного, что ей пришлось написать мне так поздно? Что было настолько срочным, что она должна была написать мне, и точка? Она скорее откусила бы себе язык, чем заговорила со мной. Что бы это ни было, это должно быть важно.

Беседка погружена в темноту, когда мы достигаем центра лабиринта. Восьмиугольное здание не очень большое — примерно тридцать квадратных метров — но внутри уютно. Я отпираю дверь одним из трех имеющихся ключей (угадайте, у кого два других), жестом приглашая Кэрри войти первой.

Вижу, ей не по себе. Она переминается с ноги на ногу, когда я включаю маленькую лампу на книжной полке и быстро начинаю разводить огонь в камине.

Ее каменный, отрывистый голос нарушает тишину.

— Не беспокойся об этом. Мы не пробудем здесь достаточно долго, чтобы это что-то изменило.

Я игнорирую ее. На улице намного теплее, чем было в последнее время, но Кэрри пришла сюда в одних тонких спортивных штанах, футболке и огромном кардигане. Я уже несу ответственность за то, что разбил ей сердце, и не хочу, чтобы она подхватила пневмонию.

Девушка фыркает, но больше не возражает. Я рад дополнительным секундам тишины, что могу что-то сделать с моими руками, и цели, на которой можно сосредоточиться, пока стараюсь не сходить с ума. Прошло много времени с тех пор, как мы с Кэрри оставались наедине. Это кажется невероятно важным. Я должен быть осторожен, чтобы ничего не сделать или не сказать, чтобы все не испортить.

Вскоре оранжевые языки пламени облизывают горловину дымохода, подпрыгивая довольно высоко, и ничего другого не остается, как повернуться к ней лицом.

Кэрри оглядывается по сторонам, изучая книги на полках, ковер, лампы и зеркало над камином, и выражение ее лица воинственно.

— Ты понимаешь, как это нелепо, не так ли? — шепчет она. — Это место находится на территории академии и каким-то образом принадлежит парням из Бунт-Хауса. Это невысказанный факт. Это просто... ваше. Никто больше не может прийти сюда.

— Нет, если они хотят, чтобы все десять пальцев на руках и ногах были целы.

Насмешливо фыркнув, девушка качает головой.

— Ты даже не собираешься отрицать, что к вам относятся по-особому, не так ли?

— С какой стати? Еще пару лет назад это была территория Фитца. Он приводил сюда старшеклассников, чтобы трахаться. Мы с Паксом начали появляться здесь, чтобы он не приходил. И застолбили наши права. Никто не бросал нам вызов. Это место не было нам дано, любовь моя. Мы взяли его сами.

— Не смей! — Ее голос срывается на последнем слове. — Ты не имеешь права так меня называть. Мне плевать, если это пустой термин, который ничего для тебя не значит. Ты не должен использовать это слово, когда разговариваешь со мной. Больше никогда.

— Кэрри…

Она швыряет что-то на пол к моим ногам. Оно приземляется с громким шлепком и скользит по ковру, сталкиваясь с моим ботинком. Вместо того чтобы посмотреть вниз, чтобы увидеть, что это, я пристально смотрю на девушку, отказываясь отводить взгляд.

— В отношении тебя это никогда не было пустым термином. Я знаю, что означает это слово. — Карина собирается огрызнуться на меня, но я останавливаю ее, прежде чем она успевает заговорить. — Почему ты сказала Элоди, что мы были вместе всего пару дней? Ты переписала всю нашу историю.

Девушка качает головой, гнев искажает ее черты. Даже в такой ярости от нее все равно захватывает дух.

— Как ты думаешь, почему? Я была смущена. Не хотела, чтобы она знала, как долго я позволяла тебе манипулировать мной.

— Я не манипулировал тобой. И ни разу тебе не солгал.

Она стискивает зубы.

— Просто остановись. Ты обманывал меня несколько месяцев, а я позволяла тебе это делать. Сама виновата. — Она плотнее кутается в кардиган. — Но теперь я усвоила урок. Ты не можешь смотреть мне в глаза и заставлять меня... заставлять меня чувствовать… — Кэрри тяжело дышит, как будто то, что она не может сказать, причиняет ей сильную боль. — Я больше никогда не поверю ни единому твоему слову, так что перестань попусту тратить время и возьми тетрадь.

Значит, это безнадежно. После телефонного звонка Олдермена, когда он велел мне загладить вину перед Кэрри, я каждую свободную минуту пытался придумать, как бы мне это сделать. Часть меня была уверена, что, если я посмотрю ей в глаза, все объясню и скажу, как сильно ее люблю, она увидит мою искренность и поймет, что я говорю правду. Но все это бесполезно. Она увидит честность и боль в моих глазах и объяснит и то, и другое впечатляющим актерским мастерством. Я облажался, как бы ни пытался это исправить.

Все действительно кончено.

Я наклоняюсь и поднимаю тетрадь, которую она бросила мне под ноги, вертя ее в руках. Она тяжелая. Красивый переплет, кожа мягкая, как масло, и податливая под моими пальцами.

— Что это? — Я открываю ее. Внутри страницы покрыты петляющими черными и синими чернилами — очень девчачьим, детским почерком, покрывающим каждую страницу.

— Дневник Мары. Последние несколько страниц читаются не так, как остальные записи. Все это на самом деле не имеет смысла. Такое чувство, что она пытается во что-то впутать Рэна. — Кэрри шмыгает носом, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. Ее глаза ярко блестят, мокрые от слез, которые она явно не хочет проливать.

— Рэна? — Я пролистываю и прочитываю страницы, пытаясь понять, о чем она говорит. — Это чушь собачья. Мы должны сжечь его. Зачем ей пытаться впутать его?

— Я не знаю! Это не имеет ко мне никакого отношения. Этого никогда не было. Я даже не должна быть здесь прямо сейчас!

— Ты совершенно права. И мне очень жаль, — шепчу я. — Боже. Это просто... после всего, наркотиков, сделки с Фитцем... Я просто не хочу, чтобы что-то из этого навредило кому-то из нас в будущем.

Лицо Кэрри становится несчастным. Она подходит ко мне — ближе, чем когда-либо за целую вечность — и берет у меня дневник.

— Мы не можем его сжечь. Копы должны знать. Что, если здесь есть что-то важное? То, что ты просишь меня сделать… Это несправедливо. Должны быть последствия. Он не может просто... — Она замолкает, и из нее вырывается рыдание. Слезы наконец-то пролились и текут по ее щекам. — Нельзя допустить, чтобы ему это снова сошло с рук. Что, если... что, если он причинит боль кому-то еще? Что, если он причинит боль Элоди?

— Ты, должно быть, шутишь. — Как она может даже предположить такое? Она видела, как этот ублюдок смотрит на Элоди. Знает, как сильно он заботится о ней. К лучшему это или к худшему, но мы все это знаем. Рэн никогда не обидит Элоди, и Кэрри тоже это знает. — Ты же знаешь, что Рэн ни хрена не сделал с Марой, кроме того, что назвал ее шлюхой в столовой. Ты набрасываешься на него, потому что злишься на меня, и на этот раз парень этого не заслуживает. Ты же знаешь, что это больше связано с Фитцем, чем с ним.

Упрямство, которое я находил таким милым, когда мы с Кэрри были вместе, поднимает голову. Ее взгляд суров. Две крошечные морщинки прорезают кожу между ее бровями. Это выражение в сочетании с ее слезами заставляет меня хотеть умереть.

— А может, и нет. Еще больше причин сообщить об этом в полицию. Он тоже опасен, Дэш. Ты же знаешь, что это так. Мы не можем позволить кому-то еще страдать из-за него. Не потому, что мы слишком трусливы, чтобы рассказать об этом, черт возьми.

Кэрри просто хочет драки. Она так лихо перескакивает с Рэна к Фитцу, что они оба могут быть взаимозаменяемы. Дело не в них. Все дело во мне и в том, что я с ней сделал. В конце концов, я немного закипаю.

— Послушай, ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Как ты можешь знать, что она не была под кайфом, когда писала это? Мара была не в своем уме девяносто процентов гребаного времени. Мерси об этом позаботилась. Просто брось его в огонь, и давай просто умоем руки от всего этого.

— Но Элоди…

— Знаю, что она твоя подруга, Кэрри, но я не знаю эту девушку. Если ты так о ней заботишься, то постарайся, чтобы она держалась от него подальше. Это не должно быть слишком сложно. Он скоро совсем забудет о ней, и тогда тебе больше не придется заботиться о ее безопасности.

— Как ты можешь быть таким холодным? Как ты можешь быть таким отстраненным?

Хорошо. Это было холодно. Но сейчас я не могу тратить энергию ни на кого другого. На самом деле мне нравится Элоди. Несмотря на лицемерие позиции Рэна, Элоди на самом деле была ему полезна. Затем я говорю то, чего, вероятно, не следовало бы говорить.

— Единственный человек, о котором я забочусь — это ты, Карина. Мне кажется, я достаточно ясно дал это понять. Если ты не хочешь этого слышать, то это твое дело. Знаю, что все испортил. Но мы можем разобраться с этим в другой раз. А теперь отдай его мне.

Кэрри ни слова не говорит о том, что я только что сказал. Она достаточно эмоционально отреагировала на уроке английского, а теперь просто злобно смотрит на меня.

— Прекрасно. Держи, Лорд Ловетт. Ты всегда добиваешься своего, не так ли?

Она шлепает дневник Мары мне в руку, достаточно агрессивно, чтобы кожа обжигала мою ладонь.

— Вообще-то редко, — шепчу я.

— Почему ты его так защищаешь? Он тебе не друг. Ты ведь это знаешь, верно? Рэн может так себя вести, но он просто использует людей, чтобы получить то, что хочет.

Моя дружба с Рэном гораздо сложнее, чем Кэрри может понять. Я так и не удосужился рассказать ей, что он для меня сделал. Она смотрит на нашу дружбу и не видит ничего, кроме недостатков и изъянов. Если бы девушка знала, сколько я должен Рэну, она бы не говорила таких вещей. Как бы ни злилась и ни хотела как-то навредить мне, ей придется найти какую-то другую гребаную область моей жизни, чтобы использовать ее в качестве оружия. Это было бы не так уж трудно.

Сейчас не время рассказывать ей, что произошло в Суррее. Это было очень давно, и есть более неотложные дела, которыми нужно заняться. Поэтому я ничего не говорю, что только еще больше ее раздражает.

— Что? Ты не собираешься защищать его? — шепчет она. — А как насчет Фитца? Этот человек — гребаный психопат. Ты позволишь ему держать этот топор над твоей головой до конца дней? Это было бы ужасно! Он не успокоится.

— Может, ты и права. Но выпускной год почти закончился, Кэрри. Мы все пойдем по своим собственным жизненным путям. Я, вероятно, никогда больше его не увижу. А до тех пор я должен видеть его постоянно, черт возьми, и не хочу рисковать, чтобы он открыл рот и проболтался всем о том, что произошло той гребаной ночью.

Чертовы наркотики. Если бы Рэн не оставил эту чертову коробку со всеми этими пакетами внутри, мы бы сейчас не оказались в таком положении. Пока у Фитца есть эта коробка, мы все в дерьме. И пока этот дневник существует, есть шанс, что копы наткнутся на него и захотят поговорить с нашим учителем английского языка о его связи с Марой Бэнкрофт.

Этого нельзя допустить.

— О боже, что ты собираешься... — запоздало охает Кэрри. Но я уже бросил дневник в огонь.

Пламя пожирает его, облизывает кожу, опаляет страницы и наполняет беседку горьким запахом дыма. Кэрри смотрит на меня, сверля взглядом мое лицо, ее губы сжаты в тонкую линию, щеки мокрые от слез. Похоже, она подумывает о том, чтобы дать мне пощечину. Вместо того чтобы напасть на меня, девушка издает сдавленный всхлип, а затем поворачивается и выбегает из беседки.

— Карина, подожди!

Тихий ночной воздух отзывается эхом моего крика.

Она останавливается. Оборачивается.

— Мы все совершали ошибки. Большие. Я не думаю, что мы должны продолжать платить за них вот так.

Кэрри снова шмыгает носом, сдерживая слезы.

— Ты говоришь о том, что он сделал? Или что ты сделал со мной?

Я не знаю, кого она сейчас имеет ввиду. На данном этапе это может быть Рэн или Фитц. Какое это вообще, бл*дь, имеет значение? Я смотрю в ночное небо, пытаясь найти в небесах немного мужества, что-то, что облегчит это.

— Да. Я говорю о том, что сделал с тобой. Я ненавижу это. Ненавижу то, что причинил тебе боль. Я позволил ситуации выйти из-под контроля и свернул не туда. С тех пор я жалею об этом каждый божий день. Когда ты сможешь простить меня?

Это смешно, я знаю. Карина понятия не имеет, что я не позволял Амалии сосать мой член. Понятия не имеет, что ее психованный опекун вынудил меня сделать это и не оставил мне выбора, что мне делать дальше, чтобы я мог обеспечить ее безопасность. Так зачем ей прощать меня? С ее точки зрения, я чудовище. Изменяющий мудак, который разрушил ее жизнь. Я должен рассказать ей все, что произошло, но сейчас не могу. Уже слишком поздно. Слишком много всего произошло. Слишком много воды утекло, слишком много месяцев прошло, и нам обоим было больно. Теперь боль — часть нас самих. И думаю, что, если скажу Карине, что ее опекун раскрыл мне ее секреты, это только причинит еще больше боли.

Карина встречает мой взгляд, ее лицо освещено и сияет в лунном свете.

Моя прекрасная Стеллалуна.

— Я не знаю, — говорит она. — Когда ты наконец поймешь, что твое положение в жизни не дает тебе автоматического права на вторую попытку, после того, как ты облажался?

ГЛАВА 48

КЭРРИ

Пару лет назад у меня разболелся зуб. Нерв одного из коренных зубов, который Джейсон сломал кулаком, в конце концов воспалился, и мне пришлось позаботиться о нем. Это было одно из самых несчастных, самых болезненных переживаний в моей жизни. Меня бросает в холодный пот, когда думаю о том, чтобы сейчас пойти к дантисту, но я предпочла бы пройти десять процедур по удалению зубного нерва без анестезии, чем идти на эту вечеринку сегодня вечером.

Я сказала Элоди, что не поеду, но на самом деле у меня нет выбора. Если она идет, то и мне придется. Я не могу позволить ей забрести во что-то вслепую. Никогда не прощу себе, если подруга окажется втянутой в какую-нибудь ерунду следующего уровня парней Бунт-Хауса.

Эта вечеринка, по какой-то нечестивой причине — маскарадная. Я иду вместе с Прес в «Империю вечеринок» и выбираю костюм Безумного Шляпника, на самом деле не обращая никакого внимания и ни в малейшей степени не заботясь о том, что я выбираю. Прес выбирает гротескный наряд Битлджуса, который выглядит как черно-белая пижама — ни в коем случае не сексуальная — но она, кажется, взволнована этим, поэтому я не задаю вопросов.

Мы болтаем в очереди у кассы, ожидая оплаты за наши вещи.

— Мерси сегодня принесла платье Элоди в ее комнату. Оно прекрасно, — говорит Прес. — По всему лифу кристаллы. В нем она будет выглядеть как маленькая фея. Она сказала, что Рэн купил его для нее. Думаешь... — Она хмурится, обрывая себя, украдкой бросая на меня косой взгляд.

— Что?

— Ничего.

Я заставляю себя улыбнуться, взяв ее под руку. Мы уже почти у кассы. Я едва сказала больше двух слов с тех пор, как мы покинули академию. Бедняжка Прес разговаривала сама с собой последние полтора часа, и до меня доходит, что я веду себя по-настоящему дерьмово.

— Прости, детка. Продолжай. Что ты собиралась сказать?

— Ну. Все происходит за закрытыми дверями. Здесь так всегда бывает. Но... тебе не кажется, что Рэн выглядит по-другому? Как думаешь, может… парень из Бунт-Хауса может измениться?

О, Пресли. Милая девочка. Совершенно очевидно, почему она спрашивает об этом. Она хочет верить, что это возможно, потому что это дает ей надежду. Если Рэн Джейкоби, самый хреновый парень из всех, может исправиться и стать хорошим человеком, то что мешает Паксу сделать то же самое?

Я сжимаю ее руку, кладу голову ей на плечо.

— Прости, детка. Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать, но... нет. Не думаю, что кто-то из них может измениться. Думаю, что это только вопрос времени, когда Рэн сделает больно Элоди. Все, что мы можем сейчас сделать — это быть рядом с ней, когда это произойдет.

Я ненавижу это измученное, несчастное существо, которым я стала. Ненавижу разрушать надежды Пресли. Хотя она совсем забыла о том, как сильно я была раздавлена. Я верила, что Дэш изменился, и посмотрите, к чему это привело. Я не вынесу, если Прес тоже разобьет свое сердце. Она не такая, как я или Элоди. Мы сделаны из более прочного материала. Элоди выживет, если и когда Рэн подведет ее, как и я, но Пресли слишком чувствительна. Ее кожа не такая толстая, как должна была быть, если бы она решила связаться с Паксом. Черт, ее кожа может быть сделана из кевлара, и она все равно не будет достаточно жесткой…

— Странное ощущение, не правда ли? — тихо шепчет Пресли.

— Хм?

— В последний раз, когда мы были на вечеринке в Бунт-Хаусе, мы были с Марой. Я знаю… — Прес тяжело вздыхает. — Она не была лучшей подругой, на которую мог надеяться человек, но мне все равно нравилось, что она была рядом большую часть времени. Я все еще скучаю по ней.

Я тоже вздыхаю, отражая меланхолию Пресли.

— Знаю, детка. Я тоже очень скучаю по ней.

Я извиняюсь и отправляюсь на вечеринку раньше Пресли, зная, что через час или около того она будет в безопасности, спускаясь с горы с Элоди. Я не хочу идти в одиночку, но у меня действительно нет особого выбора, если хочу найти Рэна и поговорить с ним до прихода Элоди. Когда добираюсь до дома, понимаю, что мой план все равно не сработает, потому что здесь уже так много студентов Вульф-Холла, толкающихся за место на первом этаже дома. Мне повезет, если я даже смогу найти Рэна до того, как появится Элоди, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним.

И естественно, поскольку вселенная все еще наказывает меня за то, что я была наивной маленькой дурочкой в прошлом году, первый человек, с которым я сталкиваюсь — это Дэш. На нем простая черная рубашка на пуговицах и серые брюки. Мое сердце пропускает несколько ударов и падает с обрыва, когда я смотрю на него. Дэшил выглядит чертовски потрясающе.

Парень напрягается, когда видит, что я стою немного дальше, опуская бутылку бурбона, которую он пытался открыть.

— Не думал, что ты придешь.

— Потому что предупреждал меня не делать этого? Это был идеальный способ гарантировать, что я приду.

Уголки его рта дергаются. Он почти улыбается.

— Ты всегда была очень упряма, не так ли?

— А ты всегда любил топить свои проблемы в алкоголе, не так ли? — Я никогда не была такой. Придирчивой. Агрессивной. Вот во что превратил меня Дэш. Я знаю, что веду себя как стерва, и слова, которые бросила в него, на самом деле не соответствуют действительности. Дэш пил до того, как мы с ним стали парой. Раньше он много пил и даже употреблял наркотики, но все изменилось, когда мы начали встречаться. Он приходил ко мне каждый вечер и все время был трезв, как стеклышко. Никакого алкоголя. Никаких наркотиков. И как бы мне ни было противно это признавать, я много наблюдала за ним с тех пор, как мы расстались. Он больше не пьет в академии. Не знаю, что он делает в уединении своей комнаты, но сомневаюсь, что он там пьет. Его глаза всегда ясны. Всякий раз, когда Рэн и Пакс кажутся подавленными после своих полуночных возлияний, Дэш всегда собранный и готовый ко всему.

Теперь он улыбается, очень грустно, глядя на бурбон.

— Это не для меня, а для пунша. Мы заказали гребаные волованы и закуски. А пока жду, решил занять себя приготовлением коктейлей.

По тому, как Дэш говорит, можно подумать, что страдает он, а не я. Прошло много месяцев с момента инцидента в обсерватории. Уверена, что с тех пор он развлекается без остановки. С прошлого июля он, вероятно, переспал с большим количеством девушек, чем число мужчин, с которыми я пересплю за всю свою жизнь. Дэш может сказать мне, что заботился обо мне и все еще любит меня, но все это ложь. Просто еще один этап в этой дурацкой игре, в которую он играет со мной. Ненавижу, что моя грудь сжимается, когда я вижу выражение его лица — как будто ему больно.

— Круто. Ты не видел Рэна?

Дэш хмурится.

— Рэна?

— Мне нужно с ним поговорить.

— О чем?

— Ты больше не можешь лезть в мои дела, Дэш. Это личное. Ты видел его или нет?

У меня такое ощущение, что легкие полны битого стекла. Я ненавижу себя. Даже не узнаю себя. Я понятия не имею, кто этот холодный, ненавистный монстр и откуда он взялся, но не могу обуздать его, когда нахожусь рядом с этим парнем. Я хочу, чтобы он ушел, но также боюсь этого. Он единственный, что держало меня в течение долгого времени.

— Он на кухне.

— Отлично. — Я не благодарю его. Просто поворачиваюсь спиной и протискиваюсь сквозь толпу, не давая парню возможности сказать что-нибудь еще.

Я нахожу Рэна стоящим перед холодильником на кухне, как раз там, где сказал Дэш. Он захлопывает дверь и застывает, когда видит меня. Я думала, он закатит глаза или что-то в этом роде, но разочарованной, незаинтересованной реакции не последовало.

— Мендоса. — Он натянуто улыбается мне. — Так рад, что ты смогла присоединиться к нам.

— Ты действительно плохо умеешь врать. Тебе, наверное, стоит еще немного пообщаться со своей сестрой. Или Дэшем. Они оба отличные лгуны. Уверена, что ты мог бы кое-чему научиться.

Рэн отвинчивает крышку с банки с корнишонами, которую держит в руках, и бросает один в рот.

— Во-первых, я самый искусный лжец в этой части Бостона. Во-вторых, Дэш чертовски ужасный лжец. Например, когда он лгал о связи с тобой. Я видел его насквозь за милю. — Рэн протягивает мне открытую банку. —Корнишон?

Я отмахиваюсь.

— Нет, я не хочу кор... о боже. Ух. Я хочу поговорить с тобой об Элоди.

— Держу пари, что так и есть. — Он уходит от меня, неторопливо направляясь в гостиную.

— У нее было трудное прошлое, Рэн. Она не какая-то игрушка, которую ты можешь использовать и выбросить, когда…

Парень резко останавливается, и я чуть не врезаюсь ему в спину. Его глаза, как полированный нефрит, сверкают гневом, когда он поворачивается ко мне.

— Кто сказал, что я играю? Кто сказал, что я когда-нибудь откажусь от нее? И тебе не кажется, что я знаю о ее трудном прошлом гораздо больше, чем ты?

— Значит, ты не собираешься заставить ее влюбиться в тебя, а потом разбить ей сердце? Не в этом весь смысл?

— Нет. Возможно, так и было в самом начале, но… — Он швыряет банку на стойку, сердито рыча. — Я не заставлял ее влюбляться в меня. Я влюбился в нее. Понятно? И делаю все возможное, чтобы не потерять ее, но благодаря тебе и этому гребаному дневнику…

— Дневнику?

— Да, тому, который вы с Дэшем не смогли должным образом сжечь в беседке. Мы встречались там в тот вечер. Элоди нашла его в камине и прочла его. А теперь она думает, что я имею какое-то отношение к исчезновению Мары.

— Откуда мне было знать, что он уцелел?

— Знаешь что? Держись подальше от дерьма, которое тебя не касается, Мендоса. Если увидишь Элоди сегодня вечером, просто убедись, что она не втянулась в игру, ладно? Я хотел вывести из дома как можно больше людей, чтобы все не вышло из-под контроля. Я…

— О, эй, смотри! Вот она! Карина!

Мы с Рэном одновременно смотрим на входную дверь и... о, черт. Ну, разве это неидеально? Как раз вовремя. Элоди только что вошла в дом с Прес, и... я едва узнаю ее. Я купила ей краску для волос несколько недель назад, когда подруга упомянула, что ненавидит быть блондинкой, но решила, что она выбросила ее, когда не использовала сразу. Что ж, теперь она ей воспользовалась. В тусклом освещении прихожей ее длинные густые волны кажутся почти черными. Она просто сногсшибательна в своем белоснежном, струящемся платье. Ее лиф искрится и ловит свет, усыпанный тысячами крошечных кристаллов. Элоди похожа на существо из сказки. Когда она замечает, что мы с Рэном стоим вместе, ее лицо хмурится, как будто мы оба последние люди на Земле, которых она хочет видеть. Прес машет рукой и направляется к нам, но Элоди поворачивается и бежит в противоположном направлении.

— Какого черта?

— Кэрри, позволь мне…

Да. Как будто я собираюсь слушать Рэна. Я пробираюсь сквозь толпу, пытаясь заглянуть поверх голов людей, но Элоди исчезла.

Проходит минут пять, и я ворчу, пробираясь взад и вперед по переполненному дому, ища подругу везде, где только могу придумать. Еще десять минут. Куда, черт возьми, она делась? Она что, просто ушла?

— РЭН ДЖЕЙКОБИ! Где ты, черт возьми, пропадаешь?

О, отлично. Одетый, как Алекс из «Заводного Апельсина» с котелком, надетым на бритую голову, Пакс стоит у подножия лестницы, рядом с ним стоит Дэш. Дежавю возвращает меня к ночи последней вечеринки, когда Рэн объявил о глупой игре, в которую заставил всех участвовать. Похоже, на этот раз будет еще одна. Однако парни не могут быть настолько глупы, чтобы купить еще наркоты.

— РЭЭЭЭЭЭН! У тебя есть три секунды, придурок! Покажи свое уродливое лицо!

Рэн появляется мгновением позже, сердито пробираясь сквозь толпу тел к лестнице, а Элоди следует не так далеко от него. Должно быть, он нашел ее раньше меня.

На лице Дэша появляется облегчение, как будто он думал, что Рен, возможно, вообще сбежал с вечеринки.

— Студенты Вульф-Холла! Момент, которого вы все так долго ждали, настал! — говорит он.

Пакс ухмыляется, когда добавляет:

— Леди и джентльмены, позвольте представить вам Мастера Охоты!

Остальные участники вечеринки приветствуют и кричат во всю глотку. Из-за их волнения мне очень трудно пробраться через переполненное пространство, чтобы добраться до Элоди. Когда все же добираюсь, то чертовски нервничаю. Подруга нашла дневник после того, как я недвусмысленно сказала ей, что собираюсь отдать его полиции. Она злится на меня, и у нее есть для этого все основания. Я нисколько ее не виню.

— Элоди, мы можем поговорить снаружи?

Она смотрит на меня с ледяным выражением лица.

— Нет.

—Эль, пожалуйста…

Рэн начинает говорить:

— Вы все знаете условия сделки. Как Мастер Охоты, сегодня я командую войсками. И как всегда, у нас в Бунт-Хаусе есть игра, которая либо поднимет ваше социальное положение до конца учебного года, либо оставит вас в канаве. Ваша судьба полностью в ваших руках! Сегодняшняя игра была создана для того, чтобы найти самых умных среди вас. В лесу, окружающем дом, есть ряд красных флагов, подобных этому. — Он делает паузу, поднимая в воздух кусок красной ткани, чтобы все видели. — В радиусе двух миль их спрятано около сотни. Соберите их как можно больше и верните на базу. Тот, кому удастся собрать наибольшее количество флагов, получает комнату в Бунт-Хаусе на оставшуюся часть учебного года вместе с чеком на пятьдесят тысяч баксов.

«Что?!»

Святой ад вырвался на свободу. Куда бы я ни посмотрела, люди обмениваются ошеломленными взглядами и взволнованными словами. Победитель переедет в Бунт-Хаус? И пятьдесят тысяч?

Я думаю, деньги, которые Рэн сэкономил на большом количестве наркотиков, должны были куда-то пойти. Нет никакого способа, чтобы люди не собирались участвовать в игре с такими деньгами, но переехать в дом? Это настоящая награда здесь, и все это знают.

— Человек, который соберет меньше всего флагов…

Все замолкают.

— ...станет выполнять грязную работу в Бунт-Хаусе до окончания школы. Будет готовить для нас, убирать и прочее дерьмо. Он будет самым низшим из низших. Выбор за вами. Жить здесь, ничем не сдерживаемый, несвязанный бессмысленными, глупыми правилами, или стать нашим мальчиком для битья. Вам необязательно играть, но если вы это сделаете... будут последствия.

— Ну, это что-то новенькое. В прошлом году… — Я не должна заканчивать предложение.

Элоди резко смотрит на меня.

— Что в прошлом году, Карина? Что это была за игра в прошлом году?

— В прошлом году каждый должен был трахнуть как можно больше людей до конца вечеринки. Это всегда было связано с сексом. Это в первый раз…

По лицу Элоди пробегает разочарование. Она отворачивается от меня, и мое сердце падает в груди. Это такой гребаный беспорядок. Я понятия не имею, как все исправить, но должна попытаться.

— У вас есть время до трех утра, — кричит Рэн, перекрывая возобновившийся шум. — А пока счастливой охоты. И будьте осторожны. Сегодня ночью волки выслеживают свою добычу.

Парень поднимает что-то лежащее у его ног. Это маска волка, губы существа раздвинуты в рычании, морда сморщена, обнажены ужасные, покрытые кровью клыки. Она настолько убедительна, что на секунду мне кажется, что это изуродованная голова одного из животных, которых я видела на кладбище в прошлом году. Но потом Рэн натягивает ее, латекс обтягивает его голову, и... это всего лишь маска.

— Боже. Похоже, я ошиблась, — говорю я, съеживаясь.

— Ошиблась в чем?

«Вульф-Холл — частная академия, но это все еще старшая школа. Здесь, как и везде, есть пищевая цепочка, и мы находимся на ее вершине. Мы — хищники, Кэрри, а вы — наша добыча. Мы преследуем вас. Трахаем. Идем дальше. Таковы термины, в которых мы думаем о женском студенческом коллективе здесь. Тебе не мешало бы это запомнить».

— Когда парень из Бунт-Хауса говорит об охоте на добычу, Элоди, они определенно говорят о сексе, — говорю я.

— Господи, я больше не могу иметь дело с этим дерьмом. Я ухожу.

Элоди бросается к двери, но, к сожалению, все остальные пытаются уйти одновременно, чтобы выйти в ночь, поиграть в игру, и мы разделяемся в давке. Это чудо, но я обнаруживаю подругу как раз в тот момент, когда она сворачивает с грязной подъездной дорожки к дому, на дорогу, ведущую обратно в академию.

— Подожди, Элоди.

Она не останавливается. Думаю, что ей нужно некоторое время, чтобы успокоиться, поэтому молчу, как можно дольше, но через некоторое время я должна что-то сказать. Не могу просто смотреть ей в спину, спотыкаясь в темноте, ожидая, когда Элоди заговорит.

— Знаешь, я могу за тобой угнаться. Не имеет значения, как быстро ты идешь. Я не отстану.

— Мне бы очень этого хотелось.

— Элоди, ну давай же. Пожалуйста. Ты ведешь себя несправедливо.

— Несправедливо? — Она поворачивается так быстро, что едва не теряет равновесие. — Ты не можешь обвинять меня в этом, Карина Мендоса. Я думала, что ты моя подруга, а ты все это время что-то скрывала и хранила от меня секреты. Ты поклялась, что отнесешь тот дневник в полицию. И ничего не рассказала мне о Маре с самого начала. Сказала, что не придешь сюда сегодня вечером. И — сюрприз, сюрприз, что ты сделала?

Хорошо. В этом она права. Мне не следовало обвинять ее в несправедливости. Хотя вряд ли она сама невинна.

— Ты не сказала мне, что встречаешься с Рэном.

В ее глазах мелькает раскаяние.

— Да. Знаю, и это было дерьмово, но я не чувствовала, что могу тебе сказать. Но у тебя не было причин держать меня в неведении относительно Мары, не так ли?

Я собираюсь объяснить ситуацию с Фитцем, уже прокручиваю в голове то, что скажу, когда из ниоткуда в ночном воздухе раздается леденящий кровь визг.

Элоди обхватывает себя руками, дрожа.

— Зачем кому-то бежать туда в лес без гребаных огней. В этом нет никакого смысла.

— Клаустрофобия в этом месте — вполне реальная вещь, Элли. Ты в академии всего пару месяцев, но попробуй пожить здесь несколько лет. Ты начинаешь немного сходить с ума и даже не понимаешь этого. Если ты учишься в Вульф-Холле, то парни из Бунт-Хауса — большое дело. Они задают тон на весь год. Если ты парень, то хочешь быть ими. Если — девушка, то хочешь с ними встречаться. Так было всегда. Поэтому, когда они выкидывают подобное глупое дерьмо, все всегда спотыкаются друг о друга, чтобы присоединиться к ним.

— Это то, что случилось в ту ночь, когда исчезла Мара? Она пыталась присоединиться к какой-то глупой игре, в которую они играли?

— Да. — В каком-то смысле именно это и делала Мара. Купилась на всю эту ерунду и определенно увязла в ней.

— И что? Я должна просто тащиться туда и выставлять себя дурой, как все остальные? Это то, чего они ожидают?

— Наверное, Пакс и Дэшил. Но не Рэн. Я разговаривала с ним перед тем, как ты появилась, и он хотел, чтобы ты была как можно дальше от этого, Элли. Это хорошо, что ты возвращаешься в академию.

Для нас обеих будет лучше, если мы вернемся в академию. Мысль о том, чтобы вернуться в Бунт-Хаус и снова столкнуться с Дэшем, настолько болезненна, что даже не знаю, что буду делать, если мне придется вернуться туда. Я не смогу, и это факт.

По тому, как Элоди смотрит на меня, жестко и вызывающе, я чувствую, что мне не понравятся следующие слова, которые она произнесет.

— Знаешь что, Карина? Возможно мне стоит присоединиться к этой дурацкой игре. Тогда больше не будет никаких секретов. Я узнаю, если он переспит с половиной академии. Буду точно знать, что произошло, и никто больше не сможет ничего от меня скрыть!

— Элоди! Какого черта ты делаешь? Подожди! Элли, ничего же не видно!

О боже мой. Она меня не слушает. Подруга сошла с дороги и направляется к деревьям в кромешной тьме. У меня нет другого выбора, кроме как следовать за ней.

— Это безумие. Какой во всем этом смысл? Кого волнует, что делает или не делает Рэн?

— Меня. Меня волнует. Он заставил меня влюбиться в него, и теперь мне не все равно. Это самое худшее, что когда-либо случалось со мной.

Я не горжусь этим, но позволяю своему разочарованию взять верх надо мной.

— Тогда просто остановись!

Элоди смеется.

— О, да. Конечно. Как будто ты перестала любить Дэшила? Все так просто, не правда ли? Просто щелчок выключателя? Я видела, как ты смотрела на него прошлой ночью возле беседки.

Значит, она не просто нашла дневник в беседке. Она слышала мой разговор с Дэшем. Стыд и горячее, металлическое смущение наполняют мой язык.

— Ладно, ладно. Притормози немного. Слава богу, я надела туфли без каблуков. Откуда, черт возьми, ты вообще знаешь, куда идешь?

Она тычет пальцем в небо, отказываясь смотреть на меня.

— Я умею читать по звездам. Старый добрый Полковник Стиллуотер научил меня, помимо всего прочего. Кто же знал, что что-то из этого пригодится. Мы направляемся на юго-запад. Если я захочу вернуться на дорогу, это будет легко. А теперь либо молчи, либо возвращайся в Вульф-Холл. В любом случае, с меня хватит разговоров.

Вау. Неожиданная боль взрывается в моей груди. Мы с Элоди никогда раньше не говорили о звездах. Я понятия не имела, что она интересуется астрономией. Я должна была знать это о ней. У нас это общее. Может быть, я смогла бы вернуть свою страсть к звездам, если бы у меня был кто-то вроде Элоди, с кем я могла бы это разделить. Когда, спотыкаясь, иду за ней в темноте, до меня доходит, что я сама держала ее на расстоянии. Я была дурой. Дэшил сломал меня. Мара бросила меня. Я так боялась, что другой человек причинит мне боль, что не позволила себе доверять Элоди так, как она того заслуживает... и это полностью моя вина.

Я обдумываю это, ругая себя, пока Элоди топает вперед, направляясь в одном направлении, а затем, передумав, идет в другом. Примерно через сорок минут после того, как мы направились в лес, я наступаю на камень, который, как мне кажется, воткнут в землю, но он катится, увлекая за собой мою лодыжку. Боль такая острая и пронзает меня от лодыжки до колена.

Черт возьми. Это безумие. Нам нужно немедленно вернуться в Вульф-Холл, пока одна из нас не пострадала по-настоящему.

В конце концов, я должна что-то сказать.

— Ради Бога, мы можем передохнуть минутку? Моя лодыжка просто убивает меня.

Элоди в своем порванном сказочном платье, неохотно плюхается на плоский выступ скалы, несчастно пыхтя. Я сажусь рядом с ней, благодарная, что она, наконец, дала мне небольшую поблажку.

— Прости, что я не все тебе рассказала, ладно? Я люблю тебя, Элли. Ты моя подруга. Я забочусь о тебе, и все, что случилось с Марой, было таким беспорядком. Я не хотела, чтобы твое знакомство с Вульф-Холлом было таким же хреновым, как и наше, понятно?

— Поэтому ты сказала мне держаться подальше от Рэна? Ты не хотела, чтобы он сделал мне что-нибудь плохое? — бормочет она.

— Нет. Я имею в виду, я уже говорила… Рэн был в доме в ночь вечеринки. Он действительно не уходил. Они с Марой не встречались. — Продолжаю объяснять, но на самом деле мое сердце не здесь. Я снова в ловушке на той кухне, в ночь той вечеринки, ненавидя ссору Мары и Мерси. Я только что оставила там Мару. Даже сейчас не могу заставить себя взглянуть правде в глаза. Я оставила ее, чтобы пойти потусоваться с Дэшем.

Мне следовало бы признаться в этом Элоди, но я чувствую себя слишком глупо, что в тот вечер предпочла его своим друзьям. Впрочем, все остальное — наркотики, Фитц, и полиция, и даже мои самые старые секреты, те, что я все еще ношу с собой из Гроув-Хилла — я передам ей всю эту информацию сейчас.

— Мне действительно очень жаль, Элоди. Пожалуйста, просто поверь, что я держала тебя в неведении не просто так. Я расскажу тебе все, что узнала после той ночи, хорошо? Прямо сейчас. Больше никаких секретов, клянусь.

У Элоди нет причин прощать меня. Но думаю, что она могла бы.

Девушка вздыхает.

— Ладно. Тогда начни с самого начала. И не упускай ни одной детали.

Я начинаю рассказывать о вечеринке в ночь, когда исчезла Мара, но успеваю произнести всего несколько слов, когда громкий щелчок прорезает тишину, замораживая историю на середине предложения.

О, боже... черт.

Что, черт возьми, это было?

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Рядом со мной Элоди тоже застывает. Мы смотрим в темный лес, когда из темноты появляется призрачная фигура человека в одной из тех отвратительных волчьих масок.

Голос, который доносится из-под нее. Он приглушен, но прекрасно слышен на крошечной поляне, на которой мы сидим.

— Продолжай, Кэрри. Я бы не хотел прерывать твой рассказ.

ГЛАВА 49

ДЭШ

Не могу вспомнить, когда мы в последний раз втроем так ругались, но сегодня все выходит из-под контроля.

Рэн планирует позволить кому-то другому переехать сюда? Ни в коем случае. Затем делает какое-то глупое замечание о том, что он уезжает, и все выходит из-под контроля.

Наконец, я так злюсь на поведение Рэна, что говорю некоторые вещи по отношению к Элоди, которые не имею в виду. Он признается, что любит эту девушку, и я так потрясен, что просто стою и снова и снова прокручиваю в голове одно и то же предложение.

Почему он получает ее, когда я не могу получить Кэрри?

Почему он получает ее, когда я не могу получить Кэрри?

Почему он получает ее, когда я не могу получить Кэрри?

И все погружается в хаос.

Пакс сходит с ума.

Рэн бьет Пакса так сильно, что чудо, что не вырубает его, а затем мы все трое выбегаем из игровой комнаты, кипя от ярости и сдерживаемого насилия.

Я беру время, чтобы остыть в своей комнате, но на самом деле это не вариант. Кэрри внизу, в самой крошечной юбке, виденной мужчиной, ее сиськи вываливаются поверх лифа ее костюма, и мой больной и извращенный разум не позволяет мне забыть об этом.

Отношения между нами, как инфицированная рана. Каждый раз, когда начинает формироваться струп и кто-то из нас начинает заживать, я ковыряюсь в ней. Я не могу держаться подальше. Я бы хотел. Может быть, тогда у нас появилась бы хоть какая-то надежда. Мы могли бы двигаться дальше. Нашли счастье. Но нет. Осознание того, что Кэрри здесь, внизу, так чертовски близко, возбуждает меня до такой степени, что я больше не могу сдерживать свое разочарование.

Бью кулаком по зеркалу над комодом. Эта штука трескается, зазубренные трещины паутиной расползаются вокруг того места, где кулак соприкоснулся со стеклом. Костяшки пальцев кровоточат. В голове стучат молоточки. Мое сердце не перестает биться, хотя я продолжаю умолять его сжалиться надо мной и просто, бл*дь, остановиться.

Именно в этот момент я бросаюсь на поиски парней. Мы не можем позволить этой штуке загноиться. Если мы это сделаем, трещина, которая образуется между нами, станет слишком широкой, чтобы закрыться, а я не могу этого допустить. Не могу потерять своих друзей.

Внизу в доме пусто. Я обыскиваю первый этаж в поисках Пакса, так как Рэн, скорее всего, с Элоди, но ублюдка нигде не найти. Половина академии пропала, учитывая вызов Рэна как Мастера Охоты. Они все в лесу, пытаются найти красные флаги Рэна. Пакс скорее всего там же, в маске волка, делает то, что у него получается лучше всего: терроризирует девушек и трахает столько людей, сколько может найти. Даже несмотря на то, что он, вероятно, злится из-за удара Рэна, я уверен, что он проводит лучшее время в своей жизни.

Я пытаюсь написать Рэну, но сообщение не проходит. Пытаюсь дозвониться до него, но телефон вне зоны. Сомневаюсь, что друг в лесу, играет в эту свою дурацкую игру. Парень, вероятно, улизнул куда-то с Элоди, что смешно, учитывая тот факт, что он устроил этот беспорядок. Однако на этот раз мы заставили его стать Мастером Охоты. Я старался подавить это, как мог, но мое негодование, наконец, настигло меня. Я злился, что, похоже, между ним и Элоди все срастается, когда для меня с Кэрри все пошло наперекосяк. А Пакс? Пакс был зол, потому что когда Пакс не злится? Мы заставили Рэна снова стать Мастером Охоты, думая, что это как-то все исправит. Что мы сможем все исправить, и к нам вернется наш старый Рэн. Что все вернется на круги своя. И вот, Рэн состряпал эту ужасную игру, и теперь мы здесь, втроем в трех разных местах, дом, бл*дь, разгромлен кучкой пьяных идиотов, и я почти готов убить кого-нибудь.

Я врываюсь в кухню, и группа девушек разбегается, как испуганные птицы, сталкиваясь друг с другом в спешке, чтобы убежать от меня. Смешно, что у них хватает смелости прийти сюда и присоединиться к вечеринке, но они слишком напуганы, чтобы приблизиться на сто футов к одному из жителей дома. Одну из девушек я вроде как узнаю. Она оглядывается на меня, пытаясь выбраться из кухни, и да, это она.

— Хлоя! Хлоя Хан, остановись, черт возьми.

Она замирает, ее подруги хихикают, прикрываясь руками, когда я врываюсь внутрь.

— Если ты хочешь, чтобы я снова поменялась с Кэрри… я не могу, — быстро говорит она. — Я уже сказала ей, что не собираюсь этого делать. Меньшую комнату легче отапливать, и она ближе к ванной. К тому же... ты уже заплатил за мое обучение в прошлом семестре, и теперь ты не можешь заставить меня что-либо делать. Харкорт не даст…

— Заткнись, Хлоя. Мне плевать на комнату. Ты ее где-нибудь видела?

Она моргает.

— Кого?

— А ТЫ КАК, БЛ*ДЬ, ДУМАЕШЬ!

Хлоя сглатывает, медленно отодвигаясь, пока не упирается спиной в стойку. Ее подруги больше не смеются.

— Ой. Э-э... Да. Точно. Я видела, как она уходила с Элоди около часа назад.

— Кэрри была с Элоди?

Девушка быстро кивает.

— Я слышала, как они разговаривали. Они спорили о Маре Бэнкрофт.

ГЛАВА 50

КЭРРИ

— Пакс, прекрати валять дурака. — Элоди встает, отряхивая платье. — Извини, если у тебя дерьмовая ночь, но я просто хочу найти Рэна и убраться отсюда к чертовой матери, ясно?

Я уже знаю, что это не Пакс. Элоди плохо соображает. Я понятия не имею, насколько обширны татуировки Пакса, но знаю, что его руки покрыты ими от запястий до плеч, а этот парень? На нем не видно ни малейшего намека на чернила.

Парень в маске делает шаг в нашу сторону, его голова странно наклоняется в сторону.

— Рэн. Да, Рэн. Мы все так отчаянно нуждаемся в Рэне, не так ли? — шипит он.

— Ну, ты же знаешь, где он спит по ночам, — говорит Элоди. — Ты можешь решить все свои проблемы с ним позже, в доме. Думаю, что мои проблемы с ним немного более насущны, чем твои.

Паника пляшет у меня по спине, обвиваясь вокруг шеи, как петля. Я делаю шаг вправо, но урод в маске копирует меня, преграждая путь.

— Э-э... Элоди?

— Пакс. Убирайся к чертовой матери с дороги. Или ты хочешь, чтобы я поставила тебя в неловкое положение перед Кариной? — Она пытается обойти его, но парень движется вместе с ней, преграждая путь.

Черт, это плохо. Очень, очень плохо. Сколько раз я восхищалась обнаженным телом Дэша? Я часами изучала его. Поклоняясь ему. Это не Дэш. Слишком узкие плечи, чтобы быть Рэном. Что оставляет только один вариант. В глубине души я знаю, кто это. Я просто не хочу быть правой.

— Элоди. Элли… Я не думаю, что это Пакс.

Бросаюсь вперед и хватаю ее за руку.

— А кто?.. — шепчет она.

— Мы сохранили твой секрет, ясно, — шиплю я. — Мы держали рот на замке. Ты поклялся, что больше этого не сделаешь.

Фитц, потому что, конечно, это Фитц, разочарованно цокает.

— Я ненавижу нарушать обещания, Кэрри, честное слово. Я думал, что справлюсь с этим, но… — Он медленно берет голову волка за морду и снимает маску с головы. — Я просто не могу перестать любить его. Я знаю, что это просто навязчивая идея. Думал, что смогу справиться с его заботой о ком-то новом, но это невозможно. Я ненавижу ее так же сильно, как и ту, другую. — Взгляд, который он бросает на Элоди, заставляет мой желудок сжаться. Ее рот приоткрыт, глаза широко раскрыты от шока. Мы хорошо выполнили свою работу, скрыв участие Фитца во всем этом, если удивление девушки настолько искреннее. — Он мой, Элоди. Чем скорее вы, глупые маленькие сучки, вобьете это в свои толстые черепа, тем скорее вы все перестанете умирать.

Она выглядит так, словно перышко может сбить ее с ног.

— Оууу. Бедная Элоди. Он ведь тебе ничего не сказал, правда? — усмехается он.

— Что не сказал?

— Что мы с ним какое-то время были вместе. Недолго, конечно, но ему просто нужно было время, чтобы увидеть это. Он и я — родственные души. Мы должны быть вместе, черт возьми. Но ты же его знаешь. Рэн очень упрям. Иногда он не признается в чем-то, если это не входит в его план. Вот почему он до сих пор не сказал тебе, что любит тебя, Элоди.

— Он сказал мне, что любит меня, — шепчет она.

Фитц отшатывается, как будто девушка его ударила, и в моей голове начинают звенеть тревожные колокольчики. В каком положении мы сейчас находимся? Мы не в безопасности, и Элоди, рассказав ему нечто-то подобное, только усугляет ситуацию.

— Что? — шипит он.

— Он сказал мне, что любит меня. Рэн действительно любит меня.

Чееерт. Вот дерьмо.

— Не надо, Элли

Фитц реагирует дико, тряся головой и несколько раз ударяя себя руками по лбу, и... о нет. У него в руках нож. Это ужасная штука — большой, зловеще острый край, зазубренный от рукояти до кончика. Сталь вспыхивает, отражая лунный свет, который ловит по всей нашей маленькой поляне, и страх хватает меня за горло.

— Он этого не говорил. Он никогда бы так не сказал. Он не может. Рэн не способен любить такую, как ты. Ему нужно нечто большее, чем дурацкие платья, неряшливые ботинки и тупые вопросы для дебатов. Это просто невозможно.

— Постой. Этот нож. Я узнаю этот нож. Это тот самый, который я нашла торчащим из моей кровати! — кричит Элоди.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем она говорит. И тут я вспоминаю — ее комнату недавно перевернули. Вот в чем дело. Конечно. И я даже не подумала об этом. Я винила Дамиану, думая, что она просто притворяется, пытаясь отпугнуть новую девушку от Рэна. Боже, я такая идиотка. Как я могла быть такой слепой?

Встревоженный смех Фитца поднимается в ночь.

— Боже, ты такая чертовски напыщенная. О, моя кровать. О, мои драгоценные книги. О, мои вещи. Ой-ей-ей. Декан Харкорт оставила его в ящике своего стола, и я забрал его обратно. Этот нож у меня уже очень давно, знаешь ли. На самом деле мне совсем не хотелось оставлять его ей навсегда.

Элоди крепче сжимает мою руку. Я смотрю на нее, проверяя, как она держится, но страха, который я ожидаю увидеть на ее лице, нет. Она злится.

— Какого черта ты разгромил мою комнату?

— У меня ведь не было выбора. Эта комната пустовала месяцами, но потом появилась ты. Я все еще не нашел ни дурацкий дневник Мары, ни свитер Рэна. Это был только вопрос времени, когда ты наткнешься на них и начнешь задавать вопросы. Поэтому я разорвал все на части. Осмотрел все сверху до низу, но не нашел их, и ты вернулась в свою комнату. Я услышал, как ты по телефону жалуешься на своего отца на лестничной клетке, и ушел.

Я не могу поверить в то, что сейчас слышу. Не могу поверить, как далеко ушел от здравомыслия Фитц.

— Господи, да ты совсем сбрендил.

Рядом со мной Элоди делает полшага вперед, нахмурив брови.

— Это о тебе она писала в своем дневнике. Не о Рэне. Именно тебя она боялась.

Глаза мужчины безумно блестят, когда он делает шаг вперед, вытягивая перед собой острие ножа.

— Признаюсь, я, возможно, немного повозился с ней. Она была не в моем вкусе, но было забавно обманывать ее, заставляя думать, что я хочу быть с ней. Я просто хотел, чтобы она держалась подальше от Рэна, но... Мара была такой чертовски доверчивой. Не то что ты, Элоди. Нет, ты умная. Хотя сейчас бессмысленно все это собирать воедино. Уже слишком поздно.

ГЛАВА 51

КЭРРИ

Фитц связывает нам руки.

Именно тогда я понимаю, что скоро умру.

Страх сжимает мое горло, когда мужчина ведет нас через лес, и все это время Элоди дразнит его, нажимает на его кнопки, пытаясь... Я даже не знаю, что она пытается сделать. Мои мысли кружатся в голове, как опавшие листья в бурю.

Я приехала в Вульф-Холл, чтобы избежать смерти. Я и не подозревала, что это место, где у меня украдут жизнь. На кладбище, рядом со старой разрушенной часовней, есть восемь надгробий. Будет ли девять после сегодняшнего вечера? Придет ли Олдермен, заберет ли мое тело и отвезет ли его обратно в Сиэтл, или он решит, что может оставить меня здесь? В конце концов, академия была моим домом в течение последних четырех лет. Я отказалась уйти, когда он дал мне такую возможность. Что если Олдермен подумает, что я предпочту Вульф-Холл в качестве своего последнего пристанища? Полагаю, есть места и похуже, где можно провести вечность. Территория очень красивая. И я все еще буду рядом с Дэшем, по крайней мере, какое-то время. Может быть, он приедет на кладбище и навестит меня…

— Давай. Вперед, — рявкает Фитц, толкая меня в спину. — Внутрь.

Вход в пещеру находится в каменной стене. Я никогда не видела его раньше, но, с другой стороны, я и не прочесывала лес. Если бы я когда-нибудь наткнулась на эту зияющую пасть в скале, я бы побежала в другую сторону. Даже отсюда это выглядит зловеще. Внутри горит свет — теплое желтое свечение отражается от мокрого камня, когда я нерешительно направляюсь внутрь.

Элоди ругается позади меня. Фитц молчит. Я иду по узкому туннелю, скользя по неровной, скользкой земле под ногами, и через несколько секунд поворачиваю за угол, и пещера открывается.

И вот передо мной, с одинаковыми масками ужаса на лице, стоят Рэн и Мерси. На секунду я испытываю облегчение. Глупая, глупая я. Если Рэн и Мерси здесь, то Фитц ничего не сможет сделать. Мы сможем одолеть его. Он придет в себя и поймет, что сходит с ума. Но потом я вижу огромную каменную плиту позади Рэна. И вижу, что лежит на нем сверху. И мое сердце замирает.

Густые, темные, спутанные волосы.

Кости, выбеленные добела.

Я вижу пару черных лакированных туфель на земле, брошенных у стены, как будто кто-то просто сбросил их туда и забыл о них. И я знаю.

Желчь обжигает мне горло.

Мои мысли изо всех сил пытаются сформироваться, как будто они появляются сквозь смолу.

Мара.

Она так и не добралась до Лос-Анджелеса. Она не писала мне того письма. Она никогда не покидала территорию академии. Все это время Мара была здесь, разлагаясь, ее кожа слезала с костей, а я была так зла на нее за то, чего она даже не делала. Я думала, подруга ушла, не попрощавшись. Думала, что она поступила опрометчиво и отправилась в очередное свое безумное приключение. Я знала, что Фитц злобный кусок дерьма, но никогда не думала…

Алтарь с костями Мары холодный и мокрый. По краю грубо обтесанной скалы ползет паук, и единственная мысль, которую я могу четко сформулировать, звучит так — это неправильно. Мара ненавидела пауков. Она ненавидела холод. Ненавидела темноту. Она была здесь, совсем одна, все это чертово время…

Позади меня разговаривают Мерси и Элоди. Их голоса повышены. Рэн смотрит на Фитца с ужасом на лице. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме голых костей на алтаре. Месяцы. Долгие месяцы, открытая стихиям. Мара была здесь все это время…

— Почему бы просто не позволить Карине пойти с ней? Карина тут ни при чем. Ей наплевать на Рэна. Я единственная, с кем у тебя проблемы.

Я поднимаю голову при звуке своего имени. Элоди разговаривает с Фитцем. Мерси огибает край пещеры, пытаясь вернуться в туннель. Я должна была быть внимательной. Я что-то упустила, а сейчас не время что-то упускать. Мара умерла из-за Фитца.

Учитель английского переворачивает нож, которым размахивает в руке, и качает головой.

— Вы, ребята, ужасные актеры. Мерси, я ожидал от тебя большего. У тебя была настоящая подготовка в этом деле. Ты сама себя позоришь. Возвращайся к своему брату. Ну же, иди.

Он поднимает нож, направляя его на Мерси, и она бежит обратно к Рэну.

Фитц смеется.

— Похоже, мы зашли в тупик, не так ли, класс? Рэн, ты не хочешь признаваться в своих истинных чувствах. Мерси, тебе нельзя доверять, даже если ты должна принимать близко к сердцу интересы своего брата. Карина, ты жертва обстоятельств, а Элоди, ну, Элоди просто должна умереть. Итак, что же нам теперь делать?

Жертва обстоятельств. Он прав, не так ли? С тех пор как мне исполнилось одиннадцать лет, я стала жертвой обстоятельств, и теперь я здесь, в ловушке в пещере, и вот-вот умру от руки Уэсли Фитцпатрика. Какой в этом смысл?

— Нас четверо, — говорит Рэн. А ты один. Шансы на то, что тебе удастся удержать нас всех до того, как мы тебя уложим, довольно малы.

Как он может быть таким спокойным прямо сейчас?

Лицо Фитца вытягивается. Он выглядит обиженным.

— О чем ты говоришь? Я никогда не убью тебя, Рэн. Я люблю тебя. А вот девушкам придется исчезнуть. — Он хихикает. — Мне плевать на трех тощих маленьких девочек. И не думаю, что ты причинишь мне боль.

Мужчина кажется сумасшедшим. Расстроенным. Его одержимость Рэном настолько вышла из-под контроля, что я понятия не имею, как мы не заметили этого раньше. Как он мог скрыть это хотя бы на секунду, чтобы никто не заметил глубины его безумия и не вызвал полицию?

Фитц дергается в сторону, нож вытянут перед ним... в мою сторону. Но он гонится не за мной. Фитц бросается на человека, которого считает своим самым большим конкурентом. Он воспринял Мару как угрозу своим отношениям с Рэном, поэтому убил ее, а теперь собирается сделать то же самое с Элоди.

— НЕТ!

Рэн, Мерси, я: мы кричим одновременно, каждый из нас в ужасе, когда доктор Фитцпатрик бросается к Эль. Рэн пытается добраться до нее, но я уже вижу, что между ними слишком большое расстояние. Элоди умрет раньше, чем парень успеет до нее добраться.

Удивительно, как миллион мыслей могут сжаться в одно мгновение. В последний раз, когда я видела Мару, она спорила с Мерси на кухне в Бунт-Хаусе. Я бросила ее, потому что хотела побыть с Дэшем. Я не видела хитросплетений очень запутанной ситуации, которая разворачивалась прямо у меня на глазах. А должна была. Я должна была догадаться. Должна была защитить свою подругу. Мара все еще была бы здесь, если бы меня не отвлек мальчик. Я была зла на нее. Я не искала ее. Она была одна.

Решение принимается само собой.

Я больше не буду жертвой обстоятельств.

Мои руки все еще связаны за спиной, но я не думаю. Просто со всех сил бегу на Фитца, монументальный рев заглушает мои мысли.

Я ударяюсь в него всем телом, изо всех сил.

Я использую свое тело, потому что это единственное оружие, которое у меня есть.

А затем мир сужается до двух раздробленных точек.

Нож.

Боль.

А потом... в конце концов... появляется холод.

ГЛАВА 52

ДЭШ

Это чертовски глупо.

Мне следует подождать в доме. В какой-то момент кто-то войдет обратно через парадную дверь. В зависимости от того, кто это будет, я, по крайней мере, смогу понять часть того, что, черт возьми, происходит. Но сейчас в доме по меньшей мере сотня людей, танцующих, курящих, смеющихся, пьющих самую дорогую выпивку, и я не могу сейчас находиться рядом с таким дерьмом. Если мне придется увидеть, как еще один человек вбежит в гостиную с одним из этих красных флагов, повязанных на лбу, как будто они гребаные Рэмбо, я пробью дыру в стене.

В лесу, окружающем Бунт-Хаус витает атмосфера Братьев Гримм. Вы можете подумать, что так во всех лесах, но это особенно верно для нашего леса и особенно верно сегодня вечером. Ночью между тонкими, плотно прижатыми стволами деревьев на горе клубится низменный туман. Лунный свет пробивается сквозь навес деревьев над головой, отбрасывая лучи серебристого света на вездесущие опавшие листья. И где-то на горе стая волков завывает скорбным хором. Я знаю эти леса как свои пять пальцев, но если бы и не знал, то сейчас бы ужасно боялся.

Уже больше часа ночи. Может быть, около двух. Я поворачиваю лампочку на своем мобильном телефоне слева направо в густой темноте, шипя сквозь зубы каждый раз, когда студент Вульф-Холла в дурацком костюме выскакивает из темноты, сжимая в руке пригоршню красных флагов. Я хватаю Тео Барбера за шиворот его футболки, когда он пытается пьяно проскочить мимо меня в направлении дома.

— Ты не видел Кэрри?

Он тупо смотрит на меня. Черт, парень так пьян, что его глаза даже не собираются в кучку. Он сломает себе здесь шею.

— Какую Кэрри?

Я с отвращением отпускаю его.

Я иду еще минут двадцать, ругаясь на каждом шагу, и останавливаюсь только тогда, когда телефон звонит в моей руке. До сих пор у меня не было связи, но скалистый выступ, на котором я стою, по-видимому, достаточно высок, чтобы я мог получить одну палочку. Я смотрю на экран и…

Какого черта?

Мерси: 911. Фитц сошел с ума. Пещера. Сейчас же!

Я немедленно открываю телефон и звоню ей, прижимая трубку к уху. Линия соединяется, звонит один раз, а затем обрывается. Когда снова пытаюсь, даже нет соединения.

Какая пещера? Пещера в горах? О чем, черт возьми, она говорит?

Это может быть еще один крик Мерси о внимании, но сестра Рэна не известна своей краткостью. Если бы это было сообщение, требующее внимания, разве она не использовала бы больше слов? Полезные гребаные слова, которые могли бы на самом деле сказать мне, что происходит, или куда она хочет, чтобы я пошел?

У меня нет другого выбора, кроме как относиться к сообщению как к настоящему крику о помощи. Но вот как оказать эту помощь? Я даже не могу вызвать спутниковую карту... подождите! СТОП! Могу ли я вызвать спутниковую карту? Возможно, у меня здесь нет надежного Интернета, но я тысячу раз открывал карты в доме, где Wi-Fi отлично работает. Сохранил ли мой телефон данные? Откроется ли она на горе?

ДА!

Приложение открывается, и синяя точка, обозначающая мое последнее местоположение в доме, сохранена. Это чертово чудо. Хотя карты в режиме схемы, дороги отмечены на простом белом фоне. Никаких подробностей, относящихся к самому ландшафту. Я получаю это только после того, как выбираю опцию «спутник», и есть шанс... есть шанс…

Спасибо, бл*дь! Я не потерял данные. Море зелени заполняет экран моего мобильного телефона, прерываемое серой шиферной крышей нашего дома, заснятой сверху. Какую часть ландшафта сохранило приложение? Какую часть горы мне придется прочесать?

Я добираюсь до академии по карте, прежде чем изображение превращается в пиксельное пустое пространство. Провожу пальцем по каждому квадратному дюйму карты, уменьшая и масштабируя, пытаясь найти что-нибудь, что хотя бы отдаленно напоминает пещеру... но там ничего нет.

— Черт возьми!

Пустая трата времени.

Засовываю телефон в задний карман и продолжаю двигаться на север, вверх по горе, потому что мне нужно куда-то идти. Каждые сто футов или около того я проверяю сигнал, но он больше не появляется.

Где, черт возьми, эта пещера?

Тошнотворное, маслянистое ощущение извивается, как змея, в глубине моего живота. Я не могу точно сказать, но что-то не так. Что-то неправильно.

«Мне нужно найти Мерси».

Это единственное утверждение повторяется в моей голове, как испорченная пластинка…

«Нужно найти Мерси. Ты должен».

Такое чувство, что, если я этого не сделаю, произойдет что-то действительно ужасное, и я пока не готов разгадать это всепоглощающее предчувствие. Проходит еще минута, потом еще десять. А потом впереди, среди деревьев, мелькает бледная белая вспышка.

— ЭЙ! — кричу я во всю глотку. — Стой! Кто там наверху?

Нет ответа.

Ускоряю шаг, спеша к участку леса, где увидел проблеск белого и движение. Я не вижу источника беспокойства среди деревьев, пока не оказываюсь почти прямо перед ним. А это значит, что я не вижу ножа, пока не становится слишком поздно.

— Чееерт!

В моем черепе раздается яркий, ослепительный взрыв. Я опускаюсь на одно колено, шатаясь, пытаясь уйти от боли, но она преследует меня. От нее никуда не деться.

Надо мной... безумный смех.

— О, это просто здорово. Я позаботился об одном раздражении, а теперь должен избавиться от другого? Знаешь, я никогда раньше не верил в проведение, но... — Чья-то рука хватает меня за волосы, откидывая голову назад. Доктор Фицпатрик возвышается надо мной без рубашки и весь в крови. На его лице действительно безумное выражение, от которого у меня в голове звенят тревожные колокольчики. — Я недавно обнаружил, что, если попросить вселенную о чем-то и действительно верить, что это произойдет, тогда угадай, что? Это происходит!

Я ныряю вправо, вырываясь из его хватки, как раз вовремя, чтобы избежать правого хука, нацеленного мне в челюсть.

— Фитц! Какого хрена?!

— Какого хрена? Какого хрена? — повторяет он за мной. — Я никогда не мог понять, почему Рэн решил окружить себя такими идиотами. Вы с Паксом похожи… — Его рот опускается в хмурую гримасу. — На гребаные марионетки, которые следуют за ним повсюду, купаясь в его интеллекте и его великолепии…

— Тише. Он услышит, что ты о нем так говоришь, и станет невыносимым. — Шутка должна была отвлечь его, но Фитц рычит, как бешеная собака.

— Ты и твой дерзкий язык. Думаешь, что ты чертовски неприкасаемый? Разгромить логово со своим другом-неандертальцем. Перешептывания и всякое дерьмо во время моих занятий. Намеки на вещи, которые тебя, бл*дь, не касались. Ну, ты не единственный человек в Вульф-Холле, который знает то, чего не должен знать. Как маленькая мисс Мендоса? Ты проделал большую работу, скрывая ее, не так ли, придурок. Вся школа... — Он резко замолкает, его глаза закатываются.

Воу.

Он шатается в сторону, опираясь на дерево.

Что, черт возьми, с ним не так?

Я вижу, как кровь стекает по его лицу и подбородку. Спутанная прядь волос на его голове, блестит влагой в лунном свете. Неужели Мерси ударила этого ублюдка каблуком по голове? Я бы не стал винить ее. Если это так, то мне жаль, что я пропустил шоу.

— Это потому, что на этот раз никто не пригласил тебя на вечеринку, Фитц? Потому что мы все трое так решили, знаешь ли. — Я не должен злиться, но трудно не издеваться, когда он был таким ублюдком с того дня, как мы встретились. В этом мире очень мало людей, которых я ненавижу. Я бы даже сказал, что есть только два человека, которые заслужили этот титул, и доктор Уэсли Фитцпатрик — один из них.

Он снова смеется, и от этого влажного хриплого звука у меня по коже бегут мурашки.

— Ты просто не знаешь, когда остановиться, не так ли? Там просто нет выключателя. Ну, не волнуйтесь, лорд Ловетт. Я хорошо умею находить выключатели у людей. Давай посмотрим, смогу ли я найти твой.

Лезвие вспыхивает из ниоткуда, кровавое и зловещее. Я едва успеваю отпрыгнуть назад, прежде чем Фитц набрасывается, замахиваясь им мне в живот. Он выглядит разочарованным, что не выпотрошил меня с первой попытки. Разочарованный, но не испуганный.

Он наступает.

Безоружный, я сначала отступаю, пригибаясь, уворачиваясь, уклоняясь от каждого удара острой стали, но затем Фитц говорит то, что все меняет.

— Ты быстро соображаешь, Ловетт. Повезло тебе. Жаль, что у твоей маленькой подружки не было твоего чувства самосохранения. Она просто насадилась на лезвие.

Я останавливаюсь, влажный ночной воздух густой и удушливый в моих легких.

— Что ты сказал?

— Карина. — Фитц облизывает губы. — Сует свой нос куда не надо. Мне всегда было на нее наплевать, но… — Он пожимает плечами, вертя нож в руке. — Она вмешалась и прочитала дневник Мары. Она всегда была приклеена к этой глупой сучке, которая ходила за Рэном по пятам, как дурной запах. Она обвинила меня сегодня вечером и получила по заслугам.

Кровь на заточенном лезвии ножа Фитца приобретает совершенно новый смысл. Брызги на его груди, которые секунду назад были просто красными брызгами, внезапно приобретают гораздо более жуткий смысл. Мое тело замирает. Все замедляется. Я заставляю свои мчащиеся мысли успокоиться. Сейчас мне жизненно важно сосредоточиться.

— Где она, Фитц? — шепчу я.

— Откуда, черт возьми, мне знать? Эта стерва Стиллуотер вырубила меня. Они связали меня, но я не долго находился в отключке. Мои руки даже не онемели, когда я проснулся. Они не могли далеко уйти. Это ничего не меняет, красавчик. Где бы они ни были, результат все тот же. Твоя драгоценная Кэрри мертва. И ты тоже будешь, как только перестанешь задавать так много гребаных вопросов.

Кэрри мертва.

Кэрри мертва.

Кэрри…

Нет, Кэрри не умерла. Я не поверю в это, пока не увижу собственными глазами. И я не позволю Фитцу прикончить меня в гребаном лесу. Если меня зарежут и я истеку кровью до смерти, то это будет в поместье в Лондоне назло моему отцу, а не здесь.

— Дай мне нож, Фитц.

Он указывает острием на меня, ухмыляясь, как будто я сумасшедший.

— Ты получишь эту штуку только в том случае, если она застрянет у тебя в ребрах, или ты заберешь ее у меня.

— Как хочешь. — Я не обучен боевым искусствам, но жизнь с Паксом научила меня большему, чем я думал, что мне когда-либо понадобится знать. Прямо сейчас я благодарен за все те случаи, когда мой сосед по комнате пытался прыгнуть на меня и повалить на землю.

Фитц наступает. То, как он держит охотничий нож, рукоятка упирается в предплечье, лезвие торчит наружу, является предупреждением. Он знает, как бороться с этой штукой. Хотя мужчина понятия не имеет, на что я способен. На этот раз я не отступаю. Он делает выпад. Я блокирую его руку, одновременно нанося мощный хук левым кулаком, ударяя его в челюсть.

Ошеломленный, Фитц качает головой, лицо расплывается в безумной ухмылке.

— О-о-о. Значит, не просто хорошенькое личико. Я удивлен. Я думал, ты…

Снова бью его кулаком в лицо, удовлетворенно рыча, и он отступает на шаг. Изо рта у него течет кровь, я раскроил ему нижнюю губу.

— И ты говоришь, что это у меня нет выключателя?

Фитц приходит за мной. Похоже, я разворотил осиное гнездо, но у меня нет на это времени. Мне нужно вернуться в дом. Я должен найти Кэрри. Нож движется быстрее, на этот раз более непредсказуемо. Но я все еще намного опережаю его. Я поднимаю колено, блокируя и атакуя одновременно. Фитц отшатывается, но выбрасывает руку в дикой попытке ударить меня. Холодный поцелуй боли расцветает на моем правом бедре. Он задел меня, хотя я понятия не имею, насколько сильно. Боль не такая уж сильная. Нет ничего такого, с чем я не мог бы справиться, но это мотивирует меня до чертиков.

Я лишь трачу время с этим мудаком. Каждая секунда, которую я провожу здесь с ним, потраченная впустую секунда, которую следовало бы потратить на поиски Карины. Бросаюсь вперед, борясь с ним, пытаясь схватить его за руку, но в спешке не рассчитываю расстояние, и…

Я падаю.

Черт, я… Ай!

Я сильно ударяюсь о землю и Фитц набрасывается на меня в ту же секунду. Левой рукой сжимает мое горло, правая отведена назад, нож свирепо сверкает в желтом свете фонарика на моем мобильном телефоне, который наполовину зарыт в подстилке из листьев рядом с моей головой. Если он обрушит на меня эту штуку, игра окончена. Если дам ему хотя бы половину шанса, я, черт возьми, мер…

То, что происходит дальше, нереально. В одну минуту Уэсли Фитцпатрик сидит на мне, собираясь вонзить нож прямо в гребаное сердце, а в следующую он отшатывается в сторону и падает на землю…

Какого черта?

Полоса серого.

Пятно черного меха.

Серебристая морда.

Обнаженные белые клыки.

Распутин.

Я издаю ошеломленный, бессловесный крик, слишком удивленный, чтобы сделать что-то еще, когда старый, хромающий волк, рыча, направляется к Фитцу. Учитель английского лежит на спине и шарит в листве в поисках ножа. Он находит его и направляет на Распутина, но волк не отступает. Его шерсть поднялась и встала дыбом, животное издает низкий, угрожающий рык, который наполняет даже меня страхом.

— Чертова дворняга. — Фитц качается вперед, острие его оружия нацелено прямо в грудь Распутина, но в старом хитром волке еще есть жизнь. Он отскакивает в сторону и наносит удар быстрее кобры, вонзая клыки в плечо Фитца.

Не знаю, как долго смог бы оставаться и смотреть на это. Я все еще настолько ошеломлен, что любое движение кажется невозможным, но мне нужно идти. Фитц кричит в агонии, когда волк кусает его, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы получить лучший захват. Его волчьи, красивые желтые глаза встречаются с моими, и между нами не проходит никакого магического молчаливого послания.

Он — голодный волк, а я — счастливый ублюдок.

И я бегу, что есть силы.

ГЛАВА 53

ДЭШ

Бунт-Хаус находится ближе всего.

Бегу по лесу быстрее, чем когда-либо раньше. Я понятия не имею, где Кэрри и остальные. Понятия не имею, кто вообще был с ней. Мерси и, скорее всего, Элоди. Но кто еще? Они могли вернуться в дом или в академию. Или все еще могут быть в этом чертовом лесу, ходить кругами в темноте. Кэрри действительно могла быть мертва, лежать на земле…

«Черт, нет, прекрати это. Это не помогает панике».

Мое тело кричит в агонии к тому времени, когда я добираюсь до дома.

И снова госпожа Удача на моей стороне. Пакс сидит на ступеньках у входной двери и курит. Он совершенно пьян, но сразу же отвечает мне, когда я кричу ему.

— Где они? Они здесь? Кэрри? Кэрри здесь?

— Нет?

— Дай мне свои ключи.

— Что?

— ДАЙ МНЕ СВОИ ЧЕРТОВЫ КЛЮЧИ!

Он подбрасывает их в воздух, и я ловлю, не теряя ни секунды. Ровно через три секунды я сижу за рулем «Чарджера» и мчусь прочь от дома на бешеной скорости. Пакс может отчитать меня позже. На самом деле он, вероятно, выбьет мне пару зубов, учитывая мою безрассудную езду в его гордости и радости, но что с того, черт возьми. Он может выбить их все, мне все равно.

«Пожалуйста, будь в академии. Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, будь в академии. Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, будь в академии. Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, будь в академии. Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, будь в академии. Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, будь в академии. Пожалуйста, будь в порядке…»

Я цепляюсь за надежду, что найду Рэна и девушку, которую люблю, целыми и невредимыми на вершине горы, стоящими на ступенях, ведущих в Вульф-Холл, и спорящими о чем-то бессмысленном…

Но нахожу их не там. Я замечаю их вдалеке — три фигуры, бегущие по обочине дороги. Один из них опережает двух других, двигаясь неуклюже, но все еще бежит со скоростью ветра.

Двести метров.

Сто пятьдесят.

Сто.

Пятьдесят.

Фары машины наконец-то освещают фигуры, и мое сердце делает тройное сальто назад. Элоди и Мерси поворачиваются лицом к машине, их лица бледны и пусты от того, видимо от шока. Их руки в чем-то красном. А впереди… Рэн, измученный и шатающийся... с Кариной на руках.

— Нет. Нет, черт возьми, нет. — Я жму на тормоза и выбегаю из машины. Через миллисекунду я держу ее в своих объятиях. Ее кожа пепельно-белого цвета, веки закрыты, губы мертвенно-голубого оттенка. Девушка выглядит мертвой.

Я опоздал.

Я, бл*дь, опоздал.

Но затем ее рука слегка дергается, и мой смертный приговор смягчается, по крайней мере, на данный момент. Как бы она ни была слаба, сейчас она все еще жива. И я не позволю ей, черт возьми, умереть. Ни за что. Я кладу Кэрри на заднее сиденье «Чарджера», ненавидя себя за то, что мне приходится ее сажать.

— Садись в машину, Рэн! Прямо сейчас, мать твою!

— Я в порядке. Просто возьми ее. Не жди скорую помощь. Езжай! — Он пытается отмахнуться от меня, но я мельком оцениваю состояние своего друга, и совершенно ясно, что Рэн тоже ранен.

Парень падает на одно колено, его силы слабеют, и я вижу ужасные раны на его предплечьях — глубокие, зияющие рваные раны, из которых сочится слишком много крови. Я захлопываю дверцу, ругаясь сквозь зубы.

— Немедленно садись в эту чертову машину, Джейкоби. Ты стоишь одной ногой в могиле.

— Я… правда… я... в порядке…

Я подхватываю его, чтобы он не упал и не потеряел сознание. Запихиваю его на пассажирское сиденье и через две секунды оставляю Мерси и Элоди на обочине дороги. Не очень по-джентльменски с моей стороны, учитывая тот факт, что Фитц все еще где-то там. Но я верю, что этот ублюдок еще какое-то время будет отбиваться от Распутина. С запахом крови в ночном воздухе, это будет только вопрос времени, когда появятся и другие — Дым, Сумрак, Снег и Чернила — рыщущие в ночи в поисках того, что пахнет так сладко и уязвимо.

Рэн возвращается к жизни, дергаясь на пассажирском сиденье рядом со мной. Бросаю быстрый косой взгляд, чтобы проверить его. Мне бы хотелось проверить, как там Кэрри, но я еду на бешеной скорости по неровной горной дороге и не хочу врезаться в ограждение и убить нас всех после того, как чудесным образом нашел их.

Глаза Рэна закатываются. Он стонет, его дыхание прерывается.

— Эй. Эй! Не спи. Скажи мне, что, черт возьми, произошло?

Парень потерял слишком много крови, чтобы связно говорить.

— Я... я не хотел…

— Ты молодец, парень. Ты вытащил ее оттуда. Теперь уже недолго осталось. Еще пара минут, и мы будем в больнице. — Надеюсь, это займет всего пару минут. Я не знаю, сколько времени осталось у Кэрри. Она была такой холодной в моих объятиях. Такой безжизненной.

— Мне не следовало этого делать. Я не должен был с ним связываться, — шепчет он. — Мне очень жаль. Мне действительно... чертовски жаль.

Он говорит о Фитце. Однако сейчас не время кричать на него за его ошибки, поэтому я сосредотачиваюсь на дороге и пытаюсь не дать ему уснуть.

— Не беспокойся об этом сейчас. Элоди скоро приедет. Просто не спи, чувак, ладно?

Его голова болтается из стороны в сторону, ударяясь в окно со стороны пассажирской дверцы, когда я проезжаю перекресток, ведущий в город. Сейчас почти три часа ночи, и на дороге нет машин. До больницы отсюда рукой подать. Я бью по газам.

Когда въезжаю на стоянку, у входа в отделение неотложной помощи уже собрались люди с каталкой, ожидающие нас. Мерси или Элоди, должно быть, успели позвонить. Шины визжат, когда я останавливаюсь перед хорошо освещенными раздвижными дверьми. Люди в халатах — три врача — не ждут, пока я выйду. Они сами открывают двери «Чарджера», заботясь о моих друзьях.

— Что случилось? — спрашивает один из них.

— Я... я даже не знаю! У нее рана в животе. У него все руки порезаны. Пожалуйста! Помогите им! — Я гнал как сумасшедший, чтобы доставить их сюда. И теперь, когда мы прибыли, ничего не могу сделать. Я чертовски беспомощен.

— Не волнуйся. Мы позаботимся о них. — Все трое действуют эффективно, спокойно и быстро. Я даже не успеваю вылезти из машины, как они уже укладывают Карину на каталку, а Рэна — на другую.

— Пульс нитевидный. Давление падает, — говорит один из них над безжизненным телом Карины.

Облегчение обрушивается на меня, как разрушительный шар. Я был в ужасе, что к тому времени, когда мы доберемся сюда, у нее даже не будет пульса.

— Парень ненамного лучше. Однако на нем нет ранений в верхней части тела. Давайте отвезем их внутрь.

Я пытаюсь последовать за ними, но одна из женщин оборачивается и кричит через плечо, исчезая вместе с Кэрри в здании.

— Убери машину! Ты не можешь оставить ее там!

— К черту машину!

— Аварийный выход должен быть свободным. Убирай сейчас же!

Яростно ругаясь, я переставляю «Чарджер» на место для инвалидов у входа, а затем несусь в здание.

— ...по-другому никак. У нас нехватка. Мы не можем спасти их обоих.

С дикими глазами я скольжу по линолеуму, останавливаясь перед медсестрой, которая разговаривает с доктором-брюнеткой.

— Что? Что значит, вы не можете спасти их обоих?

Медсестра хмурится, игнорируя меня.

— Из больницы Блэк-Маунтин привезут какое-то количество, но это займет не меньше часа.

Брюнетка сплетает пальцы за головой, ее лоб прорезают глубокие морщины.

— Ладно. Черт. Вливайте парню. Он в лучшей форме.

— Стой, стой, стой! Вы серьезно ставите одну жизнь выше другой прямо сейчас?

Медсестра уже уходит. Доктор поворачивается и устало смотрит на меня.

— Именно этим мы здесь и занимаемся, малыш. Добро пожаловать на сортировку. Мне очень жаль, я знаю, что это тяжело, но наши запасы крови на нуле, и…

— Подождите! Я... как вы это называете? Универсальный! Я универсальный донор!

Доктор замирает.

— Ты серьезно?

— ДА!

— Потому что у нас нет времени проверять тебя. И если мы дадим твоим друзьям несовместимую кровь, это, вероятно, убьет их.

— Да, я чертовски серьезно! Я был здесь в прошлом году. Проверьте! Проверьте мои записи. У меня первая отрицательная, клянусь!

ГЛАВА 54

ДЭШ

СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ СПУСТЯ

— Не волнуйся. Она просто спит.

Голос заставляет меня подпрыгнуть. Я так зациклился на маленьком хрупком теле Кэрри под тонкими больничными простынями, что не заметил мужчину, стоявшего у окна. Но теперь, когда его увидел, его стало трудно не заметить. Это не Олдермен. Во-первых, он белый, его волосы темно-песочного цвета или светло-русые, в зависимости от того, как на него падает свет. На нем черная рубашка с закатанными до локтей рукавами и выцветшие серые джинсы, которые, несомненно, когда-то были черными. Незнакомец примерно моего роста, но от него исходит величественная энергетика, из-за которой мужчина кажется намного выше. Он улыбается, когда отворачивается от окна и смотрит на меня. На его лице нет ни капли агрессии или враждебности.

— Кузен предупреждал меня о тебе, — говорит он.

— О?

Незнакомец кивает.

— Сказал, что в комнате Кэрри будет болтаться английский парень с палкой, засунутой в задницу…

— Я не уйду. — В этих словах нет вызова. Это просто факт.

Незнакомец улыбается.

— Он сказал, что я должен быть добр к тебе, пока он не приедет. И что я должен пожать тебе руку за спасение ее жизни. Очевидно, ты сдал хренову кучу своей крови? Без тебя Кэрри умерла бы.

Незнакомец протягивает руку, терпеливо ожидая, пока я пожму ее, но я тупо смотрю на него, пытаясь понять, что именно здесь происходит. После того как мне не удалось ничего понять, изучая черты лица парня, я нерешительно пожимаю ее.

— Прости. Еще раз, кто твой кузен? Ты… отец Кэрри?

Парень смеется.

— Думаю, ты знаешь моего кузена как Олдермена. Я Джейми. И нет, я не отец Кэрри. Не думал, что выгляжу достаточно взрослым, чтобы иметь семнадцатилетнего ребенка, но спасибо за это. Оказывается, у нас с ней на самом деле один старик.

— Подожди...Так... ты ее брат?

Он пожимает плечами, его брови удивленно поднимаются, что наводит на мысль, что эта новость так же удивляет его, как и меня.

— Мой отец любил пошалить. Причудливое имя и причудливый титул могут дать доступ к любой киске, я прав?

Я просто тупо смотрю на него. Серьезно? Он ожидает, что я приму это на свой счет?

— Если ты намекаешь, что я использовал свое «причудливое имя», чтобы трахнуть Кэрри, то можешь идти к черту, — огрызаюсь я. — Мой отец отрекся от меня в прошлом месяце. Теперь я просто Дэшил Ловетт.

Джейми, давно потерянный старший брат Карины, смеется. Он перегибается через больничную койку Кэрри и подмигивает мне.

— Дэшил Ловетт все еще причудливое имя, идиот. Я всегда хотел, чтобы у меня была сестра. Теперь, когда у меня вдруг появилась одна, мне нужно наверстать восемнадцать лет чрезмерной опеки. Убедись, что не сделаешь ничего, чтобы причинить ей боль, или…

— Ты будешь пинать мою избалованную титулованную задницу, пока я не заплачу по маме?

Джейми смеется.

— Нет, придурок. Сначала я вырву тебе все ногти. Затем сделаю клизму с отбеливателем. А потом отвезу тебя в пустыню, закопаю в песок по шею, и пусть стервятники полакомятся твоими гребаными глазными яблоками. — Он говорит все это так спокойно и буднично, как будто рассказывает маршрут трехдневного морского круиза по Европе. — Мы поняли друг друга?

— Совершенно.

— Отлично. Пойду принесу нам всем кофе. Скажи ей, что я извиняюсь за то, что напугал ее, когда она перестанет притворяться спящей. — Джейми выходит из больничной палаты с таким видом, будто ему на все наплевать.

В тот момент когда за ним захлопывается дверь, Кэрри открывает глаза.

Она видит меня и тут же заливается слезами.

Все должно было пойти совсем не так.

— Черт.

Кэрри такая бледная, кожа пепельного цвета, под глазами темные круги. Щеки немного краснеют от плача, но это не помогает ее общему виду. Я подхожу ближе, автоматически собираясь взять ее за руку, но потом останавливаюсь. Наверное, она не хочет, чтобы я держал ее за руку.

— Прости, Стелла, — шепчу я. — Мне чертовски жаль. Я должен… — Я отступаю на шаг от кровати. — Мне пора идти.

Не успеваю я закончить эту фразу, как она протягивает руку и хватает меня, сжимая мое запястье на удивление сильной хваткой.

— Нет! Нет, я... я не... пожалуйста, не уходи, — хрипит она. — Я просто... испугалась. Я не знала, кто он такой. И видела только его спину. И подумала... подумала, что это Кевин. — Ей трудно выговорить это имя.

— Все в порядке, Стелла. — Я убираю с ее лица непослушный локон в засохшей крови. — Кевин мертв.

Она отшатывается от моей руки, широко раскрыв глаза.

— Ты… ты знаешь о…

Боже, где, черт возьми, Олдермен? Почему, черт возьми, он не здесь? Все было бы намного проще, если бы тот присутствовал, чтобы отчитаться за свои грехи.

Я делаю глубокий вдох и срываю пластырь.

— Я знаю о Кевине. Уже давно. Олдермен приходил ко мне несколько месяцев назад. Он мне все рассказал…

Карина икает. Ошеломленная. Испуганная. Не могу точно сказать. На ее лице проносится тысяча эмоций одновременно. Кэрри закрывает глаза, и слезы бегут по ее вискам, стекая в волосы.

— Ты не должен был узнать, — шепчет она.

— И как это должно было сработать, Кэрри? — В моем голосе слышится резкость, но я ничего не могу с собой поделать. Я расстроен, не говоря уже о том, что зол. — В будущем, о котором мы говорили. Колледж. Переезд в Англию. Как мы должны были строить совместную жизнь, если ты даже не дала мне шанса встретиться с настоящей тобой? Как мы должны были создавать или строить что-то вместе, когда между нами было так много гребаных секретов? Неужели ты думала, что я буду винить тебя? Думаешь, я бы посчитал тебя каким-то монстром, хотя ты лишь защищалась? — Просто нелепо, что она могла в это поверить.

Ее выражение лица подтверждает, что именно в это она и верила.

— Ты не понимаешь. Мне было страшно. Каждый день моей жизни в течение последних десяти лет. Я жила в постоянном страхе с того дня, как моя мать привела Джейсона домой. Я смотрела, как он избивает ее. Видела, как он насилует ее. Потом тот начал избивать меня, и я знала, что это только вопрос времени, когда Джейсон начнет насиловать меня. Потом случился Кевин и шприц. А затем я убежала. И с тех пор я бегу. Все это время в академии, с моими друзьями, с тобой… Я все еще бежала. Бежала на месте. Пряталась от прошлого... парализовав будущее. Это как… понятия не имею, на что... это было похоже. — Она борется, втягивая достаточно воздуха, чтобы произнести каждое слово, прежде чем закашливается.

Господи, я никогда раньше не испытывал такой боли. Никогда не хотел исцелить кого-то другого так сильно, чтобы это причиняло мне физическую боль

— Ты должна была доверять мне. Я бы сжег весь чертов мир, чтобы защитить тебя, Стелла.

— Но ты этого не сделал! — кричит она. — Ты изменил мне!

От боли в ее голосе замирает сердце. Мне нужно раскрыть свою ложь. И это... уф, это будет нелегко.

— Я не изменял. Я заплатил Амалии, чтобы она притворялась. — Так много объяснений мелькает у меня в голове. Тщательно продуманные, подробные версии того, что произошло, которые выставляют меня в лучшем свете или преуменьшают участие Олдермена. Однако эти объяснения ничего не стоят. Все, что имеет значение, — это факты. Я вытаскиваю их так быстро, как только могу, в нескольких словах, насколько это возможно. — Олдермен подумал, что ты не в безопасности, когда копы пристально следили за Бунт-Хаусом. Он хотел защитить тебя, поэтому попросил меня разорвать с тобой отношения и предложил этот метод. Я согласился, потому что... потому что был глупцом и хотел обезопасить тебя. Амалия никогда не прикасалась ко мне. Я сделал так, чтобы это выглядело…

— Прекрати. — Нижняя губа Карины опасно подрагивает. — Ты лжешь.

Хотел бы я. Все было бы намного проще, если бы это было так. Проблема с тем, чтобы говорить правду, заключается в том, что чаще всего это усложняет жизнь, а не наоборот. Правда открывает старые раны и заставляет их кровоточить в два раза сильнее. Но с меня хватит секретов. Мне надоело жить в тени компромиссов, на которые я пошел, чтобы защитить людей, которых люблю.

— Нет, — тихо говорю я.

Кэрри прикрывает рот руками. В больничном халате, с пятнами засохшей крови на коже, и катетером, воткнутым в тыльную сторону ладони, она выглядит такой хрупкой и сломанной. Я хочу заключить ее в свои объятия. Хочу закрыть ее своим телом и защитить от всех слов и людей, которые могут причинить ей боль, но для этого уже слишком поздно. Все это время я с ужасом ждал момента, когда признаюсь, ожидая, что она мне не поверит. Я имею в виду, зачем ей это? В конце концов, было бы очень удобно, если бы я не предал ее доверие. Но по тому, как девушка смотрит на меня сейчас, могу сказать, что она мне не верит.

— Убирайся, — шепчет она.

— Кэрри…

— УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! — Ее сердцебиение вспыхивает на мониторе, пульс учащается. Отчаянный писк монитора может вызвать врача или медсестру в любую секунду.

Я бросаю на нее последний взгляд, ненавидя беспорядок, который мы создали вместе.

— Хорошо. Не волнуйся. Я ухожу, — шепчу я. — Но просто, чтобы ты знала… Я действительно любил тебя тогда. Сильно. Почти так же сильно, как люблю сейчас. Прощай, Стелла.

ГЛАВА 55

КЭРРИ

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Некоторые истории не получают счастливого конца.

Это трудно принять, но так случается чаще, чем вы думаете. Некоторые проблемы непреодолимы, пропасть слишком широка, разрез слишком глубок.

В конце концов, Олдермен появляется в больнице, и я противостою ему за то, что он сделал. Так уж вышло, что, похоже, мы с ним действительно одна семья. Настоящая семья, связанная кровью через Джейми. Его тетя была матерью Джейми. Все это время он знал, но не сказал ни слова. Одетый, как всегда, в свежий, красивый, сшитый на заказ костюм, Олдермен стоит у окна спиной ко мне, его плечи напряжены, выдерживая мою словесную атаку в абсолютном молчании. Я в ярости и использую все мерзкие и жестокие слова, какие только могу придумать, и этого все равно недостаточно. Говорю ему, что ненавижу его всеми фибрами души за то, что он разрушил то, что у меня было с Дэшем, и он не издает ни звука. Я даже больше не знаю, был ли только он ответственен за это. Я не знаю, кого винить. Себя? Дэша? Олдермена? Рэна? Фитца? Кевина? Джейсона? Свою мать? Я могла бы закрыть глаза, бросить камень, и было бы трудно не попасть в кого-то, кто не виновен.

Но игра в вину? Все это так... бессмысленно.

Моему новому брату, к которому я все еще отношусь со здоровой долей подозрений, есть что сказать по этому поводу.

Джейми, который живет в Нью-Мексико в каком-то комплексе, жует зубочистку, говоря мне:

— Любовь делает нас всех глупыми, детка. Мы делаем самое тупое дерьмо людям, о которых заботимся. Мы лжем, жульничаем, воруем, — он смотрит в потолок, словно перебирая воспоминания, — похищаем, убиваем, проворачиваем аферы, сжигаем федеральные здания…

— Думаю, тебе лучше остановиться на этом, прежде чем еще больше себя изобличишь. — Я хватаю свою дерьмовую, ультра-комковатую больничную подушку, закрываю ею лицо, и Джейми смеется.

Он дергает подушку, конфискует ее и жестом предлагает мне сесть вперед, чтобы он смог засунуть ее мне за спину.

— Все, что я хочу сказать, это то, что Ма... — Он смеется себе под нос. — Олдермен сделал то, что считал лучшим для тебя. Как и твой маленький британский парень. — Он поднимает брови, заставляя меня замолчать взглядом, прежде чем я успеваю прервать его. — Ты сделала то, что считала лучшим. Никто из вас не хотел никому навредить. Все пошло наперекосяк, но ваши намерения были хорошими. Теперь возникает вопрос: как пройти мимо этого? Ты этого хочешь? Ты простишь или будешь держаться за обиду до конца вечности, страдая и чувствуя себя дерьмово, потому что…

— Хорошо, хорошо. Ты высказал свою точку зрения, — стону я.

Его глаза совсем не похожи на мои. Они поразительные, очень синие, как кусочки льда. Хотя форма его лица немного похожа на мою. И это странно, но мы одинаково морщим носы, когда думаем. Также обнаружила, что, как и я, Джейми действительно хорош в математике. Очень хорош. Лучше, чем я когда-либо буду. Его мозг — молниеносный компьютер, обрабатывающий самые сложные проблемы и решающий их без остановки. По его словам, проблема, с которой я столкнулась, не требует аналитического ума.

— Все очень просто. Ты упрямишься. И я могу это сказать, потому что теперь мы семья, — говорит он, сцепляя пальцы за головой.

У него полно татуировок. И шрамов тоже полно. Уверена, что у моего нового сводного брата есть истории, но я все еще слишком застенчива рядом с ним, чтобы попросить рассказать о них. Однако Джейми не стесняется.

— Как только возьмешь себя в руки и окончишь ту тюрьму на горе, ты останешься со мной на некоторое время, — говорит он. — Я расскажу тебе о нашем дорогом папочке. Но на данный момент, если вкратце: наш отец не очень хороший чувак.

Я уже знаю это. Он жил в Гроув-Хилле, черт возьми. Всю мою жизнь он жил в семи милях и ни разу не пришел проверить мою мать. Он даже ни разу не связался с ней, чтобы узнать, мальчик я или девочка. Мне он неинтересен. Но Джейми? Мне кажется, Джейми мне нравится. Я поеду и останусь с ним на некоторое время, как только закончу учебу. Другая часть? Та часть, где я должна взять себя в руки? Не уверена, насколько это возможно.

Мне все еще придется видеть Дэша каждый день. До окончания школы еще несколько месяцев. У меня есть весенние каникулы, чтобы привыкнуть к мысли, что я снова буду рядом с ним, буду сидеть напротив него на английском, но все это будет нелегко.

Элоди навещает меня каждый день. Она мне этого не говорит, но я знаю, что Дэш приходит с ней. Это его почерк я вижу на стикерах, прикрепленных к домашним заданиям, которые подруга приносит для меня. Домашние задания тех занятий, которые я делю с ним.

Джейми улетает обратно в Нью-Мексико. Олдермен, настоящее имя которого, как я узнала, Майкл, возвращается в Сиэтл. Я все еще не разговариваю с ним, но обещаю Джейми, что позвоню ему в конце концов, когда буду меньше злиться. Как будто это когда-нибудь случится.

Наконец, через две недели после той ночи, когда я чуть не истекла кровью и не умерла, наступает день, когда я возвращаюсь в академию. Меня так тошнит от больничной еды, от четырех стен, смыкающихся вокруг меня, и от однообразия жизни, запертой в постели, что нетерпеливо ожидаю, когда появится Элоди и отвезет меня в Вульф-Холл. Я в равной степени испытываю тревогу и волнение, когда вижу, как машина въезжает на больничную стоянку. У Элоди все еще нет своей машины, поэтому она пообещала привезти мой «Файрберд».

Синди, одна из моих любимых медсестер, которая бесстыдно флиртовала с Джейми, когда он был здесь, помогает мне перетащить мои сумки в багажник.

— Итак. Помнишь, о чем мы говорили? Никакого бега. Никаких резких подъемов. Никаких изгибов. Никаких вращений…

— Не смеяться. Не дышать. Не веселиться.

— Ладно, зануда. — Она открывает багажник и кладет мои сумки внутрь. — Я говорю серьезно. Если не хочешь вернуться сюда с внутренним кровотечением...

Хлопает дверца со стороны водителя, Элоди выходит из машины, чтобы помочь. Но она опоздала. Синди позаботилась обо всем и захлопывает багажник…

...только это не Элоди, а Рэн Джейкоби.

Он ухмыляется, и из моего горла вырывается крик.

— Нет. Нет, ни за что. Ни в коем случае!

Рэн вздыхает.

— Остынь, Мендоса. Я пришел заключить мир.

— Ты не его ожидала увидеть? — интересуется Синди.

Я рассказала ей все о Фитце, о нападении и о многом другом, что происходило в Вульф-Холле. Она смотрела каждый репортаж об аресте Фитца на местных новостных станциях. И теперь женщина смотрит на Рэна с нескрываемым подозрением.

— У Элоди возникли неотложные дела, — говорит Рэн, игнорируя Синди. — Она попросила меня приехать за тобой. Я подумал, что это будет хорошая возможность извиниться.

— Извиниться? — Извинения от Рэна — чуждое понятие. Я не могу осмыслить это. — Скажи Элоди, что я подожду, когда она освободится.

— Тебе придется долго подождать. Она вернулась в Тель-Авив, чтобы собрать оставшиеся вещи. Вернется только через неделю.

— Не волнуйся, Кэрри. Я отвезу тебя в школу, когда закончится моя смена. — Синди хмуро смотрит на Рэна, снова открывая багажник, но Рэн сардонически улыбаясь ей, снова захлопывая его.

— Да ладно тебе, Мендоса. Неужели тебя даже немного не заинтриговало то, что я хочу сказать?

Я скрещиваю руки на груди.

— В этом всегда твоя проблема, да? Ты всегда придавал слишком большое значение тому, что хочешь сказать.

Он кивает, оглядываясь через плечо, щурясь вдаль.

— Это правда. И я сожалею об этом.

Я теряю дар речи.

Мой рот открывается, но ничего не выходит.

Рэн нервно смеется, потирая затылок.

— Да ладно тебе. Я серьезно. Я хочу все исправить, Карина. Пожалуйста... просто садись в машину.

Я творческий человек. Мое воображение не имеет себе равных. Однако я никогда не смогла бы вызвать это в воображении. Рэн Джейкоби. Раскаивающийся. Скромный. Умоляющий.

— Думаю, тебе лучше уйти, — говорит Синди.

— Подожди. — Боже, я еще пожалею об этом. — У меня есть свидетель, — огрызаюсь я на него. — Синди, если я не напишу тебе и не дам знать, что со мной все в порядке, через полчаса…

Рэн закатывает глаза.

— Господи Иисусе, а я-то думал, что Мерси королева драмы. Я ничего тебе не сделаю, Мендоса. — Он обходит машину с другой стороны и открывает для меня дверцу пассажирского сиденья.

— Ты уверена? Я действительно не против подвезти тебя позже, — говорит Синди.

Я закатываю глаза, осторожно сажусь в «Файрберд», морщась от боли, которая пронзает мой живот, и откидываюсь на спинку сиденья.

— Все в порядке. Во всяком случае, я могу убить его к тому времени, когда мы доберемся до академии.

Рэн махает кулаками, борясь с воздухом.

— Вот это другое дело.

Этот ублюдок не отвозит меня в академию. Он останавливается на полпути по длинной извилистой дороге в гору и сворачивает налево, подъезжая к Бунт-Хаусу. Он стонет, когда я достаю телефон и начинаю постукивать по экрану.

— Что ты делаешь, Мендоса?

— Набираю 911.

Он ругается себе под нос, выхватывая у меня телефон и блокируя экран.

— Ради всего святого, остынь, черт возьми! Разве тот факт, что я нес тебя через густой лес, почти истекая кровью, не дает мне никаких гребаных очков поблажки? Я просто хочу поговорить.

Хорошо, что он поднял эту тему. Я благодарна ему за то, что он нес меня так далеко, когда сам был серьезно ранен. Без тени сомнения, уверена, что была бы мертва, если бы Рэн этого не сделал. Я все еще пытаюсь понять, как переварить тот факт, что обязана своей жизнью не одному, а двум парням из Бунт-Хауса. Но это не значит, что он может так мной манипулировать.

— Чушь собачья. Ты обманом заставил меня приехать сюда, чтобы у меня не было выбора, кроме как встретиться с ним.

Рэн точно знает, о ком именно я говорю. Он смотрит мне в глаза, подняв руку, как будто собирается поклясться.

— Его здесь нет, Мендоса. Пакса тоже нет. Только я. Клянусь своей жизнью.

Я фыркаю.

— Тебе повезет больше, если ты поклянешься в чем-то, что действительно имеет для меня значение.

—Тогда Элоди, — говорит он. Его лицо очень серьезно.

Я могу ненавидеть этого парня, но думаю, что он по-настоящему заботится об Элоди. Даже любит ее. Не думаю, что он когда-нибудь поклялся бы в чем-то ее жизнью и солгал.

У меня нет другого выбора, кроме как доверять ему.

Он помогает мне войти в дом и устраивает на диване в гостиной, а затем идет на кухню, чтобы приготовить мне чашку чая. Тем временем я стараюсь не вздрагивать от воспоминаний обо всем, что здесь произошло.

Рэн возвращается, осторожно неся слишком полную чашку молочной жидкости, которую он ставит на кофейный столик передо мной.

— Я сделал по-английски, — неловко говорит он. — Я подумал... не знаю. Это было глупо. Я могу сделать свежий, если ты…

— Господи, сядь и скажи, что хочешь сказать, Рэн. Ты начинаешь выводить меня из себя. — Эта странная, нервная версия Джейкоби совершенно нова для меня, и я не знаю, как, черт возьми, с ним справиться.

Рэн падает в кресло рядом с диваном.

— Ладно. Прости.

Я хмуро смотрю на него.

— За что?

— Ты не собираешься облегчить мне задачу, да?

— А ты бы стал?

Парень закрывает глаза и делает долгий, усталый вдох.

— Справедливое замечание. Хорошо. Я хотел извиниться за то, что не рассказал копам о Фитце. И за то, что дермово вел себя с Марой. И, — он снова тяжело вздыхает, — хочу извиниться за то, что усложнил вам с Дэшем жизнь. Я был так поглощен своим собственным дерьмом, что понятия не имел, что с ним происходит. Я был потерян в течение прошлого года. Этому нет никаких оправданий — я был дерьмовым другом.

Вау. Год назад Рэн Джейкоби никогда бы не сел и не сказал мне этого. Он бы предпочел отрезать себе язык. Странно видеть его таким открытым и честным, искренне пытающимся загладить свою вину.

— Зачем все это, Рэн? Ты пытаешься привлечь меня на свою сторону, чтобы я не создавала проблем тебе и Элоди? Потому что если это так, то тебе не о чем беспокоиться. Мне неинтересно играть в странные игры и вставать между людьми.

Он одаривает меня улыбкой «понимаю, к чему ты клонишь» и не выглядит впечатленным.

— Нет. Я хочу, чтобы ты простила Дэша, черт возьми. Я не хочу терять одного из моих лучших друзей.

Стой, стой, стой. Подождите минутку.

— Что значит «терять»?

Рэн сидит очень тихо. Я вижу момент, когда до него доходит, что я понятия не имею, о чем он говорит.

— Он едет домой, Мендоса. Он возвращается в Англию.

ГЛАВА 56

ДЭШ

Лететь эконом-классом — ужасная идея, но я даже не пытаюсь забронировать место в бизнес-классе. Дата отлета уже скоро, так что, вероятно, не осталось никаких мест, и даже если они есть, то будут стоить в три раза дороже обычной цены. У меня хватает наличных, особенно сейчас, когда я только что продал «Майбах» — славный «пошел ты» моему отцу — но с этого момента я планирую быть осторожным с деньгами.

Я нашел, где остановиться. Маленькая квартира с двумя спальнями, менее чем в десяти минутах ходьбы от колледжа. Чудесным образом я уже обеспечил себе там место. У меня накопилось достаточно баллов, чтобы гарантировать поступление, но я все равно вернусь в Нью-Гэмпшир, чтобы сдать экзамены. Все уже обсуждено с Харкорт. Поначалу она упиралась, но, когда я заметил, что у нее будет на одного мальчика из Бунт-Хауса меньше, о котором нужно беспокоиться, она быстро пришла в себя.

Все, что осталось сделать, это собрать вещи.

Водителям такси не нравится возить студентов Вульф-Холла в гору. Мне пришлось ввести в приложение ложный пункт назначения, чтобы обманом заставить кого-то забрать меня. Парень, который согласился меня подвезти, был в ярости, когда я сменил место высадки на Бунт-Хаус. Он начинает ругаться у подножия горы и не прекращает, пока не останавливается перед грязной подъездной дорожкой, ведущей к дому.

— Это лучшее, что я могу сделать, — огрызается он. — Это «Приус», а не чертов внедорожник. Я не езжу по бездорожью.

Прогулка до дома занимает всего несколько минут, но я еле волочу ноги, оттягивая момент, как только могу. Когда я захожу внутрь, все становится реальным. Мне нужно складывать вещи в коробки. Пианино... О, Господи, что, черт возьми, я буду делать с пианино? Уверен, что Рэн позволит мне разобраться с этим позже, когда я вернусь, чтобы сдать экзамены.

Сбрасываю грязные ботинки в коридоре. Я слышу, как Рэн где-то на кухне, наверное, разговаривает с Элоди по телефону, и это к лучшему. Когда я сел и рассказал ему, что планирую сделать, он просто тупо смотрел на меня в течение целых шестидесяти секунд, затем покачал головой, решительно сказал «Нет», встал и вышел из парадной двери, не сказав больше ни слова. Думаю, он плохо воспринял эту новость.

Наверху в моей комнате беспорядок. Повсюду валяется одежда. Ноты разбросаны по всей кровати. Книги в стопках. Я разбирался с тем, что собираюсь оставить, а что планирую выбросить, прежде чем мне пришлось отвезти «Майбах» к его новому владельцу в Олбани. Теперь, оглядываясь вокруг, я жалею, что вообще начал. Мне следовало просто оставить все, как было, и разобраться со всем этим, когда вернусь через пару месяцев. Здесь просто так много всего…

Ступеньки скрипят. Рэну нужно потренироваться в скрытности, если он пытается подкрасться ко мне. Я вздыхаю, собираясь закрыть дверь своей спальни, когда вижу, как он выходит на лестничную площадку... поддерживая Карину Мендосу за талию.

— Какого хрена!

Ей не следовало подниматься по лестнице и так много двигаться. Она даже не должна была выходить из больницы. Кэрри вздрагивает от боли, пытаясь убрать руку с шеи Рэна, и я тут же оказываюсь рядом…

Бл*дь.

Это больше не моя работа — помогать ей. Я опускаю руки, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

— Что, черт возьми, происходит? — рычу я на Рэна. — Если ты забрал ее из больницы без разрешения врачей…

— Расслабься, парень. Ее выписали. С ней все будет в порядке.

— Я вообще-то здесь, знаешь ли, — бормочет Кэрри. — Господи… Дэш. Просто... можешь... — Она кладет руку мне на плечо. — Помоги мне пройти в твою комнату. Давай поговорим наедине.

Она хочет войти в мою комнату. Она здесь по собственной воле. Рэн не похищал ее. Я не знаю, какая часть этого более удивительна. Закрываю рот, поддерживая девушку, осторожно обнимая, пока помогаю ей войти в свою комнату. Рэн ухмыляется, стоя в дверях, и мне доставляет огромное удовольствие захлопнуть дверь у него перед носом.

Я уже говорю, когда оборачиваюсь.

— Это не имеет ко мне никакого отношения. Я не подговаривал его на это…

И останавливаюсь.

Сидя на краю моей кровати, Карина плачет. Она прижимает руку к боку, губы опущены, плечи дрожат. Сначала я думаю, что ей больно, но потом Кэрри смотрит на меня и говорит:

— Ты не можешь уехать.

Ох.

Значит, она знает.

Конечно, знает. Это большая игра Рэна. Я сказал ему, что не хочу, чтобы Кэрри знала об этом, пока я уже не улечу обратно в Лондон, но с каких пор этот ублюдок хоть раз прислушивался к моим словам? Тяжело вздохнув, я хватаю скамейку у пианино и подтаскиваю ее, чтобы сесть перед ней.

Смотрю на свои руки.

— Нет смысла оставаться, Стелла. Я думал, что смогу пережить следующие несколько месяцев, а потом уйти, но... — Качаю головой. — Я в полном дерьме. Куда бы я ни посмотрел, везде есть напоминания о тебе. Даже здесь, в этой комнате…

На щеках Кэрри появляется ярко-розовый румянец. Думаю, что он больше связан с тем, что произошло между нами, чем с ее слезами. Она проводит руками по лицу, шмыгая носом.

— Представь, что я чувствовала, когда спала в комнате, которую получила благодаря тебе и где мы столько раз были вместе.

— Знаю. И очень сожалею об этом. Если бы мог это изменить, я бы так и сделал. Я бы все отдал, чтобы вернуться назад и все переделать. Я бы сказал Олдермену идти к черту. Но до этого я бы сказал Паксу и Рэну, что встречаюсь с тобой. Я бы всем рассказал. Я бы показал тебя всему гребаному миру, Стелла. Мне никогда не было стыдно быть с тобой. Ты ведь знаешь это, правда?

Девушка втягивает нижнюю губу в рот, медленно кивая.

— Знаю.

— Я просто хотел, чтобы все было легко.

— Жизнь никогда не бывает легкой, Дэш. Независимо от того, как ты справляешься с этим. — Кэрри останавливается на секунду. Могу сказать, что она пытается понять, что хочет сказать дальше. — Если бы я могла вернуться и сделать все по-другому, я бы рассказала тебе о том, что произошло в Гроув-Хилле. Рассказала бы тебе всю правду и ничего не скрывала. Я бы с самого начала боролась за нас изо всех сил и не позволила ничему встать между нами. Уж точно не Олдермену. — Кэрри печально вздыхает. — Он не должен был делать то, что сделал. Я знаю, что он заботился о моих интересах, но на самом деле только причинил мне больше боли.

Я тихо смеюсь, поднимая руку.

— Мне ли не знать. Он и мне причинил довольно сильную боль.

— О боже мой! — Кэрри наклоняется вперед, щурясь на серебристый шрам, который теперь украшает мою кожу. — Он что, ударил тебя ножом?

— Скальпелем.

— Я точно убью его!

— Не беспокойся об этом. — Я потираю большим пальцем зазубренный шрам на тыльной стороне ладони. — Я уже привык к нему. Такое чувство, что он всегда был там. И он помог… — Я замолкаю, не желая признаваться в следующей части. Это как-то странно.

— Помог?

— Всякий раз, когда я видел тебя в академии или вспоминал выражение твоего лица, когда ты вошла в обсерваторию... — Боже, зачем я вообще упомянул эту часть? Я гребаный идиот. — Шрам напоминал мне, что все это не просто так. Что тебе лучше какое-то время не находиться рядом со мной. Я просто хотел, чтобы с тобой все было в порядке. Даже если это означало, что я не получу тебя. Когда вернусь в Англию, думаю, он и там будет напоминать мне о тебе.

— Дэш…

— Тебе не нужно с этим бороться. Правда. Это к лучшему. В какой-то момент мне всегда приходится уходить. Жизнь в конце концов вернула бы меня туда. По крайней мере, так я ухожу по собственной воле. Потому что так хочу.

Кэрри сцепляет пальцы на коленях, не встречаясь со мной взглядом.

— Ты хочешь вернуться в Англию? Это действительно то, чего ты хочешь?

— В некотором смысле. Наверное, — говорю я. — Начать все сначала звучит довольно неплохо. Я снова привыкну к холоду и дождю. И Лондон не так уж плох. Уверен, что жизнь в большом городе будет приятной переменой по сравнению с тем, чтобы застрять на горе в глуши.

Кэрри хмурится.

— Подожди. Лондон? Я думала...

— Ох. Да. Я решил не поступать в Оксфорд. Оксфорд был идеей моего отца, а не моей. Нет, я подал заявление в Королевский музыкальный колледж перед Рождеством. Решил, что если я собираюсь посвятить еще три года изучению чего-либо, то пусть это будет то, что мне нравится. То, чем я увлечен. Мечтай о большем, понимаешь?

Она тихо смеется.

— Я рада, Дэш. Очень рада. Ты этого заслуживаешь. Ты слишком талантлив, чтобы сидеть за столом всю оставшуюся жизнь.

— Вместо этого я сяду за пианино, — говорю я, печально улыбаясь. — В любом случае, буду много сидеть.

Ее улыбка совпадает с моей.

— Значит, из этого вышло что-то хорошее. Ты понял, чего хочешь.

— Я всегда это знал, Стелла. Я всегда хотел тебя. — Возможно, мне не следовало этого говорить. Но я так долго держал это в себе, что уже невозможно сдерживаться. Да и какое теперь это имеет значение? Через двадцать четыре часа я сяду в самолет, и тогда будет слишком поздно что-либо говорить.

Кэрри наклоняет голову, прячась за волосами.

— И я тоже всегда хотела тебя.

— Может быть, ты сможешь поработать над какой-нибудь теоретической математикой. Решишь эту маленькую проблему путешествия во времени. Если ты это сделаешь, обязательно найди меня, а, Мендоса? Я брошу все, чтобы вернуться с тобой и исправить прошлое.

Она смеется, хотя звук выходит хриплым от слез.

— Так и сделаю. Обещаю. Я найду тебя.

Я помогаю ей спуститься вниз, мое сердце снова разбивается вдребезги. Забавно. Я думал, что его уже перемололи на миллион маленьких кусочков, но оказалось, что разорванный кусок мяса в моей груди обладает бесконечной способностью разбиваться.

ГЛАВА 57

ДЭШ

— Что-нибудь еще, сэр?

Я смотрю на ром с колой в руке и качаю головой. Вокруг меня тысячи людей суетятся в магазинах, хватая последние вещи и журналы перед посадкой в самолет.

Ненавижу аэропорты.

— Нет, это все.

Бармен протягивает мне чек, и я расплачиваюсь, затем одним глотком осушаю стакан, стиснув зубы, когда холодная жидкость замораживает горло.

Я зарегистрировался в Интернете три часа назад. Сейчас только семь утра, так что шансов, что парни уже встали, очень мало. Рэн не поймет, что я уехал, пока не станет слишком поздно, а к тому времени я уже буду на полпути через Атлантику. В конце концов я даже не потрудился взять с собой полноценный чемодан. Взял только самое необходимое. Я смогу купить все, что мне нужно, когда доберусь до Лондона, но пока мне нужен только ноутбук и пара сменных вещей. И нет, в моей сумке нет ни одной официальной рубашки. И никаких парадных брюк. Пара футболок. Несколько пар джинсов. Носки. Нижнее белье. Одна пара кроссовок. Клянусь всем святым, я никогда больше не надену костюм, если этого не потребует ситуация. Жизнь не должна быть такой стесненной, связанной, как индейка на День благодарения.

Я брожу от магазина к магазину, взглядом слепо пробегая по всем свитерам бостонской марки, кружкам, ручкам и носкам, оттягивая неизбежное, но вскоре откладывать уже нельзя.

— Авиакомпания «Авантаж Эйрлайнс» приглашает пассажиров, направляющихся в Лондон, Англия, на посадку к выходу пятьдесят три.

Я задержался, когда они оповещали о посадке полчаса назад, но это последний звонок. Пора уходить. Я достаю свой посадочный талон и паспорт и присоединяюсь к концу короткой очереди, собравшейся перед стойками. Из панорамных окон виден самолет, который доставит меня из Бостона обратно в Англию.

Я должен быть взволнован этим. Новое путешествие. Истинная независимость. Свой собственный дом… Уверен, что когда-нибудь я начну ценить все приключения, которые ждут меня за горизонтом, но сейчас все, что чувствую, это... дерьмо. Я пытаюсь найти лучшее слово, но на самом деле его нет. Я чувствую себя свежей кучей собачьего дерьма.

Я оставляю позади своих друзей. Академию. Распутина. И Кэрри. Хуже всего то, что я оставляю позади девушку, которую люблю больше всего на свете, и в конце этого туннеля нет света. Предполагаю, что именно так мог бы чувствовать себя астронавт, если бы направлялся в глубокий космос, а Земля, Луна и Солнце становились все меньше и меньше позади. Я направляюсь в неизвестность, в темноту, и впереди нет знакомых огней или ориентиров, которые могли бы меня направить. Не хочу, чтобы это звучало мелодраматично, но это похоже на конец света.

Парень передо мной протягивает свой билет и паспорт сотруднику авиакомпании, жонглируя массивным рюкзаком и сумкой, полной выпивки, которую он, должно быть, купил в дьюти-фри. Слышу его английский акцент, и до меня доходит. Это действительно происходит. Я действительно это делаю. Действительно ухожу.

Я делаю шаг назад…

— Черт!

...и сталкиваюсь с кем-то, кто спешит присоединиться к концу очереди.

— О, черт, простите меня! Я... — Я оборачиваюсь, и яркая вспышка боли взрывается в моем виске.

Рэн хватает меня за руку, громко ругаясь. Он только что, бл*дь, ударил меня. Я держусь за голову, отшатываясь от внезапно возникшей раскалывающей головной боли.

— Какого хрена?

— Ты у меня спрашиваешь? Я серьезно злюсь на тебя, чувак. Какого хрена ты делаешь?

— Э-э, прошу прощения? Этот человек только что напал на вас? — Появляется женщина с идеальной прической, идеальной красной помадой и идеально выглаженной униформой, кладет руку мне на плечо.

— Нет, нет. Все в порядке. — Я пытаюсь ободряюще улыбнуться, но все еще вижу гребаные звезды. — Это был несчастный случай.

— Ха! Несчастный случай, — огрызается Рэн.

Женщина неодобрительно вздыхает.

— Я вызываю охрану.

— Нет! Нет, правда. Смотрите. Я в порядке. — Я выпрямляюсь, убираю руку с лица, пытаясь весело улыбнуться, но женщина бледнеет.

— Сэр, у вас идет кровь.

Господи, да, точно. Я чувствую, как что-то влажное и теплое стекает по моему лицу.

— Не волнуйтесь. Как я и сказал. Это был несчастный случай. — Я хватаю Рэна за плечо и увожу его от стойки, оттаскивая от ворот.

— Сэр, посадка заканчивается через три минуты. После этого мы не будем принимать опоздавших пассажиров.

— Не пройдет и секунды! — Я поворачиваюсь к Рэну и обнажаю зубы. — Какого хрена ты здесь делаешь? И какого хрена ты меня ударил?

Глаза Рэна, словно пылающие шары зеленого огня.

— А как ты думаешь, умник? Ты встаешь и ускользаешь из гребаного дома в три часа ночи? Не попрощавшись? Ни за что, чувак. Я уже давно веду себя как придурок, но все меняется. Я меняюсь. Ты меняешься. И нравится ему это или нет, Паксу тоже придется немного измениться.

— Черт, ты ведь не взял его с собой, правда?

— Нет! Я что, похож на идиота? Ты, сбегая в середине выпускного года, похож на его родителей, объявивших, что они разводятся в гребаное рождественское утро. Он ничего об этом не знает, и я планирую оставить все как есть.

— Его отец умер.

— Что?!

— Сейчас это не имеет значения. Послушай, ты не можешь скрывать это от него вечно. В конце концов он сложит два и два, когда поймет, что меня не было рядом пару недель.

— Ты никуда не едешь, чувак. Просто хватай вещи и пошли.

— Это последнее уведомление о посадке на рейс семь три ноль авиакомпании «Авантаж Эйрлайнс» из Бостона в Лондон. Прошу всех оставшихся пассажиров немедленно направиться к выходу пятьдесят три. Повторяю, это последнее уведомление о посадке на рейс семь три ноль авиакомпании «Авантаж Эйрлайнс» из Бостона в Лондон.

— Рэн, я серьезно, чувак. Мне действительно нужно идти. — Я хватаю его и заключаю в объятия.

Думаю, что удивил его, потому что сначала он просто стоит, как столб, напряженный и неловкий. Я сжимаю его, собираясь отпустить, и Рэн, наконец, обнимает меня в ответ.

Парень отпускает меня, держа на расстоянии вытянутой руки.

— Еще одну секунду, — говорит он.

— Рэн! Я…

Он разворачивает меня, и мир замирает.

— Дэшил Ловетт, пожалуйста, пройдите к выходу пятьдесят три. Дэшил Ловетт — к выходу пятьдесят три. Это последнее уведомление.

Телескопический трап, ведущий к самолету, находится менее чем в ста метрах, но весь мой мир стоит между ним и мной.

Непослушные кудри.

Футболка НАСА.

Темно-бордовые джинсы.

Ярко-желтые кеды.

Моя Стелла смотрит на меня, лоб наморщен, брови сдвинуты, море паники в ее прекрасных, влажных карих глазах.

— Я посмотрела, — шепчет она.

Я не могу говорить. Просто смотрю на нее в изумленном молчании.

— Математика. Я... посмотрела расчеты, — продолжает она. — И, хотя теоретически свободные от парадоксов замкнутые временные кривые технически возможны… сомневаюсь, что какие-либо открытия, сделанные в ближайшие сорок или пятьдесят лет, приведут к практическому осуществлению путешествий во времени.

— Ну, это отстой.

Карина кивает.

— И я подумала, что не хочу тратить всю жизнь на то, чтобы исправить то, что уже произошло. Думаю…

Мое сердце замирает в груди.

— Что?

Кэрри прерывисто вздыхает.

— Я думаю, что прошлый опыт ценен. Это возможность учиться на своих ошибках. Вернуться назад невозможно, и даже если можно было, мы не должны этого делать. Мы должны двигаться вперед и создавать новые начинания, а не пытаться воссоздать старые.

Аэропорт расплывается в моем видении. Логотип авиакомпании «Авантаж Эйрлайнс» колеблется и искажается над плечом Кэрри. Рэн расплывается и превращается в темное пятно. Все, что я вижу — это Кэрри. Я делаю осторожный, полный надежды шаг к ней.

— Можешь выразиться в непрофессиональных терминах для меня? О чем ты говоришь, Стелла?

Она теребит ноготь большого пальца, переминаясь с ноги на ногу.

— Говорю... что я эгоистка. Говорю, что прошу тебя пока не уезжать в Лондон, остаться здесь и закончить год. Со мной. Я говорю... давай учиться на своих ошибках и расти. Говорю… давай создадим новое начало.

Над головой раздается еще одно уведомление о посадке на рейс семь три ноль в Лондон. Мое имя разносится по залу, звенит у меня в ушах, но никто не обращает на это внимания. Кэрри теребит ноготь большого пальца, глядя на меня снизу-вверх, ее лицо наполнено страхом.

— Ну что? Ты собираешься что-нибудь сказать?

Я сокращаю расстояние между нами и заключаю девушку в объятия, притягивая к себе. Мои губы на ее губах, ее запах наполняет мои ноздри, ее тепло оттаивает глыбу льда в моей груди, и я целую ее. Наконец-то, черт возьми, я целую ее.

Святое дерьмо, до сих пор я понятия не имел, насколько тяжел груз моих страданий. Он спадает с моих плеч и втягивает когти. Поцелуй освобождает меня, и мое сердце парит.

Кэрри всхлипывает мне в рот, ее спина выгибается под моей рукой, ее грудь прижата к моей груди, бедра прижаты к моим бедрам, наши тела выровнены как единое целое. Восемнадцать лет я ходил по этой земле, ел, спал и видел сны, но до этого момента никогда по-настоящему не чувствовал себя живым.

Приличия в конце концов требуют, чтобы я отпустил Кэрри, хотя она, кажется, не слишком этому рада. Я улыбаюсь, когда отстраняюсь и смотрю на нее сверху вниз.

— Новое начало звучит идеально. До тех пор, пока позволишь мне любить тебя. — Мой голос хриплый от эмоций. Мне даже все равно, услышит ли это Рэн — я счастливее, чем был за всю свою гребаную жизнь.

Кэрри краснеет. Кивает.

— Позволю. До тех пор, пока ты позволишь мне делать то же самое.

Я смеюсь.

— Разрешение получено.

— Хорошо. Тогда к новым начинаниям. — Она делает преувеличенный шаг назад, протягивает мне руку, спина прямая, глаза ярко блестят. — Привет, меня зовут Ханна Роуз Эшфорд. И есть много вещей, которые я хочу тебе рассказать.

Я улыбаюсь так широко, что у меня болят щеки.

— Привет, Ханна. Для меня большая честь наконец-то встретиться с тобой.

РАСШИРЕННЫЙ ЭПИЛОГ

РАСШИРЕННЫЙ ЭПИЛОГ

КЭРРИ

Стою в дверях, собираясь с духом. Я не готова к этому.

Снаружи дождь льет под пугающим углом в сорок пять градусов, жирные капли воды безжалостно бьются о стекло, превращая мир за стеклом в серое пятно.

Самое забавное, что прошедший месяц в Лондоне, мой самый первый месяц в Англии, был заполнен пинтами пива в пивных на открытом воздухе, лежанием на траве в Гайд-парке и прогулками по Темзе под палящим солнцем. Долгие, туманные, сладкие дни. Август в Лондоне был таким прекрасным и похожим на сон, что я начала задаваться вопросом, не являются ли все разговоры о плохой погоде в Англии каким-то массовым заговором, поддерживаемым всей нацией, чтобы отговорить посторонних от посещения страны.

Но теперь я знаю правду.

Лето может быть прекрасным, но этого нельзя отрицать: здесь идет дождь. Много. И холод какой-то другой. Более всепроникающий. Он проникает в ваши кости до такой степени, что сама душа начинает замерзать. Но несмотря на все холода и дожди, я счастливее, чем когда-либо. Я люблю этот город... и безумно влюблена в парня, который привез меня сюда. Мне больше нигде не хотелось бы быть.

— Ты собираешься выходить, милая?

Позади меня невысокая женщина в больших очках, размахивая огромным зонтом и чашкой кофе «Коста», указывает на дверь. У нее тот непостижимо английский вид, который я узнала с тех пор, как переехала сюда. Возможно, в кармане ее непромокаемой куртки спрятана записная книжка. А в выходные она может быть натирает медь. Женщина выглядит подготовленной к этому.

— Простите.

Я отодвигаюсь в сторону, одаривая ее быстрой улыбкой, на которую женщина отвечает почти извиняющимся тоном.

— По-моему, лучше просто сорвать пластырь. Сделай глубокий вдох. Открой дверь. Наклонись к ветру и иди.

Я смеюсь с легким сомнением. Дождь в Нью-Гэмпшире никогда не длился долго. Дождь в Сиэтле шел постоянно, но больше походил на легкую морось. Свирепый, нескончаемый лондонский дождь такой злой и обрушивается на тебя под таким углом, что трудно не думать, что он имеет что-то лично против тебя. Женщина выскальзывает за дверь, ветер стонет на маленькой боковой улочке рядом с Гросвенор-сквер, и я вздрагиваю от пронизывающего холода. Прижимая к груди два горячих напитка, которые только что купила, беру себя в руки, готовясь к натиску... но в тот момент, когда выхожу на улицу, ветер откидывает капюшон, и дождь усиливается, ледяная вода стекает по воротнику моей рубашки, заставляя меня испуганно вскрикнуть.

«Скорее, скорее, скорее! Шевели задницей, Мендоса!»

Я бегу в конец улицы, огибая утренних пассажиров, направляющихся к станции метро, все болтают и смеются друг с другом, как будто небо не пытается их утопить. Еще метров тридцать, и я у входной двери, вожусь с ключами и ругаясь, когда чуть не роняю один из стаканчиков на крыльцо. Испытывая адское облегчение, я открываю эту чертову штуку и врываюсь внутрь.

«Ах, сладкое, благословенное тепло».

Наше здание старое — георгианское строение с террасами, выкрашенное в белый цвет, которое когда-то было одним большим домом. Такое место можно увидеть в классической драме на канале «Би-би-си». Теперь каждый этаж здания — это отдельная квартира, или апартаменты, если вы хотите быть британцем. Место потрясающее, солидное и с высокими потолками. На самом деле я никогда не жила в таком прекрасном месте. Верхний этаж дома 71 по Саут-Одли-стрит огромен — на самом деле, здесь гораздо больше места, чем нам с Дэшем нужно, — и я уже чувствую себя как дома.

Лифта нет, но я привыкла преодолевать лестничные пролеты. Пребывание на четвертом этаже Вульф-Холла хорошо меня подготовило. Я даже не запыхалась, когда добираюсь до нашей входной двери. Вставляю ключ в верхний замок, зажимая один из стаканчиков между рукой и ребрами — это работа для двух рук. Древний механизм требует некоторого убеждения, но, к счастью, тяжелая резная дверь распахивается, и с другой стороны стоит Дэш.

Дэшил Ловетт.

Владыка королевства.

Серые спортивные штаны.

Потрепанная футболка.

Босые ноги.

Кусочек тоста с маслом в руке.

Он ухмыляется, и мое глупое сердце сжимается.

— Опять стояла рядом с лужами? — спрашивает он.

Ха. Уже дважды я ждала, чтобы перейти дорогу, и водитель подъехал вплотную к обочине, чтобы проехать через лужу и облить меня. Намеренно. По-видимому, англичане большую часть времени чертовски вежливы, но вылей огромное озеро воды в канаву на обочине дороги, и они ничего не могут с собой поделать. Чистое зло.

— О боже, возьми это. Я промокла насквозь. — Протягиваю ему оба наших напитка, входя в коридор, мои замерзшие пальцы отказываются повиноваться, когда я вырываюсь из куртки. Как только снимаю эту чертову штуку и вешаю на вешалку в прихожей, бегу в гостиную и стою перед камином, подпрыгивая — левая нога, правая нога, левая нога, правая нога.

Дэш следует за мной, наблюдая, как я размораживаюсь с кривой улыбкой на лице. Ловлю его взгляд и выгибаю бровь.

— И почему тебя это так забавляет?

Он откидывает крышку с одного из стаканчиков, чтобы проверить, в котором из них его чай, а затем передает мне мой латте.

— Просто задумался. — Дэш делает глоток. — Мы оба пережили нашу первую неделю в колледже. Ты выжила в Лондонском университете без того, чтобы один из уборщиков оказался ученым и узурпировал твою должность самого умного математика в стране…

— Разве это не сюжет «Умница Уилл Хантинг»?

Дэш подмигивает.

— А я выдержал целых пять дней изнурительных прослушиваний, и у меня не отвалились пальцы. Я бы сказал, что сейчас мы выигрываем в жизни.

— Знаешь что? Я бы сказала, что мы справились.

— Кроме того, наши друзья простили нас за то, что мы бросили их и покинули страну. — Он отталкивается от стены и подходит ко мне, обнимая меня. — Рэн и Элоди уже получили приглашение на Рождество. Пакс… ну, это Пакс. Он может явиться без предупреждения.

В последнее время Пакс ведет себя странно. Понятно, учитывая все, что произошло сразу после окончания школы, но все же…

Странно для Пакса — это сверхъестественно по всем остальным стандартам.

Дэш обнимает меня и смотрит с выражением, похожим на ленивое возбуждение на лице.

— Пресли уже перезвонила тебе?

Я пожимаю плечами.

— Вроде того? Не совсем? Ты же знаешь, как все сложно…

Он прерывает меня, осыпая поцелуями мою щеку.

— Ты права. Это сложно. Все всегда сложно, так что к черту всех их. Рождество может подождать, и они тоже. Сейчас здесь только ты... и я. Именно так, как я хочу. — Дэш ударяется кончиком своего носа о мой, тихо напевая. — Кстати, ты слишком долго ходила за чаем. Я чуть не потерял утренний стояк. — Он прижимается бедрами к моим и доказывает, что он грязный лжец высшего порядка. Его стояк жив и здоров и с энтузиазмом вдавливается мне в живот, что подразумевает, что Дэш, возможно, поддерживал его с помощью руки, пока меня не было.

Парень одаривает меня чертовски сексуальной улыбкой, когда меня охватывает дрожь рядом с ним.

— Ты еще не согрелась? — шепчет Дэшил.

— Вроде того. Может быть. Я... — Я теряю ход своих мыслей, когда парень начинает целовать мою шею.

— Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты была голой и подо мной в ближайшие пять секунд, Хан. Думаешь, что сможешь сделать это для меня?

Хан.

Ханна.

Мое настоящее имя. Палиндром¹¹. Технически, это все еще мое законное имя. Олдермен зарегистрировал меня под вымышленным именем, когда я поступила в Вульф-Холл, и... думаю, что Карины Мендоса на самом деле даже не существует. Ни в коем случае оно не выдержит тщательной судебной проверки. Хотя у Карины есть номер социального страхования. А теперь еще и паспорт. Я нахожусь на перепутье в своей жизни, которое требует глубоких размышлений с моей стороны. Повернуть налево и продолжать оставаться Кариной? Достаточно просто. Я была ею уже много лет. Достаточно долго, чтобы мне было комфортно в ее коже. Но… Я могла бы повернуть направо. Могла бы снова стать Ханной. Я понятия не имею, как будет выглядеть эта жизнь. Понятия не имею, буду ли я когда-нибудь счастлива, надев кожу Ханны Роуз Эшфорд. Хотя мне очень нравится, как это сокращенное имя исходит из уст лорда Дэшила Ловетта Четвертого.

Я нежно кусаю его за грудь через футболку, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее от ощущения удовольствия и боли.

— Непослушная, — выдыхает он. — Очень, очень плохая.

— Насколько плохая? — шепчу я. — Плохая, что никаких шлепков в течение недели?

— Хуже. — Он собирает в пригоршню мои кудри, откидывая мою голову назад. — Плохая, что никаких оргазмов в течение недели.

Боже, это действительно плохо. Я хнычу от такой перспективы. Потому что отсутствие оргазма не означает, что Дэш не доведет меня до грани безумия, прежде чем отступит и оставит страдать. Я не могу справиться с отсутствием оргазмов. Издаю жалобный звук, от которого мои щеки становятся ярко-красными. Я такая чертовски нуждающаяся, что даже не узнаю себя в этот момент.

— Нееет. Я буду вести себя хорошо, обещаю.

Ухмыляясь, Дэш откидывается назад и изучает меня.

— Честно говоря, не думаю, что ты способна быть хорошей в этом вопросе, Стелла. Понятия не имею, как ты собираешься загладить вину…

Это единственная игра, в которую мы сейчас играем. Никаких секретов. Никакой лжи. Мы дразним друг друга, заставляя подчиниться в спальне, и на этом наши игры заканчиваются. Мы открыты и честны во всем.

— Я всегда могу… — Я киваю головой в сторону нашей спальни, и глаза Дэша светятся — прекрасный калейдоскоп коричневого, зеленого и синего.

Он втягивает нижнюю губу в рот и медленно выпускает ее сквозь сжатые зубы.

— По-моему, это многообещающая идея. Почему бы тебе не пойти и не подготовиться? Я отправлю только что законченную пьесу на портал? И мы сможем поиграть.

У нас больше нет неуклюжего, неловкого, неопытного секса. Я имею в виду, что Дэш никогда не был таким, но я определенно была. Я не знала, как прикасаться к нему, или гладить, или сосать, когда мы только начали заниматься сексом. Я быстро научилась за те два месяца, что мы провели вместе до катастрофы с обсерваторией, но все еще была немного застенчива с ним. Осторожна. Все изменилось, когда мы снова сошлись после того, как я чуть не умерла. Теперь я не волнуюсь, не стесняюсь и не стыжусь. Я храбрая, напористая и такая же требовательная, как и Дэш.

Теперь мы дикие в постели.

Я встаю на цыпочки, целую его в губы, провожу кончиком языка по припухлости его верхней губы.

— Не задерживайся надолго.

Дэш стонет, впиваясь пальцами мне в поясницу.

— Чееерт, Стелла. Ты меня убиваешь.

— Отправляй пьесу и приходи ко мне. — Выскальзываю из его рук, пятясь от огня. Мое все еще холодное тело протестует, но я знаю, что Дэш слишком скоро полностью согреет меня.

В нашей комнате я скидываю туфли у двери и снимаю носки, засовывая их в ботинки, затем подхожу к комоду у окна и медленно открываю верхний ящик. Внутри: огромное множество облегающих черных и красных кружев. Бюстгальтеры и трусики. Подтяжки и чулки. Кружевные боди и комбинезоны. Каждый кусочек я выбирала с намерением поставить Дэша на колени. И это не односторонняя игра. У Дэша тоже множество игрушек, которые тот выбрал специально для меня, и он точно знает, как и когда их использовать.

Провожу пальцами по восхитительной, скользкой текстуре шелка и кружев, пытаясь выбрать что-то подходящее моему настроению. У меня уже поднимается температура. Я уже представляю себе, что сейчас произойдет. Во мне так много желаний воюют друг с другом, что даже не знаю, к какому из них стремиться в первую очередь.

Я хочу ползти за ним. Хочу умолять. Мне хочется задыхаться, стонать и дрожать. Больше всего я хочу горячий, влажный язык лорда Ловетта между моих ног. Хочу чертовски сильно. Не могу поверить, что когда-то было время, когда я думала, что мне не понравится, когда парень будет делать это со мной. Возможно, мне это нравится так сильно, потому что Дэш исключительно хорош в том, чтобы заставить меня кончить своим языком. Кто знает, как это было бы с кем-то другим?

Шипя от предвкушения, я выбираю крошечную черную ночную рубашку, сшитую из кружев. Раздеваюсь и медленно влезаю в тонкую одежду — весь процесс подготовки к встрече с Дэшем стал для меня ритуалом. Тот, который следует смаковать и определенно не торопиться.

Я лежу на кровати, на спине, такая возбужденная, что не могу перестать тереть друг о друга ноги, когда Дэш наконец входит в комнату. Он останавливается в дверях, наблюдая за мной в своей манере. Парень смотрит так, словно только что обнаружил редкий и исчезающий вид существ, и не может поверить своим глазам.

— Черт возьми, любовь моя. Ты — чертов шедевр. Тебе кто-нибудь это говорил?

— Возможно. Раз или два.

Дэш тихо смеется, стягивая футболку через голову одной рукой и бросая на пол.

— Думаю, оставлю это белье, пока буду трахать тебя, — объявляет он. — Я собираюсь испачкать тебя, Стелла. Надеюсь, ты не возражаешь.

О, черт. Я зарываюсь пальцами ног в простыни, мои кости горят под кожей, как клеймо, слишком долго оставленное в огне.

— Пожалуйста... детка. Боже, я чертовски сильно хочу тебя.

Дождь стучит в окна, по стеклу стекают струйки воды. Мы в коконе внутри нашего собственного уютного маленького пузыря — внутри странного и незнакомого мира, с которым я только начинаю знакомиться. Но здесь я в безопасности. Счастливая. Приглушенный утренний свет падает на грудь Дэша, выхватывая каждый изгиб и линию его мышц, когда он медленно крадется к краю кровати. Парень засовывает большие пальцы за пояс своих спортивных штанов, и мое сердце начинает биться в два раза быстрее. Я смотрю, зачарованно и не стыдясь, как он медленно спускает спортивные штаны по бедрам, высвобождая член.

Его член тверд, как камень, и отягощен собственным размером, так что торчит под углом в девяносто градусов. Он длинный, да, но меня всегда больше впечатлял его обхват. Он чертовски толстый. Я смотрю на него, охваченная похотью, поглощенная жаром, который бушует во мне, когда Дэш лениво поглаживает себя.

Я знаю, что это чертовски извращенно, но мне нравится смотреть, как он трогает себя. Мне это так нравится, что иногда прошу его лечь на кровать и устроить небольшое шоу. Сама сажусь на пятках на краю кровати, руки на коленях, делая короткие, нуждающиеся маленькие вдохи-выдохи, завороженно наблюдая, как он скользит кулаком вверх и вниз по своей длине, ускоряясь, пока не откидывает голову назад. Когда он кончит, его глаза будут прожигать меня взглядом, а челюсть крепко сжата. Я подползу к нему на четвереньках, как только он закончит, и буду слизывать беспорядок, который Дэш устроил, мурлыча, как развратная, изголодавшаяся по сексу кошка, пока парень будет ласкать меня.

— Тебе нужны поводья, любимая? — спрашивает Дэш. — Или ты позволишь мне контролировать сегодня утром?

Я пришла к выводу, что иногда мне нравится контролировать Дэша. Я чувствую себя укротителем львов в цирке, щелкающим кнутом, заставляющим зверя, с которым я в клетке, выступать и подчиняться моей воле, все время зная, что он может развернуться и уничтожить меня в мгновение ока. Эта сила мощнее, чем все, что я когда-либо испытывала раньше. Но сегодня я не в настроении командовать им. Я в настроении, чтобы мной владели. Хочу, чтобы он играл со мной, пока я не кончу.

— Я вся твоя, — шепчу я, и темный восторг вспыхивает в ореховых глазах Дэша.

— Я надеялся, что ты это скажешь. Почему бы тебе не быть хорошей девочкой и не встать передо мной на четвереньки, Стелла?

Я повинуюсь без вопросов и придвигаюсь к краю кровати, глядя на него сквозь ресницы. Он свирепо ухмыляется, облизывая подушечку большого пальца, которым затем проводит по моему рту, смачивая мою нижнюю губу.

— Ты такая плохая, Стелла. Ты знаешь, что делаешь, не так ли? Ты же знаешь, как чертовски возбуждаешь меня, когда вот так на меня смотришь. Моя скромная, застенчивая маленькая игрушка, отчаянно нуждающаяся во внимании…

Я киваю, высовываю язык и щелкаю им по его большому пальцу. Секундой позже обхватываю его губами, медленно втягиваю в рот и легка прикусываю. Дэш обнажает свои зубы, рыча в глубине горла.

— Вижу кто-то возбужден, — говорит он. — Хочешь, чтобы я был груб с тобой? Хочешь, чтобы заставил кричать?

Я снова киваю, надув губы, как избалованный маленький ребенок, которым я стала для него.

— Пожалуйста.

В мгновение ока Дэш рукой обхватывает мое горло, и опускается так, что его лицо оказывается в дюйме от моего. Губами обрушивается на мои, и от обжигающе горячего поцелуя, которым парень меня целует, у меня перехватывает дыхание. Я даже думать толком не могу. В одну секунду он кусает мою губу, тщательно исследуя мой рот, а в следующую отстраняется, рыча, двигая бедрами вперед, потирая кончик своего члена о мои губы.

— Открой, — приказывает он. — Возьми его. Я хочу посмотреть, как ты сосешь мой член, Стелла.

Срань господня. Я открываю рот, всхлипывая от его огромных размеров, когда Дэш толкается до самого конца моего рта. Он не делал этого очень долго. Он был осторожен со мной. Он думал, что я не выдержу. С тех пор я достаточно раз доказывала ему, что он ошибается, и теперь Дэш знает, что я могу это сделать. Парень зарывается руками в мои волосы, двигаясь вперед, а затем назад, высвобождаясь из моего рта ровно настолько, чтобы я могла перевести дыхание и вдохнуть через нос, прежде чем снова двигается вперед. Я лижу и сосу, жажду каждый дюйм его все больше и больше, пока он трахает мой рот. Когда Дэшил издает напряженный, неровный стон, моя киска реагирует, напрягаясь сама по себе, пульсируя, желая его. Нуждаясь в нем.

— Черт возьми, Стелла. Ты слишком чертовски хороша. — Дэш отстраняется так, что его член освобождается с влажным хлопком. Когда он смотрит на меня сверху вниз, беря меня за подбородок, выражение его лица жаждущее и голодное. — Повернись. Покажи мне свою задницу. Я хочу увидеть эту красивую мокрую киску.

Огонь в моем животе бушует еще жарче, пламя в моей груди поднимается еще выше. Поворачиваюсь лицом к изголовью кровати, давая ему то, что он хочет, без единого слова. Дэш кладет обе руки на мои голые ягодицы, застонав, когда подтягивает черное кружево на моих бедрах, обнажая больше плоти. Легко — слишком легко — он скользит пальцами между моих ног, по моей киске, поглаживая мягкий, шелковистый материал моих трусиков. Я хочу большего давления, но Дэшил изучил мое тело и является экспертом по тому, как сводить меня с ума. Он дает мне ровно столько, чтобы я двинулась навстречу его руке, мои бедра дрожат, когда я чувствую, как его твердый член касается меня.

— Терпение, Стелла, — шепчет он. — Не волнуйся. Это произойдет, я обещаю.

Но сначала…

Он не говорит этого, но я слышу невысказанные слова в его голосе. Он будет мучить меня. Доведет меня до такой степени, что я не смогу вспомнить своего собственного имени, а он будет смеяться, как чертов дьявол, пока это делает.

Я могу умолять и торговаться сколько угодно. Мои просьбы остаются без внимания, когда Дэш в настроении заставить меня попотеть.

— Ах, бедная Стелла, — воркует он. — Не волнуйся, милая. Я здесь. Хорошая девочка. Ш-ш-ш, я держу тебя. — Он немного увеличивает давление, но недостаточно. Я издаю огорченный, жалостливый всхлип, и Дэш мрачно хихикает себе под нос, как я и ожидала. — Хочешь еще? — насмешливо спрашивает он.

— Да. Черт, Дэш, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

Мне следовало бы знать, что лучше не просить напрямую то, чего я хочу. Я прямо сейчас показала ему, какую власть он имеет надо мной, и боже, боже, как он любит злоупотреблять своей властью. Дэш дергает мои трусики в сторону, обнажая мою киску, и я опускаю голову, испытывая облегчение. Но только на секунду. Парень присаживается на корточки, открывая меня для себя, исследуя и потирая пальцами складки, обводя клитор и вход... но не касаясь меня там, где мне это нужно.

— Дэш! Ради всего святого! Пожалуйста…

— Ш-ш-ш, тише. Все будет хорошо, — повторяет он.

Мои руки и ноги начинают дрожать. Я почти падаю в обморок, когда Дэшил наконец, щелкает мой клитор, и стрела удовольствия пронзает меня. Контакт такой короткий, что сначала я думаю, что это его палец, но потом чувствую жар и знаю, что это его рот.

— Черт! О боже. О боже. Это чертовски потрясающее. Я не могу… Мне нужно… — Если бы я могла протянуть руку между ног и схватить его за волосы, чтобы удержать на месте и оседлать его лицо, я бы, черт возьми, так и сделала. Но Дэш удерживает меня в таком положении, что у меня нет другого выбора, кроме как стоять смирно и надеяться, что он сжалится надо мной.

Чего, конечно, он не делает.

К тому времени, как я кончаю, прошло двадцать минут, и у меня так кружится голова от гипервентиляции, что кажется, будто она может взорваться. Я едва держу себя в руках, когда Дэш входит в меня и трахает так сильно и так быстро сзади, протягивая руку, чтобы потереть мой перевозбужденный клитор, что я немедленно кончаю снова, крича во всю силу своих легких.

Дэш кончает следом, кусая меня за плечо так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды, но я принимаю боль, когда он ревет, такой живой и такой чертовски довольный.

Так идеально.

Так восхитительно.

Требуется много времени, чтобы вернуться на землю. Очень много. Я засыпаю в его объятиях, загипнотизированная стуком дождя по окнам и медленным дыханием. Когда просыпаюсь, то вижу, что Дэш ухмыляется мне.

— Извращенец. Ты смотрел, как я сплю?

— Да, — признает он это без капли стыда. — Ты проделываешь странную штуку своим носом…

— Нет! Ничего я не делаю!

Дэш смеется.

— Я ждал, когда ты перестанешь лениться и вернешься ко мне. Я должен был как-то развлечь себя.

— Ты мог бы, например, проверить свою электронную почту. — Утыкаюсь лицом ему в грудь.

— Уже сделал это, когда ты ушла в «Коста». И, честно говоря, пожалел, что сделал это.

Я поднимаю голову, приоткрываю один глаз, чтобы посмотреть на него.

— Почему?

— Вчера поздно вечером я получил неожиданное электронное письмо. — Дэш неловко откашливается. — От моего отца.

Вау.

Я резко выпрямляюсь, опираясь на локоть, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него сверху вниз.

— Твоего отца? Чего он хотел? — Никто в Королевском музыкальном колледже не знает о происхождении Дэша. Даже учителя. Именно так он и хотел. И Дэш не упоминает каждый день, что стоит в очереди на один из старейших и самых престижных титулов страны. Было очень легко забыть, что он лорд. А это упоминание о его отце возвращает все это обратно…

Его кадык подпрыгивает, когда Дэш глотает. Он продолжает смотреть в потолок, быстро моргая, хотя я знаю, что он хочет посмотреть на меня. Хочет, но почему-то не может.

— Он... извинился, — медленно произносит Дэш, как будто даже не может поверить, что произносит это слово. — Все было очень поверхностно, но он был предельно ясен. Он написал, что сожалеет, что все время был так холоден ко мне. Что он продолжал цепляться за горе, вместо того чтобы отпустить его. Что он был слишком напуган, чтобы позволить себе исцелиться. — Дэш качает головой — жест легкого недоумения. — На самом деле сказал, что ему страшно. Человек, которого я знаю, никогда бы в этом не признался. Он просто... не стал бы.

— Тогда, может быть, письмо не от него. Может быть, его похитили. Может быть, инопланетяне захватили его тело.

Дэш тихо смеется, проводя пальцами по моим ребрам и бедру, рисуя маленькие круги на коже в верхней части бедра.

— Бог знает, почему они, черт возьми, заморочились. Он, должно быть, самый скучный человек на планете.

Я снова прижимаюсь к нему, опускаясь так, чтобы снова положить голову ему на грудь.

— Что еще он сказал?

— Сказал, что считает неправильным, что я вернулся в Великобританию, а мы ни разу не поговорили. Сказал, что простил меня за то, что я продал «Майбах»…

— Простил тебя?

На этот раз его смех звучит натянуто.

— Я знаю. Этот человек не понимает понятия подарка. В любом случае. Он сказал, что хочет встретиться. На следующей неделе. — Рука Дэша застывает на моем боку, кончик его среднего пальца едва соприкасается, паря над моей тазовой костью. После мучительно долгой, напряженной секунды он говорит: — Он хочет, чтобы я вернулся в поместье. И... хочет, чтобы я взял тебя с собой.

На этот раз я резко подскакиваю, до полного сидячего положения, недоверчиво глядя на него. Боже, помоги мне, этот мальчик пытается довести меня до сердечного приступа.

— Меня? Какого черта он хочет, чтобы ты привел меня?

Похоже, Дэш пытается подавить улыбку, ведь это не может быть правдой. Просто не может быть. Клянусь богом, если он сейчас улыбается…

— Может быть, потому, что мы живем вместе? — предполагает он. — Или потому, что ты проделала весь этот путь в Англию, чтобы быть со мной?

— Ничего подобного! Я приехала сюда по программе космических наук!

Дэш фыркает.

— Ты серьезно собираешься сидеть здесь и кормить меня такой неприкрытой ложью?

Я пристально смотрю на него, раздумывая, не сделать ли именно это, но потом вспоминаю, что мы больше не лжем друг другу, и перестаю возмущаться.

— Хорошо, ладно. Я приехала сюда, чтобы быть с тобой. Подай на меня в суд. Я тебя люблю.

Веселье Дэша исчезает. Он выглядит очень серьезным, когда приподнимается на кровати и нежно целует меня.

— И это самая главная причина из всех... — шепчет он. — Ты любишь меня. А я люблю тебя. Полагаю, это можно считать достаточно веской причиной для знакомства с чьими-то родителями.

— Подожди, ты… ты хочешь сказать, что на самом деле хочешь, чтобы я с ними познакомилась? С твоими родителями? С матерью и отцом?

— Не нужно выглядеть такой ошеломленной, Стелла. Не говори, что не думала об этом. Посетить поместье. Посмотреть, насколько... — он недовольно морщит нос, — показное и чертовски напыщенное место.

— И о каком размахе мы говорим? Ради бога, сколько там комнат?

— На территории есть павлины. И олени. Что касается комнат, я точно не могу сказать. И, конечно, я никогда не был внутри их всех.

О... боже... боже. Это не... он не может на самом деле ожидать от меня этого… Почему, черт возьми, я вдруг так ошеломлена?

— Я не могу пойти и встретиться с твоим отцом, Дэш. Я не могу поехать в твое родовое поместье. Я не вписываюсь в такое место.

— А думаешь я вписываюсь? — Он проводит пальцами по моей обнаженной руке, слегка хмурясь.

Его волосы стали намного темнее, чем когда-то, теперь они почти каштановые. Он по-прежнему бегает каждое утро, но его загар почти исчез. Вот как выглядит мой прекрасный английский мальчик в его естественной среде обитания, и я предпочитаю эту его версию. Он выглядит таким серьезным, когда рисует фигуры и завитки на моей коже, глядя на свою невидимую работу.

— В какой-то момент… я унаследую его титул, — тихо говорит он. — Сейчас это кажется невозможным, но в какой-то момент я захочу вернуться в Суррей и управлять поместьем. Я никогда не вписывался туда, но это... не значит, что я не могу. И не значит, что я не смогу приспособить это место под себя. — Дэш задумывается на секунду. — И к тому времени у меня такое чувство, что между нами... возможно, что-то... немного... изменится, Стелла.

Я замираю.

— Что значит «изменится»?

Он пыхтит, глядя на меня.

— Ты умная и прекрасно знаешь, что это значит. Я хочу, чтобы ты немного подумала об этом, прежде чем мы пойдем по этой дороге намного дальше. Однажды я перестану быть лордом Ловеттом. Я стану герцогом Ловеттом, а ты? Ты станешь герцо…

Я закрываю ему рот ладонью, прежде чем Дэш успевает закончить слово. Его глаза расширяются, хотя в уголках появляются морщинки, и я могу сказать, что парень улыбается в мою ладонь.

— Не надо. Не произноси это слово вслух. Я не... это не... я не буду…

Он кивает, говоря в мою руку. Его слова приглушены, но все еще прекрасно слышны.

— Так и будет. Когда придет время, думаю, так и будет. — Дэш нежно берет меня за запястье и отводит мою руку. — Я надеюсь, что это произойдет, — подчеркивает он. — Но не волнуйся, всему свое время. Мой старик все еще жив и бодр. Ты должна стать астрофизиком, а я величайшим композитором в мире. В какой-то момент я задам тебе важный вопрос, а ты дашь важный ответ. Все, о чем я сейчас прошу — это поздний чай с отцом.

— Что, черт возьми, за поздний чай? — пищу я.

Дэш усмехается.

— Это чаепитие с небольшими бутербродами и маленькими пирожными. Думаешь, сможешь справиться с миниатюрной едой и часом мучительно скучной беседы, чтобы сделать меня счастливым, Стеллалуна?

Как я могу отказать ему, когда он смотрит на меня так, будто я луна и каждая из звезд, которые освещают его вселенную? Боже. Я неохотно делаю глубокий вдох, каким-то образом понимая, что это только первый шаг в долгом и очень насыщенном путешествии.

— Ну что ж. Полагаю, я фанат маленьких бутербродов.

БОНУСНЫЕ ГЛАВЫ

БОНУСНЫЕ ГЛАВЫ

АНГЛИЯ

ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД

— Позор. Вы оба. Совершеннейший позор!

— Могу я просто вернуться в свое купе? — умоляет Хизер. Хизер Хитон, с которой я был в трех секундах от того, чтобы потерять девственность, прежде чем ворвалась сестра Бет и поймала нас в купе с руками, засунутыми друг другу в штаны.

Сестра Бет словно тисками сжимает ее предплечье.

— Дорогая девочка, ты никуда не пойдешь. Вы, дети, избалованы сверх всякой меры. Как такое возможно, чтобы целый класс тринадцатилетних детей отправили на лыжную прогулку? Никто из вас не заслуживает такого удовольствия. И ясно, что никому из вас нельзя доверять в том, чтобы вести себя богобоязненно. — Она чопорно качает головой. — Нет, ты виновата в том, что развратила этого мальчика, Хизер. Тебя постигнет та же участь, что и его.

Я оцепенел и чувствовал себя униженно, приводя свои вещи в порядок, запихивая одежду в спортивную сумку, которую взял с собой на лыжную прогулку. Одеваюсь, быстро натягиваю джинсы и толстовку, которые были на мне днем, а затем меня ведут в вагон-ресторан, где сестра Энн-Мари, моя любимая из всех сестер, пьет горячий шоколад и читает газету. Она выглядит ошеломленной, когда поднимает взгляд и видит, что меня и Хизер ведут по проходу в ее направлении.

— О боже. Что такое? Неприятности? — Она откладывает газету с торжественностью, которая концентрирует чувство вины, формирующееся в моей груди.

— Хуже. Блуд. — Сестра Бет произносит это слово с той же серьезностью, с какой можно было бы сказать «массовый геноцид». — Я поймала их в его купе. Ее грудь была обнажена, а его... его... его…

— Не стоит, Бет. Я достаточно хорошо понимаю, спасибо.

Сестра Бет полна решимости нарисовать скандальную картину в полном объеме для другой женщины.

— Семя, — шипит она. — Это было повсюду. Практически бежало по стенам.

Это было не так. Я даже близко не был к тому, чтобы кончить.

— Бет, — вздыхает сестра Энн-Мари, протирая глаза. — Я знаю, что ты вступила в орден, когда был очень молода, но я уверена, что ты кое-что знаешь об основах человеческой анатомии. Он мальчик, а не сломанный садовый шланг. Есть пределы тому, что он может произвести…

— Господи, помилуй, — бормочет сестра Бет, быстро крестясь. Она побледнела, стала цвета пепла. — Думаю, этого достаточно, сестра.

— Да, не могу не согласиться. Я позвоню их родителям. А пока тебе следует закончить обход. Есть еще много других студентов, за которыми нужно присматривать. Одному богу известно, что они затевают.

— Думаешь, что их может быть больше? — Сама мысль об этом, похоже, отталкивает сестру Бет на молекулярном уровне. Она отшатывается на три шага назад, прижимая руку к груди. — Их всех следует держать в изоляции, пока их гормоны не успокоятся. Я не знаю, почему Господь направил меня учить, клянусь, действительно не знаю.

Когда мы возвращаемся в Лондон, погода стоит унылая. Неожиданный сюрприз, бл*дь. Капли дождя стучат по крыше вокзала Сент-Панкреас, барабанный бой такой громкий, когда я выхожу из поезда, что он звучит как раскат грома. Хизер уводит хрупкая блондинка, чьи покрасневшие глаза и фиолетовые ноздри наводят на мысль, что она плакала незадолго до того, как наш поезд подошел к станции. От ее ненавистного взгляда у меня волосы на затылке встают дыбом.

На станции меня никто не встречает. Этого, конечно, следовало ожидать. Мой отец слишком занят, чтобы приехать и забрать своего ненормального, своенравного сына. Я столько раз ездил в академию и обратно в одиночку, что знаю карту лондонского метро как свои пять пальцев. От вокзала «Кингс-Кросс» до Гилфорда. Легко.

Остальная часть моего класса прибыла в Церматт около четырех часов назад. Они уже заселились в свои номера и распаковали чемоданы. Прямо сейчас они соберутся, чтобы пойти и получить свое лыжное снаряжение, чтобы начать свои занятия завтра рано утром.

А меня с позором отправили домой. Не только из лыжной поездки, но и из школы, которую я называю домом с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Мой отец сдерет с меня кожу живьем.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я был дома. Пасха? По-моему, это была Пасха, а сейчас ноябрь. Когда я выхожу из поезда в Гилфорде, Кэлвин ждет меня на платформе с одной из моих старых твидовых охотничьих курток в руке. Он натянуто улыбается, когда видит меня, и протягивает куртку. Хотя я уже надел пальто, а то, которое он принес с собой, не подходит мне с тех пор, как мне исполнилось десять. Он неловко пожимает плечами, обдумывая все это, позволяя своей руке опуститься.

— Мог бы выбрать лучшее время для исключения, приятель, — говорит он, обнимая меня и притягивая в боковое объятие. — Твой отец через три дня уезжает в Штаты. Если бы подождал пару дней, то мог бы вообще его не застать.

— Значит, он бесится?

Кэлвин тихо смеется.

— Полагаю, да, по-своему.

Ему не нужно ничего объяснять. Мой отец — холодный человек, настолько твердо контролирующий свои эмоции, что большинству людей трудно понять, что происходит у него в голове. Но я сын этого человека и специалист по чтению его настроений. Я могу сказать по частичному прищуриванию глаз и малейшему подергиванию уголка его губ, если жгучая ярость пожирает его заживо. Обычно так и бывает. Видите ли, герцог Ловетт третий — человек, охваченный холодным, артистическим гневом, который заморозил продуваемую ветрами, бесплодную пустошь его сердца задолго до моего рождения.

На стоянке Кэлвин бросает мою спортивную сумку на заднее сиденье черного джипа с гербом семьи Ловетт.

— В доме его новый деловой партнер. Какой-то американский военный. Вероятно, тебе следует вести себя как можно лучше, пока он рядом.

Деловые партнеры моего отца обычно такие же чопорные и социально отсталые, как и сам старик. Мне приходится прыгать через обручи и выступать, как танцующая обезьяна, всякий раз, когда у моего отца в доме есть его коллеги.

Сыграй для нас, Дэшил.

Прочти для нас Йейтса¹².

Объясни разницу между олигархией и демократией.

Да ладно, зачем я трачу все эти деньги на частную школу, если ты не можешь поразить нас всеми знаниями, которые они запихивают в эту хорошенькую головку? Произведи на нас впечатление, мальчик.

Моя мать обычно сидит в своем кресле у окна, кротко улыбаясь, не произнося ни слова — выцветший, размытый призрак женщины, которая выглядит так, словно в любой момент может поддаться какой-то изнурительной болезни. Она не больна. После семнадцати лет брака с моим отцом она так сильно и по-настоящему подавлена, что от нее ничего не осталось.

Сельская местность проносится мимо пассажирского окна джипа в зеленых, коричневых и синих цветах. Я пытаюсь заставить машину притормозить, чтобы отсрочить наше неизбежное прибытие в Ловетт-Хаус, но внедорожник, кажется, движется только быстрее. Не успеваю я опомниться, как мы подъезжаем к чудовищному, внушительному особняку с башенками, гравий хрустит под шинами машины, когда Кэлвин останавливается у подножия каменных ступеней, ведущих к входной двери. Он не пойдет со мной этим путем. Мне придется подниматься по ступенькам одному. Может, сейчас и двадцать первый век, но мой отец — приверженец приличий и традиций. Кэлвин работает в «Ловетт Истейт», поэтому он должен войти в дом через служебный вход с задней стороны. Входная дверь зарезервирована только для семьи и приглашенных гостей.

— Не волнуйся, приятель. У меня есть пара поручений, которые должен выполнить для повара, но я вернусь до обеда и возьму тебя на съемку или что-нибудь в этом роде. Вытащу тебя из дома.

Кэлвин всегда был добр ко мне. Он видит, как я несчастен, когда возвращаюсь из школы, и делает все возможное, чтобы поднять мне настроение. Однако к тому времени, когда он вернется из города, о съемках не будет и речи. Тяжелые облака цвета прессованной стали собираются на горизонте на западе, обещая дождь, а у герцога Ловетта есть пунктик насчет гроз. В плохую погоду никого не пускают на улицу. Даже персонал. Его странное правление усложняет жизнь всем, учитывая, как часто бывает ненастная погода.

Поднявшись по ступенькам и войдя в парадную дверь, мое сердце превращается в сжатый, колотящийся комок мяса в углублении моей груди. Я не хочу быть здесь. Не хочу этим заниматься. Я…

Я останавливаюсь, уставившись на странное существо в фойе.

Длинные черные волосы.

Зеленые глаза.

Розовые, полные губы с ярко выраженным луком купидона,

Нежно раскрасневшиеся, кораллового цвета щеки.

Невероятно красивая.

Ее глаза вспыхивают, когда девочка оборачивается и видит, что я стою в коридоре, за неимением лучшего слова, восхищаясь ею.

— Кто ты такой?

Ох. Американский акцент. Ее голос — холодный, гладкий, точный инструмент, предназначенный для того, чтобы потрошить тринадцатилетних мальчиков в трех словах или, может быть, даже меньше. Ей самой не может быть больше тринадцати, но, по-моему, ей может быть и двадцать один.

— Дэш. — Я застенчиво бросаю слово, не доверяя себе произнести больше одного слога, не испортив каким-то образом свое собственное имя. — А ты?

— Расстроена, — театрально говорит она. Она поворачивается, юбка ее красного платья кружится, когда она откидывает голову назад, глядя на высокий куполообразный потолок в тридцати футах над нашими головами. — Такое чувство, что мы здесь уже целую вечность. Значит, ты его сын? Тот, который трахнул девушку в поезде?

Жар вспыхивает на моих щеках, в долю секунды поднимаясь вверх по шее. Слава богу, я не краснею. Я могу быть смущен сверх всякой меры, и моя кожа остается ровной, бледной. Старые добрые английские гены.

— Я никого не трахал в поезде, — говорю ей.

Девочка перестает кружиться, позволяя рукам упасть по бокам, ее голова опускается так, что наши глаза снова встречаются.

— Облом. На мгновение я была поражена. Я никогда раньше никого не трахала в поезде.

— Ты никогда никого раньше не трахала, и точка.

Чееерт…

Я не видел, чтобы он сидел там — еще одно темноволосое зеленоглазое существо, такое же странное и американское, как и первое. Сидя на мраморной скамье, прислоненной к стене у входа в восточную аллею, мальчик так похож на девочку в красном платье, что я дважды моргаю. По-моему, я никогда раньше не видел, чтобы кто-то сидел на этой скамейке. Честно говоря, я даже забыл, что она там есть. Незнакомец наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Она всегда говорит всякие вещи, чтобы шокировать людей, не так ли, Мерси? Правда в том, что она не смогла заплатить чуваку, чтобы он трахнул ее там, откуда мы родом. Они все слишком боятся, что она откусит им члены.

— Пошел ты, Рэн. Ты — социальный прокаженный, которого никто не хочет трогать. — Девушка говорит это весело, с широкой, восторженной улыбкой на лице. С таким выражением лица оскорбление не кажется таким уж плохим. Однако девочка говорит серьезно. Ее нефритово-зеленые глаза сверкают заостренной злобой, которая может выпотрошить человека с десяти шагов. — Я могу переспать с любым из наших друзей. Твоих друзей, — говорит она, быстро уточняя, — и они никогда не оправятся от этого. Они проведут остаток своей жизни…

— На терапии.

— ...желая снова заполучить меня. Я могла бы сломать их просто вот так. — Она щелкает пальцами, хихикая, когда подпрыгивает и садится рядом с мальчиком.

Он ворчит, но позволяет ей прижаться к нему, положив голову ему на плечо. Они выглядят так естественно, ее нога перекинута через его, ее рука обвилась вокруг его затылка, пальцы играют с рукавом его черной футболки. Идеальные. Странно красивые. Странно похожие. Эти двое могли бы позировать художникам для сюжета какой-нибудь иконоборческой живописи — ангелами-херувимами, совершенными во всех отношениях. О том, что они падшие ангелы, можно догадаться только по понимающему, веселому, несколько потускневшему блеску в их почти одинаковых глазах.

Мальчик, Рэн, ухмыляется мне, его полный нубы многозначительно приподнимаются.

— Итак, Дэш. — Кажется, он что-то обдумывает. — Знаешь, наши отцы там обсуждают нас.

— Нас?

— Мы очень разочаровывающие. Остро нуждаемся в дисциплине. По крайней мере, так сказал о тебе твой старик.

Бросаю сумку на полированный мрамор у своих ног, и по спине пробегает холодок. Я боялся этого. Что сказал Кэлвин? Какой-то американский военный тип? Именно так он описал нового делового партнера моего отца. Наконец-то он сорвался. Много раз он угрожал мне военным образованием, но всегда проявлял такое презрение к армейцам, с которыми имел дело в прошлом. Я не думал, что он действительно это сделает.

— Посмотри на его лицо, — говорит девушка, ахая. — Думаю, ты его пугаешь.

— Заткнись, Мерси. С ним все в порядке.

— Нет, он в панике. Посмотри на него. — Она указывает прямо на меня, как будто есть какие-то сомнения относительно того, о ком она говорит.

Рэн склоняет голову набок, щурясь на меня. Через мгновение он, должно быть, решает, что Мерси права. Улыбаясь, он сутулится, тревожа Мерси, когда его спина сползает по стене.

— Не нужно волноваться, чувак. Они не собираются отправлять тебя в «Гитмо».

Мерси надувает губы.

— Вполне может быть. Нью-Гэмпшир — это глухомань.

— Это просто еще одна частная школа. Похоже, ты все об этом знаешь.

— Он отправляет меня учиться в Америку? — Я полагаю, это лучше, чем какой-нибудь ужасный военный лагерь на севере или что-то в этом роде. Но все же. Еще одна дерьмовая частная школа. Опять. Он еще даже не видел меня, а уже нашел способ заставить меня исчезнуть.

— Мы — рукопожатие, которое скрепляет сделку, — говорит Рэн, безумно улыбаясь мне. — Последний росчерк на подписи. Точка в конце предложения. Мы с тобой оба... нас отправляют в Нью-Гэмпшир, чтобы завершить наше образование, пряча от приличного общества. Знаешь, в те далекие времена, когда два заклятых врага подписывали мирный договор, они брали в заложники сыновей друг друга. Или гостей семьи. Без разницы. В качестве залога, чтобы убедиться, что оба мужчины выполнили свою часть сделки, которую они заключили. Эта ситуация очень похожа. Только оба наших родителя слишком ленивы, чтобы на самом деле беспокоиться о том, чтобы взять на себя чужого ребенка. Итак, они отправляют нас на гору, где смогут забыть о нас на следующие четыре года. Что ты об этом думаешь?

Я обрабатываю эту информацию. Однако слово «враг» все еще звенит у меня в голове, как удар колокола. Герцог Ловетт — жесткий человек, очень хорошо разбирающейся в деньгах. Люди поклоняются ему за его сверхъестественную способность превращать один фунт в пятьдесят тысяч в мгновение ока. Вполне логично, что у него были деловые конкуренты или враги, но то, как Рэн сказал «враг», наводит на мысль о какой-то личной вендетте.

— Мы будем в Нью-Гэмпшире? — спрашиваю я.

Рен кивает.

— Ага.

— И какое-то время я его больше не увижу?

— Судя по тому, как они говорили раньше, никто из нас больше не увидит наших семей, пока нам не исполнится двадцать, — стонет Мерси.

Рэн стряхивает ее с плеча.

— Сколько раз повторять, Мерс? Он не прогонит тебя.

— Как будто я пойду в другую школу без тебя. Я должна быть там, где ты, а это значит, что я тоже понесу твое наказание. — Она выглядит почти обиженной, ее глаза сияют очень ярко. Странный мальчик смягчается от ее тона. Когда он поворачивается, чтобы посмотреть на девочку, их лица в профиль настолько похожи (как мужская и женская версии одного и того же животного, отлитые из одной краски), что я понимаю, что они не просто брат и сестра. Они близнецы. Первые близнецы, с которыми я когда-либо сталкивался в реальной жизни.

— Будет весело, чудовище, — говорит Рэн. Мерси, кажется, утешается этим. Ее брат снова обращает свое внимание на меня, выгибая темную бровь. — Ну, что? Что скажешь? Академия Вульф-Холл. Будем ли мы относиться к ней как к тюрьме, какой ее задумали сделать наши отцы? Или возьмем под контроль это место и будем управлять им вместе, как боги?

Удивление пробегает по моим венам. Этот мальчик и я — полярные противоположности. Я уже знаю это по тому, как легко он развалился на этой скамейке, как будто не в состоянии выпрямить спину. Скамья — сплошная каменная плита, неумолимая и узкая. На ней не может быть удобно, и все же он делает вид, что растянулся на самом роскошном шезлонге, который можно купить за деньги. Я никогда не смогу этого сделать. Просто не смогу. Отец избивал меня до синяков за сутулость.

Я думаю о нелепости последних двадцати четырех часов — меня исключили в поезде, на полпути к швейцарскому горнолыжному курорту — и пожимаю плечами, глядя на парня, которого встретил всего пять минут назад.

— Конечно, — говорю я. — Почему, черт возьми, нет? Лучше быть богом, чем заключенным.

«Косгроув»

Всякий раз, когда Рэн начинает хандрить, он обычно закрывает бар до того, как мы начинаем пить. Так проще. Никаких неприятностей от местных жителей. Нам не нужно беспокоиться о том, что копы сунут свой нос туда, где их не хотят видеть. В конце концов, мы несовершеннолетние, и то, что Рэн владеет «Косгроув», не дает нам права напиваться здесь до потери пульса. Это все равно противозаконно.

Однако сегодняшний вечер исключение. Закрытие бара сегодня вечером сведет на нет причину того, почему мы вообще здесь. Сегодня вечером я должен встретиться со случайной девушкой с единственной целью убедить Рэна и Пакса, что у меня нет чувств к Карине Мендоса. Если я успешно справлюсь с этим, они оставят ее в покое. Она будет свободна от неприятностей, которым в противном случае подвергнется от их рук. И давайте посмотрим правде в глаза — от моих рук тоже. Я не смогу избежать участия в ее падении. Не после всего того, что я сделал с девушками, которыми Рэн и Пакс интересовались последние пару лет.

И вот я здесь, толкаюсь плечами с Паксом в баре, мрачно хмурюсь на любую женщину, у которой хватает наглости войти через главный вход «Косгроув», играю в приводящую в бешенство игру в перетягивание каната с самим собой. Я думаю, что было бы несправедливо, если бы Карина стала новой мишенью Бунт-Хауса. Мне кажется неправильным, если бы ее пинали из-за моей беспечной ошибки. Обычно я более взвешен и осторожен в проявлении любого интереса к ученицам Вульф-Холла. Но после того трюка, который она выкинула на кладбище, выглядя так разочарованно, как мой гребаный отец, мои симпатии к девушке сильно ослабели.

Может быть, небольшое лечение от Бунт-Хауса — это именно то, что нужно Кэрри. Может быть, тогда она займется своими гребаными делами и прибережет свое язвительное суждение для других людей.

Я чертовски зол, и мое настроение не улучшилось из-за странного дерьма, которое подслушал в лабиринте. Рэн — темная лошадка. Он держит свои карты близко к груди, но обычно рассказывает мне важные вещи. А это очень важная вещь. Если он вступает в такие отношения, в которых, как я подозреваю, он участвует, то это квалифицируется как очень важные вещи. Мы дерзкие, и обычно нам наплевать, какое внимание привлекает Бунт-Хаус, но под каким вниманием мы можем оказаться, если что-то пойдет не так с маленьким экспериментом Рэна… срань господня, я даже думать об этом не хочу.

— Я задумчивый, молчаливый тип. Мне нравится неудобная пауза в разговоре гораздо больше, чем обычному чуваку, но, черт возьми, Ловетт, ты, бл*дь, скажешь хоть что-нибудь? — Пакс швыряет пустую бутылку из-под пива на стойку бара. — Ты вызываешь у меня мигрень. Я прям чувствую, как ты скулишь в своей голове.

Рэн должен был встретить нас здесь тридцать минут назад. Мы намеренно опоздали, потому что мы с Паксом знаем, что наш друг постоянно опаздывает, и все же его до сих пор нет. Мы с Паксом друзья, в той мере, в какой Пакс может дружить с кем угодно, но без Рэна его острые края, как правило, сталкиваются с моими острыми краями, вызывая взрывоопасное трение, которое, как известно, стирает с лица земли целые поселки.

Стал бы я дружить с Паксом, если бы не было Рэна?

Да, несомненно, стал бы.

Был бы я счастлив от этого?

Это вопрос для другого дня. Сейчас я ничему не радуюсь.

— Хочешь поговорить о погоде, придурок? Хорошо. Сегодня вечером будет моросить дождь. Завтра нас ждет штормовой ветер. Я подслушал, как один из охранников разговаривал с Харкорт о возможном наводнении…

Пакс закатывает глаза.

— Беру свои слова обратно. Заткнись на хрен. — Он жестом указывает на Паттерсона, молча прося еще пива.

Невысокий, коренастый мужчина за стойкой мрачно хмурится, ковыляя к холодильнику и доставая еще одно крафтовое пиво для Пакса. Я никогда не видел, чтобы Паттерсон улыбался. Ни разу за всю свою жизнь. Глубокие морщины от смеха окружают его рот, предполагая обратное, но лично я считаю, что эти морщины не более чем ложная реклама. Этот ублюдок не способен на веселье. Мужчина с отвращением ставит пиво Пакса на стол и ковыляет обратно в другой конец бара, где решал судоку с тех пор, как мы вошли.

— Знаешь, — Пакс потягивает свое пиво, искоса поглядывая на меня, — ты мог бы просто признать это. Я готов смотреть, как ты трахаешься с местным жителем в любой день недели. Это лучше, чем выполнять наше задание по английскому. Но мы все знаем твою маленькую уловку… — Он машет рукой в сторону бара и нескольких шумных посетителей, стоящих у бильярдного стола. — Это маленькое представление, которое ты собираешься разыграть, бесполезно. Мне наплевать на девушек из Вульф-Холла, но я все еще гребаный человек. Время от времени мне сносит крышу. Ты ходишь так, словно не поддаешься искушению. И был таким с того самого дня, как мы встретились и до того дня, как ты сломал свой член и оказался в больнице, — растягивает он. — И хорошенькая девушка с вьющимися волосами устроила тебе словесную порку. А теперь ты, как какой-то гребаный влюбленный щенок, натыкаешься на мебель и трахаешь ее глазами.

— О чем ты, черт возьми? Я никого не трахал. — Мне это не нужно. Честно говоря, я бы все отдал, чтобы вернуться домой, запереться в своей комнате и выполнить задание по английскому, о котором только что упомянул Пакс. Насколько это, бл*дь, жалко? Моему темпераменту требуется много времени, чтобы закипеть, но как только он начинает немного пузыриться, не требуется много времени, чтобы заставить его бурлить. Если Пакс скажет еще одно слово о Карине (что он определенно сделает) я взбешусь и разобью каждый стул в этом баре, пока не останется ничего, кроме дров для растопки. Это не займет много усилий, так как эти табуреты чертовски шаткие и скреплены изолентой. Но все же. На Рэна это не произведет впечатления.

— Я понял, чувак. — Пакс прижимает бутылку пива к губам, но я все еще вижу ухмылку, которую он пытается подавить в уголках глаз. — Она горячая штучка. Большие сиськи. Странное чувство моды, но неважно. Ее одежда не имеет значения, когда ее разденешь. И ее задница феноменальна. Сочная, как гребаный персик. Она, должно быть, много приседает, чтобы иметь такую задницу, как… ЭЙ!

Я хватаю его за загривок, впиваясь пальцами в его кожу. Судя по всему, Пакс не фанат такого обращения, но мне плевать на его недовольство. Я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к его виску, говоря тихо, чтобы только он мог слышать.

— Клянусь Богом, Пакс Дэвис. Если ты не заткнешься на хрен, я вырежу тебе язык ржавым ножом, и ты до конца своих жалких дней останешься задумчивым, молчаливым типом.

— Стой, стой, стой! Спокойно. — Чья-то рука хлопает меня по плечу, и вот, наконец, прибыл наш сосед по дому. Рэн появился как раз в тот момент, когда я собирался избавиться от своего едва сдерживаемого разочарования. Он отдергивает мою руку, затем сам обнимает Пакса за шею, притягивая его в дружеский захват. Все это время Рэн не сводит с меня глаз. — Ты нажимал на его кнопки, Дэвис? — спрашивает он Пакса.

Пакс только фыркает.

— Трудно этого не делать, когда он ведет себя как озлобленная маленькая сучка.

— Да. Ты действительно кажешься немного не в духе, чувак, — замечает Рэн, одна из его темных бровей вопросительно приподнимается. — Посетительницы «Косгроув» тебе сегодня не по душе?

Очень смешно.

В баре пьют только три женщины. Две из них одеты в леопардовый принт, а у третьей не хватает переднего зуба. Рэн смеется, сам рассматривая варианты.

— Хорошо, ладно. Сегодня вечером скудная добыча. Хотя еще рано. До закрытия четыре часа. Никогда не знаешь, кто войдет в эти двери.

Мне не нравится, как он это говорит. Заставляет меня думать, что парень что-то задумал, и Карина может появиться в любой момент. Я бы не сбрасывал этот вариант со счетов. Рэн посчитал бы самым верным испытанием, если бы я мог пофлиртовать с незнакомкой и исчезнуть с ней в туалете, а Карина сидела бы в одной из кабинок, наблюдая за происходящим. Тогда я смог бы доказать свою незаинтересованность. Дрожь раздражения пробегает по моей спине, поднимаясь от одного позвонка к другому, пока не достигает затылка. К счастью, появление Паттерсона избавляет меня от необходимости отвечать. Мужчина одаривает Рэна, своего босса, взглядом, который может одновременно снять краску и свернуть молоко.

— Что вам угодно, Ваше Высочество?

Привыкший к сварливому характеру Паттерсона, Рэн одаривает бармена обаятельной улыбкой.

— Я возьму самый лучший «Лонг Айленд Айс Ти» во всем Маунтин-Лейкс.

— Это тот, где я смешиваю столько разных видов алкоголя, сколько могу, в один стакан, верно?

Рэн кивает.

— И крошечную порцию колы, пожалуйста. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь подумал, что я пью крепкий алкоголь в чистом виде, не так ли?

Паттерсон излучает неодобрение.

— Не думаю, что кому-то есть до этого дело.

Мужчина поворачивается, чтобы уйти, но я ставлю свое недопитое пиво на стойку бара и делаю свой собственный заказ.

— Мне «Манхэттен».

Старик делает поклон.

— Ваша Светлость желает «Манхэттен»?

Неужели он действительно думает, что может оскорбить меня всем этим «Ваша Светлость»? Я имею дело с этим дерьмом с того самого дня, как родился.

Лучезарно улыбаюсь ему, приклеивая улыбку, которая очаровала бы кружевные трусики изнеженной задницы королевы.

— Со льдом, пожалуйста.

Пакс выхватывает у меня недопитое пиво, прежде чем Паттерсон успевает выбросить его в мусорное ведро.

— Какого хрена ты пытаешься выбросить совершенно хорошее пиво?

— На вкус как мыло, чувак. Расслабься.

— Не мыло. На вкус, как восхитительный хмель. И любой чувак, который предпочитает «Манхэттен» пиву, на самом деле не мужик.

Паттерсон возвращается и ставит стакан на стойку перед Рэном, сердито глядя на моего друга. Стакан до краев наполнен алкоголем, который вот-вот расплещется. Мы, трое парней-бунтарей, изучаем напиток, не произнося ни слова, слишком ошеломленные, глядя на ярко-розовый бумажный зонтик, торчащий из напитка. Затем Рэн небрежно вытаскивает зонтик из своего стакана и засовывает деревянную палочку за левое ухо, как пьяные девушки на вечеринке братства.

— Ценю оригинальность. — Он подмигивает Паттерсону, что, очевидно, было не той реакцией, которую ожидал бармен. Ему бы очень хотелось, чтобы Рэн разозлился, вскочил на ноги, как того требует оскорбление, подразумеваемое этим зонтиком — «Вот тебе, маленькая испорченная сучка!» — но, как всегда, Рэн невозмутим.

Паттерсон ворчит, направляясь к своему месту.

Без малейшего смущения Рэн оставляет ярко-розовый зонтик за ухом и каким-то образом выглядит чертовски круто.

— Ну, что скажешь, Ловетт? Твой член зажил достаточно, чтобы выдержать хороший трах? Или мы вернемся в отделение неотложной помощи через пару часов?

— Боже, может хватит уже? Мой член в идеальном рабочем состоянии. Можешь перестать спрашивать об этом. — Я знаю, что мой член в порядке, потому что проверял сегодня утром. И когда я говорю «проверял», то имею в виду, что дрочил, представляя, как сочные губы Карины Мендоса обхватывают мой член, ее маленький розовый язычок высовывается и облизывает головку, вбирая мои соки. Эксперимент удался на славу. — Не нужно беспокоиться о моей дееспособности, Джейкоби. Найди того, кого стоит трахнуть, и я выполню свою часть сделки.

Рэн надувает губы.

— Уверен, что не предпочел бы просто трахаться с Кэрри? Мы уже несколько месяцев ни над кем не глумились. Репутация Бунт-Хауса начинает забываться.

Я бы солгал, если бы попытался сказать себе, что мне не нравились маленькие игры, в которые мы играли с людьми в прошлом. Мой член становился достаточно твердым, играя с эмоциями девушек. Некоторые парни увлекаются БДСМ. Некоторые любят трахаться на публике, или, я, бл*дь, не знаю, хентай или что-то в этом роде. Однако все трое из нас, парней-бунтовщиков, согласны с тем, что нет ничего сексуальнее, чем заставить девушку плакать. Я не раз был близок к тому, чтобы кончить в штаны, наблюдая, как Пакс разрывает сердце девушки надвое, просто ради удовольствия. И когда Рэн разместил голые фотографии Хизер Брайерс на студенческой доске объявлений Вульф-Холла, используя прозвище «слабанапередок69», и она сломалась и разрыдалась в столовой, признаю, что мне пришлось провести целых двадцать минут за запертой дверью в мужском туалете, доводя себя до оргазма. В тот раз я кончил так сильно, что сперма чуть не перелетела через дверь и не упала на парня, который гадил в соседней кабинке. Мы очень умны, когда идем к своей цели. И следим за тем, чтобы не было никаких доказательств того, что мы причастны к какой-либо отвратительной выходке... но также заботимся о том, чтобы было совершенно ясно, что мы в этом замешаны. В противном случае какой был бы смысл?

Если не считать того, что Рэн и Пакс трахнули мать того отродья из «Эдмонсона», в последнее время мы вели себя относительно хорошо. Никто из нас не хочет, чтобы другие студенты в академии забыли, что им не следует связываться с парнями из Бунт-Хауса, а это значит, что рано или поздно это должно было произойти. Одному из нас предстояло принести на стол что-нибудь сочное и аппетитное. Обычно я боролся бы за возможность привлечь внимание других парней к подобному дерьму, но не в этот раз. По какой-то причине нам всем троим необходимо держаться подальше от Кэрри.

— Слушай, если хочешь развлечься с ней, то, конечно, мы так и сделаем, — говорю я скучающим тоном. — Но не потому что она мне нравится, чувак. Она просто обычная девчонка, которая не знает, когда не стоит лезть не в свое дело.

— Но она пару раз заставляла твой член дергаться, — вмешивается Пакс. — Не ври. Ты морщишь нос, когда лжешь.

— Хорошо! Ладно! Достаточно. — Меня уже тошнит от этого дерьма. Тошнит до чертиков. Надоело думать о Карине. Меня тошнит от того, что она всегда рядом, когда я хочу хоть на минуту успокоиться. Тошнит от Пакса, а теперь еще и от Рэна, болтающего о ней без всякой гребаной причины.

Залпом выпиваю напиток от Паттерсона, стоящий передо мной, смаргивая слезы, которые жгучая жидкость вызывает у меня на глазах.

— Еще один, — говорю я, указывая на бармена.

Мужчина бормочет что-то о подростковом алкоголизме, поднимаясь по ступенькам, чтобы достать бутылку виски с верхней полки. Мы втроем на мгновение замолкаем, мрачно наблюдая, как выглядывает волосатая задница Паттерсона, когда он тянется за «Джонни Уокером», а его рубашка задирается до середины спины.

И когда смотреть на это отвратительное зрелище становится слишком тяжело, я говорю Рэну:

— Серьезно. Хочешь, выбери мне девушку для траха. Решите, что с Кэрри нужно сбить спесь? Мне плевать, чувак. Мне все равно. Просто прими решение, и давай приступим к делу, потому что вся эта травля чертовски скучна.

Рэн холодно оценивает меня.

— Твой отец опять ведет себя как придурок или что-то в этом роде?

— А когда он себя так не ведет? — Я не хочу огрызаться, но мой характер берет верх.

Паттерсон ставит мой второй «Манхэттен» на стойку бара и устало смотрит на Рэна.

— Ты теперь решаешь, кто с кем занимается сексом? Господи Иисусе, помоги нам всем.

Рэн сияет.

— Я открываю свою собственную службу сватовства. Думаю, Дэш и Дамиана были бы хорошей парой.

Я откидываюсь на спинку стула. Пакс давится своим пивом. Даже Паттерсон отшатывается.

— Та блондинка? С грязным ртом? — спрашивает бармен.

Рэн смеется.

— Ух ты, Пэт! Не знал, что ты знаешь наши имена.

Он фыркает.

— Трудно забыть. Мне пришлось погуглить кое-что из того дерьма, что выходило из ее рта, когда она была здесь в прошлый раз.

С грохотом ставлю свой наполовину полный стакан на стойку.

— Только не чертова Дамиана Лозано. Ни в коем случае. Мой член только что оправился от последней травмы. Он не заслуживает того, чтобы пройти через такое дерьмо.

Рэн надувает губы.

— Ты только что сказал, что трахнешь любого, кого я сочту подходящим.

— Сказал. Но Дамиана ни хрена не подходит.

— А что, если я так думаю? — Рэн дразняще улыбается, но я не в настроении.

Я наклоняюсь вперед, упираюсь локтем в стойку и сужаю глаза.

— А что, если мне не нравится человек, с которым ты трахаешься, Джейкоби? Что, если я думаю, что этот человек не подходит тебе?

Я стреляю в него убийственным взглядом. Рэн даже не вздрагивает. Однако его глаза становятся жесткими, приобретая темный оттенок зеленого, который почти скрывает подозрение, вспыхивающее на его лице. Но не совсем.

— Я бы сказал, займись этим, Ловетт. Выплюнь это. Если ты не одобряешь человека, с которым я трахаюсь, тогда я хочу услышать об этом. Мы все в этом замешаны, верно?

Я думаю о том, чтобы сказать ему, что знаю. На секунд пытаюсь представить себе выражение его лица, когда я назову имя человека, с которым он разговаривал в лабиринте, но шок, ужас, раздражение, стыд, смущение не материализуются на лице Рэна в моей голове. Я могу только представить его с непроницаемым, слегка враждебным выражением лица, очень похожим на то, которое у него сейчас, и удовлетворение, которое я думал, что почувствую, не приходит. Я чувствую, что каким-то образом проиграл, хотя даже не знал, что мы соревнуемся.

Пакс наконец замечает странное напряжение между мной и Рэном и опускает бутылку пива.

— Вы, ребята, собираетесь поцеловаться? Потому что я пришел сюда не для того, чтобы весь вечер смотреть, как вы с тоской смотрите друг другу в глаза.

Верхняя губа Рэна приподнимается, обнажая зубы.

— Как поживает твоя мать, Дэвис? Все еще пытается развестись с твоим стариком?

Я вскакиваю, прежде чем это станет по-настоящему уродливым.

— Мара Бэнкрофт. — Это имя сразу привлекает внимание обоих парней. Медленная, понимающая улыбка появляется на лице Пакса, в то время как жесткое подозрение, которое только что было у Рэна, немного исчезает. — Она хуже всех, — мрачно говорю я. — Болтает без умолку, черт возьми. У нее характер более едкий, чем отбеливатель. Будь осторожен, чувак. Судя по тому, как Фитц разговаривал с ней сегодня в классе, она, вероятно, также трахается и с ним.

— Уф, — стонет Пакс. — Последнее, чего ты хочешь, это чтобы Фитц грубо обращался с твоим товаром.

Я смотрю Рэну прямо в глаза.

— Точно. Не могу придумать ничего хуже, чем запутаться в странной ситуации с Фитцем.

Рэн изучает меня с минуту. Внезапно он берет розовый зонтик из-за уха и бросает его на стойку бара, взъерошивая одной рукой свои волнистые волосы, пока они не торчат во все стороны.

— Знаете что? На хрен. С меня хватит этой дыры, — говорит он. — Давайте возьмем бутылку виски и выпьем ее дома. Может быть, я напишу Маре и попрошу ее приехать. Все эти разговоры о трахе делают мой член твердым.

— Эй! А как насчет Дэша? — Пакс выглядит так, словно может умереть от несправедливости. — Он должен трахнуться!

Рэн пожимает плечами. Он не смотрит на Пакса, когда отвечает, а смотрит прямо на меня.

— Если Дэш говорит, что ему плевать на Карину, пусть так и будет. Ему плевать на Карину. И точка.

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

В США оценки обозначаются не цифрами, а буквами, и их пять: А (отлично), В (хорошо), С (удовлетворительно), D (слабо) и F (неудовлетворительно).

[

←2

]

Примерно 1 м 68 см

[

←3

]

Примерно 1 м 88 см

[

←4

]

Shazam —приложение в телефоне, позволяющее пользователю определить, что за песня играет в данный момент.

[

←5

]

Мэри Джейн (Mary Jane, мериджейн) – это марихуана на наркосленге молодежи, так называют целую группу растительных наркотиков.

[

←6

]

Молли – экстази на наркосленге.

[

←7

]

Ко́кни — один из самых известных типов лондонского просторечия, назван по пренебрежительно-насмешливому прозвищу уроженцев Лондона из средних и низших слоёв населения.

[

←8

]

Тетрагидроканнабинол — активное вещество марихуаны.

[

←9

]

Государственный флаг Великобритании.

[

←10

]

Сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

[

←11

]

Палиндром — Слово, фраза или стих, одинаково читающиеся слева направо и справа налево. Имя Ханна – в англ. Hannah.

[

←12

]

Уильям Батлер Йейтс — ирландский англоязычный поэт и драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года