Остальная часть охоты проходит...

Остальная часть охоты проходит как в тумане. Я присоединяюсь к охотникам, когда мы широким кругом окружаем блеющий от боли и гнева комплект. Несмотря на то, что это всего лишь звереныш, он все равно вдвое выше моего роста и с легкостью может раздавить мужчину. Когда мы его окружаем, даже хромая, он двигается быстрее, чем взрослые.

Одно мгновение и все кончено. Эта охота не благородная, а эффективная. Я безмолвно благодарю зверя, который умер, чтобы мой сын мог жить, и встаю на колени возле его груди. Своим ножом я разрезаю ребра и раздвигаю их в стороны, раскрыв пульсирующее сердце, полное подвижных светящихся синих нитей.

— Все чисто, можно выходить? — кричит Лиз издалека.

Рáхош машет ей рукой, указывая идти, а один из молодых охотников тянет сани Хар-лоу. Мой брат смотрит на меня и хмурится.

— Ну ты и идиот! Ты чуть не дал одному из стада растоптать себя.

Он злится на меня. Он взбесился так же, как взбесился бы я на Хар-лоу, сделай она нечто настолько глупое,… и все благодаря тому, что он моя семья и хочет, чтобы я был в безопасности. Как ни странно, я очень доволен этим, поэтому я протягиваю к нему руки и заключаю его в объятия.

Рáхош стоит одеревенелым, но в конечном счете неловко обнимает меня в ответ.

— Спасибо тебе, — говорю я ему.

— Ты же мой брат, — бормочет Рáхош вполголоса. — Я буду всегда тебе помогать.

— Боженьки, — Лиз выкрикивает. — А вы, ребята, можете поцеловать друг друга? Ну, ради меня? Это было бы так круто.

Хар-лоу начинает хихикать. Рáхош отпихивает меня от себя, и тогда я, улыбаясь во все лицо, подхожу к своей паре. Хар-лоу поднимается на ноги, после чего вручает мне ребенка.

— Уже пора?

Она, похоже, нервничает, поскольку разглаживает руками свою свободную одежду.

Я прижимаю своего сына к себе. Несмотря на то, что холодно и его крошечное личико сморщено от гнева, он не плачет. Меня это очень беспокоит. Я оглядываюсь на Рáхоша, потому что понятия не имею, как заполучить в него кхай.

— Сделай надрез на горле, — говорит Рáхош. — Хочешь, чтоб я его подержал?

— Я сама это сделаю, — заявляет Хар-лоу. — Он мой ребенок.

Она делает шаг вперед, ее движения медленные и усталые, тем не менее решительные.

Я неохотно возвращаю ей сына, после чего целую ее.

— Он даже не будет помнить эту боль, — говорю я ей, хотя это едва ли уверяет меня самого в этом.

— Знаю, — она улыбается мне насмешливой улыбкой. — Напомни мне рассказать тебе о том, что люди иногда называют «сэр-люди-чураются-выяснений».

Лиз хихикает, стоя позади нее.

Я касаюсь щечки моего сына еще разок, и его глаза открываются. Они не ликующе ярко синего цвета, который излучают глаза Хар-лоу и глаза любого другого, у кого кхай. «Не волнуйся, сынок, — уверяю я его безмолвно. — Скоро ты поправишься».

Я подхожу к убитому са-кохчку и вырезаю у него сердце. Внутри него дико извиваются синеватого цвета нити, словно пытаясь вырваться из умрешего органа. Оно медленно пульсирует еще разок, а потом останавливается раз и навсегда.

— Нужен всего один, — наставляет Рáхош, в то время как я пялюсь вниз на сердце.

Я киваю головой и поворачиваюсь к своей паре. Проявляя решимость, она оттягивает шкуры от маленькой груди Рухара, обнажив его верхнюю часть тела.

Прижимая сердце к своей груди, другой рукой я выхватываю свой костяной нож.

— Нужно сделать на шее маленький надрез, — Хар-лоу говорит мне.

У меня во рту пересыхает. Я держу нож над своим сыном… но я не в силах это сделать. Его большие темные глаза смотрят на меня, а его ручки, сжатые в крошечные кулачки, двигаются. Я не могу причинить ему боль.

— Я слабак, — признаюсь я своей паре хриплым голосом. — Рáхош…

— Я сделаю это, — заявляет Хар-лоу, и я тронут силой духа моей пары. Она забирает у меня нож и делает глубокий вдох, затем кивает головой. — Приготовь один кхай.

К тому времени, когда я вытаскиваю одну из этих извивающихся нитей, все готово. Плач ребенка слабый, скорее икота, нежели крик, а Хар-лоу вытирает кровь с его шеи, успокаивая его ласковым кудахтаньем. Я осторожно приставляю кхай к шее малыша…

Он извивается и скользит внутрь раны, прежде чем мой разум может этого постичь. Мгновение спустя комплект внезапно начинает вздрагивать и дергаться, а Хар-лоу крепко его обнимает, и от беспокойства ее тело напрягается.

— А он…

Я обхватываю ее за плечи, и мы оба пристально наблюдаем за нашим сыном. Проходят мгновения. Долгие, напряженные мгновения, в течении которых все задерживают дыхание. Смеющийся, шумный охотничий отряд совершенно безмолвен, даже Лииз.

И, вдруг, ребенок начинает кашлять. Мгновение спустя он взрывается громким воплем, протестующе вскидывая свои кулачки. Хар-лоу испускает счастливый вздох облегчения, но я не смею перевести дыхание, еще нет, пока он не открывает глаза, и я вижу их ярко-синее свечение.

И в этот момент я понимаю, что все будет хорошо. Почувствовав облегчение, я опускаюсь на колени.

Остальные ликующе кричат «ура!».

Хар-лоу встает на колени возле меня и предлагает мне гневающегося ребенка.

— Не хочешь подержать своего сына?

Я беру его на руки и смотрю на него сверху вниз. Рана на его шее уже заживает, и в такой холод он энергично размахивает своими кулачками. Я прижимаю его к себе. Своего сына. Я смотрю на Хар-лоу, и мое сердце замирает от любви, когда она улыбается мне.

Моя пара.

— Пора вернуться домой, — говорю я ей.

Она хмурит брови.

— Обратно в пещеру на берегу моря?

Я мотаю головой.

— Домой. К племени. Вместе.

Она прикусывает свою розовую губу.

— А ты останешься? — ее голос робок, полон надежд.

Я протягиваю руку и касаюсь ее щеки.

— Я никогда не смог бы вас бросить. Ни тебя, ни нашего сына. Мы — семья.

Ее лучезарная улыбка лучше тысячи воспоминаний о моем отце.

Эпилог

Один оборот луны спустя…

ХАРЛОУ

— Ай! — я вздрагиваю, когда маленькие десны Рухара изо всех сил прикусывают мой сосок. Его крошечный кулачок цепляется за мой палец, как будто он задумал драться со мной, стоит только мне взбрести в голову отнять у него свою грудь. — Твой сын любит кусаться.

— Мой сын — воин, — заявляет Рух, вальяжно растянувшись рядом со мной. Лежа в наших шкурах, он ухмыляется мне, играя с маленькой ножкой Рухара. — Он хочет то, что принадлежит ему.

Я фыркаю, но мне грех жаловаться, ведь, пока малыш ест, он смотрит на меня ярко-синими глазами. С тех пор, как он получил свой кхай, крошка Рухар не такой уж и маленький. Ребенок практически стал больше в два раза, и это просто поразительно. Теперь он пухлненький, счастливый и гораздо сильнее, чем я ожидала. Пока он ест, крошечный хвостик нетерпеливо метается взад-вперед, и я гадаю, не пойти ли мне снова повидаться с целительницей, чтоб увеличить у меня выработку молока. Я меняю груди, и та, что теперь свободна, капает молоком и по-прежнему ощущается тяжелой. Неа. Рухар просто маленький поросенок, которого только еда и интересует. Как ни странно, меня это устраивает. Он настолько здоров, что я аж трепещу от счастья, когда любуюсь им. Даже его крошечные рожки растут.

Рух проводит рукой по светлому пушку на голове ребенка, а потом гладит мою руку. Я тут же замираю, потому что ощущение-его-прикосновений — это именно то, чего мне очень не хватало во время всего прошедшего месяца. Мы оказались заняты новорожденным малышом и приспособлением к жизни в племени, а мое тело приспосабливалось к послеродовым изменениям. Возможности для секса оказалось не так уж много.

Ну ладно, возможности для секса вообще не оказалось. И я ужас как хочу, чтобы моя пара снова прикоснулся ко мне.

Пока Рух наблюдает, как я кормлю нашего сына, его пальцы прослеживают изгиб моей руки до плеча. Может, мне уложить малыша, и мы сможем…

Кто-то побрякивает шнурком с ракушками перед нашей «дверью». Там есть занавес, но так как в занавес постучать невозможно, я смастерила эту крутую штуку. Это позволяет Руху чувствовать, что у нас довольно уединенно. Я натягиваю на свое тело кожаное покрывало, поскольку кормлю грудью, а Рух принимает сидячее положение.

— Входи.

Входит Вэктал, и Рух поднимается на ноги. Вождь выглядит совершенно измотанным.

— Комплект Лииз на подходе. Рáхош… не в себе.

А это значит, что он уже впал в панику. И это неудивительно, учитывая, что за последние несколько недель, по мере того как живот Лиз расширялся, и все больше приближались роды, она от острой на язык нахалки превратилась в совершенно раздражительного нытика. Рáхош кружил над своей парой и словно одержимый вошел в раж относительно любой мелочи дабы обеспечить, чтобы его Лиз была довольна и счастлива. Следовательно, он сводил с ума всех членов племени. Вэктал с Рухом уже договорились забрать Рáхоша на охоту на то время, пока Лиз рожает, чтобы он не бесил бедную Мэйлак своими вопросами и придирками.

Рух тут же хватает свое копье и охотничью сумку. Он смотрит на меня, колеблется.

— Иди, — говорю я, махнув ему рукой. — Я возьму Рухара к Лиз и посмотрим, не сможем ли мы ее отвлечь. А ты позаботься о будущем папочке.

Моя пара подходит ко мне и гладит меня по щеке.

— Я принесу тебе твое любимое. С этим вторым рождением племя захочет сегодня устроить пир.

Я начинаю хихикать, прислонившись щекой к его ладони.

— Просто верни домой более спокойного Рáхоша, и одно только это уже будет стоить того, чтобы отпраздновать.

Он выглядит так, будто хочет добавить еще что-то, но впоследствии кивает головой и выходит наружу вслед за Вэкталом. Я заканчиваю кормить ребенка, даю ему срыгнуть, после чего меняю его кожаные пеленки на свежие. Забавно, что Вэктал, Рáхош, а теперь еще и Рух стали такими близкими друзьями. Они спорят и ругаются, как братья, но и поддерживают друг друга куда больше, чем я ожидала. Рух хорошо приспособился к жизни в племени, правда, когда он не в духе, то жалуется на шум. Но охота с Рáхошем и Вэкталом помогает, и ему, похоже, все больше нравится наслаждаться компанией вместо того, чтобы из-за нее раздражаться.

Когда Рухар переодет, я надеваю платье-тунику, которое носила до беременности, и я рада обнаружить, что оно мне подходит. Я снова в своей тарелке, и все же по-прежнему лишена ласк моей пары. У меня даже кровотечение прекратилось, а чувствовую я себя так, будто все вернулось в норму. Это значит, теперь все может вернуться к нормальной жизни, верно? Очень на это надеюсь.

Я так соскучилась по сексу. Я люблю Рухара, и мне нравится снова жить в племени,… но еще я хочу получить назад свою пару.

Подвернув Рухара под мышку, я направляюсь в пещеру Лиз.

Она с Рáхошем живут рядом с нами с Рухом, в конце просторной системы пещер, где располагается жилище племени. Я не удивлена, увидев там Джорджи, хотя нигде не видно целительницы.

— Где Мэйлак? — спрашиваю я, как только устраиваюсь, присоединившись к женщинам.

— Прилегла вздремнуть, — отвечает Джорджи. — Судя по тому, что она сказала, это займет еще некоторое время. У Лиз схватки даже толком и не начались.

Испустив вздох, она гладит свой огромный живот. Джорджи более, чем готова рожать, однако ребенок в ее чреве, похоже, никуда не торопится.

Лиз корчит Джорджи рожицу.

— Когда почувствуешь хоть что-то похожее на эти схватки, сама начнешь визжать как резаная, так что хватит нести всякую херню, — она поднимает руки. — А теперь дай-ка мне моего любимого племянничка.

Я передаю Рухара и устраиваюсь, чтобы ждать вместе с подружками. Я слегка раздражена, что здесь нет Мэйлак, потому что хочу спросить ее о сексе и все ли со мной в порядке, чтобы снова им заниматься. Она теперь что-то вроде семейного доктора у всех тут у нас, и я вся в нетерпении узнать кое-что важное.

Думаю, самое время.

***

День переходит в вечер, а вечер сменяется ночью, прежде чем ребенок Лиз появляется на свет. Ращель — пухлый, здоровый ребенок с копной темных волос своего отца и бледным цветом кожи своей матери… и без хвоста. В этом она отличается от Рухара, но в остальном она кажется идеальной, поэтому даже Мэйлак не беспокоится. Лиз счастливо рыдает, держа на руках своего ребенка так, словно он может сломаться. Когда входит Рáхош, чтобы увидеть свою пару и их ребенка, готова поклясться, этот мужчина выглядит так, словно он сейчас разрыдается слезами счастья. Мы с Джорджи и Мэйлак быстро выходим из пещеры, чтобы дать новой семье немного побыть наедине.

Снаружи, в главной пещере, кто-то открыл сах-сах и передает его по кругу. Это выброженный напиток, который нравится ша-кхай, но мне самой он не очень-то по душе. Кроме того, я кормлю грудью и уверена, что он вреден для малыша. Здесь уже полно расшумевшейся пьяных, и кто-то барабанит какую-то песню.

Зевнув, Джорджи корчит рожицу.

— Я счастлива за Лиз, но должна сказать, уж лучше бы это сейчас была я.

— Тебе уже недолго осталось, — сообщает Мэйлак, протягивая руку, чтобы коснуться огромного живота Джорджи. — Твой комплект уже сместился вниз.

Джорджи оживляется.

— Ты в самом деле так считаешь? Жду не дождусь, когда придет время рожать, — она потирает невероятно большой живот. — Мне казалось, я должна была быть первой, кто родит ребенка, но вы с Лиз меня опередили.

— По-моему, дети рождаются тогда, когда приходит их время, — говорю я, держа Рухара, который заснул, положив головку мне на плечо. Он только что снова закончил есть и теперь готов поспать. — У тебя еще куча свободного времени до того, как он появится. Или она.

Джорджи кивает головой и протягивает руки.

— Хочешь, чтобы я присмотрела за ним пару часов? Ну, дала тебе с твоей парой устроить небольшой романтик?

Она как будто читает мои мысли. Я теряюсь и краснею, глядя на лицо моего сладкого малыша. Какое-то время его не нужно будет кормить, а я бы не отказалась уединиться с Рухом. Я оглядываюсь на Мэйлак, как если бы спрашиваю одобрения.

Она кладет руку на мой теперь опять плоский живот, сильно удивив меня. На мгновение ее глаза испускают яркое сияние, после чего снова тускнеют. Она одобрительно кивает головой.

— Твое тело в полном порядке.

Джорджи помахивает руками, указывая, что мне следует передать ей ребенка.

— Вы, девочки, все это уже спланировали? — ворчу я, передавая ей Рухара.

— Это очевидно, что вам обоим нужно побыть вдвоем, — заявляет Джорджи, широко ухмыляясь, подворачивая моего сына против себя с выражением обожания на лице. Она обхватывает ладонью его маленькую головку, а потом смотрит на меня. — Вэктал говорит, что Рух не может оторвать от тебя взгляд всякий раз, когда видит, и очень рассеян во время охоты.

Я заливаюсь румянцем.

— Так не годится, да, надо это исправить?

Она подмигивает мне.

— Ну, и кроме того, это даст мне лишний повод не присоединяться к вечеринке помимо «с моим-то животом мне не хватило бы там места, к тому же я слишком устала».

Смешавшись с празднующей толпой, она возвращается обратно в свою пещеру. На мгновение у меня аж все тело зудит, и вся моя выдержка уходит на то, чтобы не кинуться вдогонку и не выхватить из ее рук своего малыша обратно. Парочка часов пойдут на пользу нам обоим, и сейчас Джорджи как никогда раньше готова получить кое-какую первую практику с малышом.

Увидев такое мое выражение лица, Мэйлак начинает хихикать и похлопывает меня по плечу.

— Со временем станет легче, поверь мне. Вскоре ты будешь с нетерпением ждать те дни, когда кто-то предложит забрать твоего ребенка к себе на пару часов. А пока наслаждайся сегодняшним вечером и приятно проведи время со своей парой, — она улыбается, маскируя зевок. — Я ухожу на поиски собственной пары и своей постельки.

Это не самая худшая идея, которую я слышала до этого момента. Я оглядываю пещеру в поисках знакомой пары рогов и мужчины, который держится несколько иначе, чем другие. Я легко его обнаруживаю — в стороне от центрального костра он помогает разделывать дичь и болтает с Вэкталом, пока занимается этим. Они разговаривают с Ошеном, одним из старейшин, пока тот насаживает на вертел куски мяса для людей. Несмотря на то, что прошел год и произошли некоторые изменения, не все смогли привыкнуть есть пищу в сыром виде, а добыча — соответственно входит в рацион питания. Я по-прежнему предпочитаю еду приготовленной, и сдается мне, именно поэтому Рух ждет неподалеку.

Словно он может читать мои мысли, моя пара поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Когда он смотрит на меня, в его взгляде сияет собственнический блеск. Прикусив губу, я задумываюсь, хочется ли мне дожидаться еды, или же вместо этого насладиться временем со своим мужчиной.

Я наклоняю голову в сторону нашей пещеры, предлагая Руху встретиться со мной там. Я выбираю «пару» вместо еды.

Я наблюдаю за его ответной реакцией, и у него раздуваются ноздри, а тело напрягается. Он обрывает Ошена посреди комментария, покинув группу и направляясь прямо ко мне. Ошен выглядит ошарашенным, а Вэктал лишь понимающе ухмыляется, пока Рух пересекает пещеру.

Я встречаю его на полпути, залюбовавшись, как красив мой мужчина. Он сильно изменился с тех пор, как я впервые его увидела. Его буйные волосы укрощены в длинные, гладкие косы, которыми убрана грива с его лица. Вместо набедренной повязки, из-за которой много месяцев тому назад мне пришлось побороться, чтобы заставить его ее носить, теперь он в леггинсах, украшенных окрашенными перьями, тянущимся вверх по бокам, и в сапогах на густом меху. Он без рубашки, но я не думаю, что он в ней нуждается. У него великолепная грудь, и я довольно эгоистична, чтобы хотеть любоваться ею постоянно. Черт, я не могу перестать пялиться на нее даже сейчас. Когда он подходит ко мне, у меня во рту пересыхает, и я прижимаю ладони к этой великолепной, синей плоти.

— Привет.

— Ты проголодалась?

Я провожу пальцами по его ключицам, очарованная тем, как его бархатная кожа ощущается под моим прикосновением. Черт, прошло так много времени. Я имею в виду, конечно, мы прикасаемся каждое утро и в течение дня, но мы не ласкаем друг друга.

— Это может подождать.

— Рухар?

— На пару часов с Джорджи, — я смотрю на него снизу вверх, прикусив губу. — У нас есть немного времени побыть наедине.

Вокруг нас, шумно празднуя, веселятся люди и передают друг другу кожаный мешок с выброженным напитком. С тем же успехом мы можем и побыть наедине, ибо все вокруг не обращают на нас внимание.

Он задумывается, а мои пальцы выводят маленькие узоры на его коже. Он опускает взгляд вниз на мои руки, после этого на меня, а потом в его взгляде вспыхивает проблеск понимания.

— Не голодная? — спрашивает он низким и хриплым голосом, приближаясь ко мне еще ближе.

— Да, но едой мой голод не утолить, — произношу я шепотом.

Положив свою ладонь поверх моей, Рух прижимает ее к своему сердцу.

— Неужели мы можем…

Я киваю головой.

Он хватает меня за руку и тащит за собой, быстро направляясь в сторону нашей пещеры. Я подавляю свой смех, будучи вне себя от счастья, что у нас получилось выкрасть время на то, чтобы побыть вдвоем. Жизнь так замечательна, а еще у меня есть моя великолепная пара, бесценный малыш и племя, полное друзей. Ко мне вернулось здоровье. Я на седьмом небе от счастья.

Мы влетаем в нашу пещеру, и Рух выпускает мою руку, чтобы плотно закрыть занавес над входом в пещеру. Это самый доступный нам способ, чтобы обрести уединение, но я уже усвоила, что когда занавес закрыт? Никто не приходит докучать. Это негласный закон племени и очень правильный.

В тот момент, когда Рух оборачивается, я целую его. Не легким, торопливым чмоком утреннего поцелуя, а голодным, пронизывающим поцелуем, обещающем все то, чего мы были лишены с момента рождения Рухара. Он испускает низкий гортанный стон и прижимает меня к своей груди, а его рот пожирает мой с не меньшим пылом. А я-то думала, что я одна страдала от этой потребности. То, как Рух обнимает меня? Очевидно, что она и ему не давала покоя.

Но тут он прерывает поцелуй и нежно прикусывает мои губы.

— Ты уверена, что у тебя… все в порядке?

Кивнув головой, я скольжу рукой вниз по его телу, чтобы обхватить выпуклость, высыпающую в передней части его леггинсов.

— Мэйлак сказала, что я в порядке и более чем готова снова спариваться.

Он испускает стон.

— Ты что, спрашивала ее об этом?

Неужели моя пара застенчива? Захихикав, я провожу пальцами по его щеке.

— Ну разумеется. Целую вечность я ждала, чтобы ты прикоснулся ко мне. Тебе не кажется, что мы ждали достаточно долго?

Он хватает меня за руку и нежно целует мою чувствительную ладонь.

— Хар-лоу, если придется, я буду дожидаться тебя вечно. Пока мы вместе, время не имеет значения.

Я несколько раз моргаю, чтобы прочистить глаза. Именно тогда, когда мне кажется, что не могу любить этого мужчину сильнее, он говорит что-нибудь новенькое, что сражает меня наповал. Я хватаю одну из его кос и наматываю ее вокруг своей руки. Другой обхватываю его выпуклость.

— Ты говоришь такие прекрасные слова, но надеюсь, ты не сильно разочаруешься, если скажу, что я незамедлительно готова заняться сексом.

Его глаза вспыхивают дьявольским огнем.

— Ты никогда не разочаруешь меня.

Мы снова целуемся, и он принимается дергать за завязки моего платья. Следующие несколько минут мы проводим, быстро раздеваясь, и тогда мы оба вместе, обнаженные. С тех пор, как мы впервые спарились, мое тело несколько изменилось — мои груди переполнены молоком, живот у меня округлился и немного мягче, а бедра стали чуть покрупнее, чем раньше. Но то, как Рух смотрит на меня? Никогда в жизни я не чувствовала себя более сексуальной.

Он поднимает руку и проводит костяшками пальцев по моему соску, и выступает капелька молока.

— Я и раньше обожал твое тело, моя Хар-лоу, но теперь… у меня перехватывает дыхание, когда вижу тебя.

Меня начинает трясти, и бегут мурашки от неприкрытой потребности, пронизывающей его голос. Я снова дергаю его за косу, давая понять, что хочу, чтобы он лег на покрывала. Долгой, нежной любовью мы можем заняться чуть позже — но в данный момент мне нужно, чтобы моя пара был внутри меня, чтобы он меня обнял. Я жажду близости, которую можно добиться только сексом. Когда он в шкурах опускается на колени, отпустив его волосы, я толкаю его назад.

Рух падает на спину, и, наклонившись над ним, я скольжу языком и руками по этой роскошный груди. Он ласкает меня так же, как я, его руки блуждают по моей коже, а я втягиваю в рот один из его напрягшихся сосков, потом обвожу языком его грудную клетку. Я облизываю его, спускаясь вниз по его плоскому твердому животу, а потом еще ниже — к его члену.

— Мне нужно быть внутри тебя, — рычит он, руками вцепившись в мои волосы. — Не у тебя во рту. А внутри моей пары. Внутри ее тела.

Я быстро киваю головой. И я этого хочу. Он отпускает мои волосы, и, перекинув ногу через его бедра, я усаживаюсь на него. Это положение из-за его шпоры неудобное, но я поднимаюсь на колени и, воспользовавшись рукой, направляю его в себя, после чего медленно опускаюсь.

Из моего горла вырывается стон, когда он толкается бедрами вверх, заталкивая в меня свой член. Господи, до чего же удивительные ощущения!

— Шшш, — шепчет он. — Они тебя услышат.

Но тут этот негодник протягивает руку и начинает ласкать мою чувствительную грудь, и я уже не в силах не шуметь.

Я опять испускаю стон. Мне плевать, услышит ли нас кто-нибудь. Они празднуют, и я сильно сомневаюсь, что кому-то есть до этого дело. Между тем моя пара — моя великолепная, шикарная, красивая пара — снова поднимает бедра и вонзается в меня, а рукой хватает меня за бедро, чтобы удержать меня на себе. При каждом ударе его члена шпора скользит между губ моей киски и задевает мой клитор, и это лишь добавляет интенсивность удовольствия. Занятия с Рухом сексом всегда крышесносы. Я принимаюсь двигать бедрами все быстрее, до тех пор, пока мы уже не колотимся друг о друга, и оргазм, за которым я гонюсь, начинает цвести в моем чреве. Я уже близко, и стиснув зубы, я толкаюсь на него более решительно, покачивая бедрами еще сильнее.

А поскольку он так хорошо меня изучил, он протягивает руку между моих ног и надавливает на мой лобок. Теперь, когда его член движется внутри меня вперед-назад, его шпора скользит между губ моей киски усерднее, чем когда-либо. Из меня вырывается вопль, когда наступает оргазм, и я не обращаю ни на что внимания — Рух шикает на меня, пытаясь меня утихомирить, при этом моя пара двигает бедрами резкими толчками, а в другом конце пещеры продолжается вечерника — когда сладкий натиск оргазма пронзает меня. Я скачу на Рухе до тех пор, пока из моего тела не выжат весь оргазм до последней унции, и я обмякаю от удовольствия. Он переворачивает нас до тех пор, пока я не оказываюсь в шкурах на спине, после чего он подтягивает одну из моих ног, а затем жестко меня трахает, пока не кончает, и сила его оргазма посылает сквозь мое тело счастливые легкие посторгазменные конвульсии.

Задыхающийся и пресыщенный, он падает в шкуры возле меня. Я сразу же поворачиваюсь к нему и прижимаюсь к его груди. Уткнувшись носом в его шею, я вдыхаю его аромат — дикий, жаркий и чудесный.

— Я люблю тебя.

— Ты мое сердце, — говорит он мне, убирая спутанные волосы с моего лица.

Улыбаясь, я прижимаюсь к нему еще чуть-чуть, наслаждаясь звуками нашего дыхания, перемешанного вместе. Чувствую себя странно, что не нужно напрягаться из-за шумов, которые издает малыш — крики, непрекращающаяся икота, все, что угодно. Неплохо, но в то же время я не могу дождаться возвращения Рухара. Ну, это будет скоро. Моя рука поглаживает грудь Руха по его замшеподобной коже.

— Ты счастлив?

— Конечно.

Я приподнимаюсь на локтях и вглядываюсь в его лицо. Ответ очень уж быстрый.

— Нет, я имею в виду, ты действительно здесь счастлив? Я знаю, ты любил пещеру на берегу моря. Знаю, что очень тяжело, когда столько людей вокруг. Ты на самом деле и по-настоящему счастлив? — то самое крошечное беспокойство, которое грызло меня в течение последнего месяца, наконец-то проявилось. — Или ты просто миришься с этим из-за меня и Рухара?

Он смотрит на меня каким-то странным взглядом, словно я задала странный вопрос. Его большая рука убирает спутанные волосы с моего плеча.

— Счастлив ли я жить здесь вместе с плохими?

Я пытаюсь не вздрогнуть от его слов.

Все же заметив это, он проводит пальцем по моему подбородку.

— Мой отец наполнил мой разум своими соображениями. Своими соображениями о хорошем и плохом. Я и подумать не мог, что он может ошибаться. А теперь, когда у меня есть ты, и я познакомился с остальными? Иногда очень утомительно, но больше всего я удовлетворен тем, что мы не одни. Что ты вне опасности, потому что я не могу быть везде одновременно. Что у нас есть другие люди, на которых можно опереться, — Рух выглядит задумчивым. — И очень уж странно иметь брата… но мне это нравится.

— Значит, даже если мы могли бы уже завтра отправиться в пещеру на берегу моря…?

Он пожимает плечами.

— Я бы предпочел остаться здесь. Они не плохие люди. Они — просто люди. И они готовы пойти на все, чтобы помочь друг другу, потому что они семья. Даже несмотря на то, что их не объединяют кровные узы, они семья. Мне это нравится, — он перерывается и затем пристально смотрит на меня. — Мы останемся здесь. Наш сын будет нуждаться в друзьях. Тебе необходима целительница. А мне, — говорит он, скользя большим пальцем по моим губам, — всегда будешь нужна ты. Мужчина не может существовать отдельно от своего сердца.

Не может и женщина, и совершенно очевидно, что Руху принадлежит мое. Я наклоняюсь и снова целую свою пару, преисполнена решимости наслаждаться каждым мгновением этого времени, что мы проводим вдвоем.

Конец

Руби ДиксонМой варварСерия: Ва...

Руби Диксон

Мой варвар

Серия: Варвары ледяной планеты (книга 4)

Автор: Руби Диксон

Название на русском: Мой варвар

Серия: Варвары ледяной планеты_4

Перевод: Сандра

Бета-коррект: Наташа Бегишева (1-5ч)

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Мария Суркаева

Оформление:

Eva_Ber

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Часть 1

ХАРЛОУ

Мне нужны две палки для волокуши. Две. Не проблема. Тут, где-то в этом месте должны быть деревья, а я сильная и решительно настроена.

Ну, что ж… хорошо. Я могу с этим справиться. Я обязана.

Наставления Аехако крутятся у меня в голове снова и снова. «Мы должны смастерить волокушу и доставить Хэйдена к целителю». Сердце у меня в груди бьется как бешенное, когда я пулей мчусь по снежным сугробам, высматривая глазами тоненькие розовые, гибкие деревья, что растут на этой планете.

Кайры больше нет, а оба инопланетянина ранены. Они нуждаются в моей помощи, и я не могу подвести их. Понятия не имею, почему они не возвращаются на инопланетный корабль и не излечиваются там. Они ему не доверяют, и я, наверное, могу это понять. Я ведь привыкла к технологиям, однако меня все еще напрягает лишь мысль о холодном, бесчувственном компьютерном голосе.

Кроме того, я знаю, что такое страх перед доктором.

При каждом шаге мои ноги тонут в глубоком снегу, и мои сапоги из кожи очень быстро промокают. У меня нет времени, чтобы их просушивать или выложить внутри теплым мехом двисти. Каждая минута на счету. Я медленно тащусь вперед по покрытому сугробами холму, и, когда вдали моему взору открываются розовые, тоненькие реснице-подобные деревья, я прибавляю шаг.

Уже почти добралась.

У меня с собой нож Хэйдена, так как он слишком сильно ранен, чтобы им пользоваться. Костяная ручка в моей руке ощущается гладкой, хотя для моей человеческой ладони она слишком большая, чтобы удобно было ее держать. Все здесь, на Не-Хоте, по величине как для ша-кхай, а не для человеческого размера. Для девушки я довольно-таки высокого роста, однако среднестатистический житель на этой планете, кажется, ростом в семь футов (прим. 213 см), к тому же снега здесь глубокие, а пещеры огромные. Серьезно, все вокруг ощущается как-то слишком великовато. Такое ощущение, будто меня доставили в сказку про Дюймовочку, где вдруг прямо перед тобой все слишком большое.

Просто это еще один момент, к которому я должна приспособиться в бесконечном потоке новых и пугающих обстоятельств.

Несколько недель назад я уснула в своей собственной постели, и самым большим беспокойством, на мой взгляд, было то, когда начнётся моя химиотерапия. А потом, несколько странных снов спустя, я просыпаюсь, продрогшая и ослабевшая, меня вытаскивают из капсулы и сообщают, что меня похитили инопланетяне.

В это было бы сложно поверить, если не считать того, что я родом из Хьюстона, штат Техас, и мой кондиционер вышел из строя, так что я провела вечер, потея и умоляя мастера по ремонту прийти поскорее. А когда я проснулась? Было так холодно, что мои босые ноги прилипали к металлическому полу, а время от времени приходили странные синие инопланетяне, чтобы поговорить с людьми.

Тяжеловато назвать кого-то лжецом, если они ростом в семь футов, синие и рогатые. Увидев их своими глазами, мне пришлось поверить. И даже несмотря на то, что иногда мне хочется щипать себя до тех пор, пока не проснусь, мне приходится признать как факт, что теперь я живу на снежной планете без малейшего шанса вернуться домой, и в меня внедрен инопланетный паразит, который помогает мне выдерживать суровые условия на Не-Хоте. Совсем не так я представляла свое будущее.

Но… у меня хотя бы есть будущее.

Согласно медицинским отчетам компьютера корабля, я теперь полностью здорова и у меня больше нет рака. Я не знаю, то ли это ошибка, то ли атмосфера Не-Хоты, то ли недавно полученная «вошь» (как некоторые девушки его называют), живущая у меня в груди.

Все, что я знаю, так это то, что неоперабельная опухоль в мозгу не обнаружилась при сканировании. И впервые за последний год у меня появилась надежда на будущее.

Однако, прежде всего… волокуша.

Когда добираюсь до деревьев, я подхожу к тому, что ближе всего, и кончиками пальцев дотрагиваюсь до его коры. На ощупь оно кажется губчатым и мокрым, несмотря на мороз в воздухе, и недостаточно прочным, чтобы выдержать крупного, мускулистого инопланетянина. Понятия не имею, выйдет ли с этой штукой что-нибудь, но я попробую. Я обязана ша-кхай своей жизнью и поэтому сделаю все возможное, чтобы помочь Хэйдену и Аехако.

Встав на колени, я начинаю рубить у основания первое дерево. Нож с хлюпающим шумом погружается в него, и начинает хлестать сок, заливая снег. Тьфу. Я морщу нос, но решительно продолжаю рубить дальше. Кайры больше нет, а они ранены, так что я единственная, кто может им помочь.

Рядом слышится хруст снега.

Я встаю, совершенно удивленная. Звучало так, будто это шаги.

— Эй? — я оглядываюсь и смотрю по сторонам. — Аехако?

Никого нет. Пустынный снежный пейзаж, ничего, кроме холмистых сугробов, которым не видно конца.

Должно быть, воображение разыгралось. Здесь, в дикой природе, я совсем не одна. Тут везде обитают разные животные, по крайней мере, так мне говорили охотники. Это может быть один из дикобразоподобных существ. Или, может быть, это кролик. Или… каков бы ни был эквивалент кролика на этой планете.

Но я не могу быть глупой трусишкой и сходить с ума при каждом малейшем звуке. Я возвращаюсь к дереву и продолжаю его рубить.

Я снова слышу хруст снега, а через мгновение — сильный стук. У меня такое ощущение, будто кровь пульсирует в моих ушах, и я, морщась, прижимаю руку к голове.

Нет, погоди-ка. Это не совсем стук и не грохот. Мое сердце спокойно. Это… мурлыкание?

Что-то ударяет меня по затылку, и я падаю вперед, погружаясь во тьму.

Но даже туда за мной следует это странное мурлыканье.

РУХ

Я пробираюсь сквозь снег совершенно беззвучно, даже несмотря на то, что весь дрожу от волнения. Сердце у меня в груди бешено колотится, пульс зашкаливает, словно я на всей скорости мчусь сквозь земли, а не вылеживаю свою добычу. Звучит назойливый шум, похожий на жужжание, почти как щелкающие звуки, которые в соленой воде издают огромные серые звери, только по-другому.

Он исходит из моей груди. Из меня.

Я не знаю, что это значит. Знаю лишь то, что я чувствую запах странных существ в окружении плохих, тех, которых мой отец наказал мне избегать. Там двое странных существ, передвигающиеся вместе с плохими — они настолько пушистые, что невозможно сказать, как выглядят их тела, но у одного из них копна оранжево-рыжей гривы, которая приводит меня в восхищение. С прошлой ночи я следую за ними, и теперь тот, что с красной гривой, остался один.

И… у меня начинается паника. Когда оно начинает поворачиваться, ударом по голове я оглушаю его.

Оно валиться на землю в кучу разноцветного меха. Костяной нож, похожий на отцовский, выпадает из его руки.

В замешательстве я потираю свою напевающую грудь.

Глядя вниз на существо у моих ног, я вижу, что это… женщина. Такая странная и отличается от плохих. На бровях нет каких-либо бугристых наростов, а кожа — мягкая, бледная, цвета подбрюшья двисти, а не здорового синего. Это существо запятнано грязью, но нет никакого сомнения в женственности очертаний губ и изящных чертах лица. Нахмурившись, я кладу руку на плотный мех ее груди, чтобы на ощупь проверить груди. К моему удивлению, мех распахивается. Это какой-то покров из шкур, а совсем не часть этого существа. Она носит его, как я порою ношу покрытие в самую холодную погоду.

Я провожу ладонью по одной из ее грудей, и мои пальцы задевают сжавшийся в твердую бусинку сосок.

Существо издает стон, и напевание в его груди становится еще громче.

Мое тело реагирует на это, так как мой член сразу же затвердевает и изнывает от потребности в освобождении. Я удивлен — и более чем немного потрясен тем, как реагирует мое тело. Это существо неправильное и бледное. Почему я реагирую на него так, как я делаю это в тех странных, сбивающих меня с толку снах, которые иногда мне снятся? Одной рукой я толкаю свой поднявшийся член в сторону. У меня нет времени им заниматься. Я склоняюсь к бессознательному существу и кладу его нож в свою сумку, потом перебрасываю существо через плечо и несу его на себе обратно в свою пещеру.

Когда буду там, тогда и решу, что мне с ней делать.

***

Существо все еще остается без сознания. Я укладываю его в одном из углов моей пещеры и обдумываю, что с ним делать. Я прихожу к выводу, что это точно она. Это существо мягкое и красивое, и у нее есть груди. Мой член все еще ноет от потребности, и пока я расхаживаю, ласкаю рукой вверх-вниз по его длине, потому что от этого мне становится хорошо.

Понятия не имею, что делать. Это существо женского пола очень меня взбудоражило. Это отнюдь не еда, как объяснял мой отец. Она была с плохими, но сбежала. Разве от этого она становится хорошей? — спрашиваю я себя.

Я закрываю глаза и сжимаю рукой головку моего члена. Такое восхитительное ощущение, что все мое тело содрогается, и странное напевание в моей груди становится все громче.

Хотел бы я, чтобы мой отец был здесь.

Он мертв уже много, много сезонов. Когда он умер, я был крохотным малышом, и с тех пор я живу один. Несмотря ни на что, у отца всегда на все находились ответы. Он бы знал, почему моя грудь напевает и почему мой член ноет рядом с этой женщиной. Меня как будто волной накрывает одиночество. Порой я просто ненавижу, что у меня нет ответов, одни лишь вопросы, и нет никого, у кого можно было бы спросить.

Я продолжаю поглаживать свой член до тех пор, пока он не извергается мокрой лужей, и наконец-то мое тело расслабляется. В то время как делаю это, я не спускаю с нее глаз и твержу себе, что все это происходит, наверное, из-за того, что сгораю от любопытства. Ее грудь, кажется, напевает вместе с моей так что, что бы сейчас не происходило, это влияет и на нее. Я вытираю свою мокрую ладонь об грязный пол пещеры, после чего подползаю к бессознательной женщине.

Мои движения предельно осторожны и совершенно бесшумны, словно она может в любой момент очнуться и напасть на меня. Она такая маленькая и неподвижная, и я задумываюсь, не навредил ли я ей сильнее, чем думал. Не знаю почему, но сама мысль об этом терзает меня, и я приподнимаю ее голову, чтобы осмотреть ее затылок. Под красновато-золотым шелком ее гривы у нее шишка, но в остальном, кажется, она в порядке. Я прижимаю щеку к ее носу и чувствую ее дыхание. Выживет. Ее глаза закрыты, а дыхание у нее спокойное.

Меня мучает чувство вины, что сделал ей больно. Мне не стоило этого делать. Она принадлежит мне. Но я запаниковал. Однако у меня есть немного обезболивающего корня. Он полезен для сворачивания крови, а у нее глубокая рана на голове. Осторожно опустив ее вниз, я отправляюсь к своему мешку с травами и нахожу высушенный корень. Я пережевываю его в месиво, потом возвращаюсь обратно к женщине и намазываю его на рану у нее на голове. Позже она этому обрадуются.

Я нежно укладываю ее обратно на пол, и пока это делаю, я только и могу, что смотрю на нее. Ее кожа покрыта чем-то вроде красновато-коричневой грязи, и я начинаю рассеянно ее протирать. Ее кожа отличается от моей — она не покрыта мягким, легким пушком. Она совершенно лишена растительности, за исключением ее головы, и это кажется… странным. От этого мой член снова твердеет, но я не обращаю на него внимания. Я не могу тут рассиживать и весь день только и делать, что дрочить его. Я замечаю, что когда я тру, пятнышки не исчезают. Они у нее на коже. Очень странно. Я облизываю большой палец и протираю еще одно пятнышко, но оно даже не смещается.

Странное все-таки это создание.

Я раскрываю покрытия из шкур, так как мне хочется узнать, везде ли эта женщина усыпана такими пятнышками. Они распахиваются и раскрывают под ними еще одно, более легкое, покрытие, сделанное из чего-то похожего на мой кожаный мешок для воды. Я стягиваю его и обнаруживаю еще больше странной, бледной кожи с пятнышками на ней. Ее руки гладкие и мягкие, на них нет плотных наростов, как на моих. Я провожу взад и вперед по своей руке, а затем дотрагиваюсь до нее. Сильно отличается. Она вся мягкая, и это наводит меня на мысль, что она хилая.

Я никогда не видел ничего подобного ей. Я снова дергаю кожаное покрытие, и оно распахивается, обнажая ее груди. Пораженный зрелищем, я пячусь назад. Они полные и округлые, с розовато-коричневыми кончиками, которые указывают вверх. Я прикасаюсь к одному из них, чтобы проверить, издаст ли она тот хриплый звук, что и раньше.

Но она молчит, и я разочарован. Мой член подергивается и ноет, отчаянно нуждаясь в еще одном освобождении. Не обращая на него внимания, я прижимаю ладонь между ее грудями, где она напевает, прямо как я. Ее грудь вибрирует так же быстро, как моя собственная, и это очень любопытно. Как будто мы каким-то образом соединены. Как будто наши тела решили вместе спеть песню.

Мне это по душе.

И мне нравится смотреть на эту женщину. Мне нравится ее странная кожа в крапинку и ее чудная грива. Мне нравятся ее маленькие, красивые груди и даже ее маленькое, неправильное лицо. У нее нет рогов, да и хвоста нет, насколько могу судить, однако ее запах настолько восхитителен, что сводит с ума. Я чувствую странную потребность облизать ее и найти то местечко, откуда исходит этот запах, а мой член от этой мысли начинает пульсировать.

Я не уверен, что мне нравится, как в ее присутствии выходит из-под контроля мое тело. Нахмурившись, я поправляю обратно ее шкуры, скрыв от глаз ее груди, и перехожу на другую сторону пещеры. Есть еще дела, которые следует сделать до того, как смогу лечь спать: нужно расплавить воду, сплести шнуры для петлей ловушек и нужно заточить ножи. Мне надо поесть и проверить свои замаскированные ловушки.

У меня нет никого, кто бы мне помог, поэтому я не могу ложиться до тех пор, пока все не сделано. Взяв немного сушеных сухожилий, я приседаю на корточках и издалека наблюдаю за женщиной. Я не уйду из пещеры, а еще я ни за что не оставлю ее здесь одну.

Теперь эта женщина моя. Я забрал ее от плохих. Она принадлежит мне, и я убью любого, кто попытается ее у меня забрать.

ХАРЛОУ

У меня чертовски сильно болит голова, и первое, о чем я думаю, — опять опухоль в мозгу взыграла. Что компьютер на корабле инопланетян ошибся, и все-таки я нездорова. Что я умираю, и это мои последние минуты.

Но тогда понемногу накатывают воспоминания. Воспоминания о лихорадочном поиске деревьев, рубке одного из них, о том, что затем что-то сильно ударило меня сзади.

И мурлыканье, как это ни странно.

Меня накрывает волной облегчения. Со мной все в порядке. Мой кхай уничтожил рак в моем мозгу. Я не на Земле, и я не умираю.

Однако, в моем сознании по-прежнему, не переставая, раздается мурлыканье, словно гигантская кошка, которая не хочет покидать мою грудь. Вот только, когда я медленно открываю глаза, то понимаю, никаких кошек здесь нет и мурлыканье исходит из моей груди.

Вот черт. Я провела с остальными достаточно долго, чтобы знать, что это значит. Это — резонанс. Я резонирую мужчине, потому что мой кхай — или вошь, как мы, люди, любим называть его — решил, что я буду для кого-то идеальной парой. Правда, единственные мужчины, вместе с которыми мы были в пути, — это Аехако и Хэйден. Кто-то из них? Аехако мне нравится, но я знаю, что он любит Кайру. Хэйден только и делает, что неприветливо рычит. Я не уверена, что мне нравится идея о том, чтобы быть его парой.

Не то, чтобы мне предоставлялось право выбора. Спасибо тебе, вошь. Спасибо за дырку от бублика.

Потихоньку у меня в глазах перестает все расплываться, и тут я понимаю, что пялюсь в неровный потолок незнакомой пещеры. Почему я нахожусь в пещере? Кто-то ударом меня вырубил, а потом пришел Аехако, чтобы спасти меня? Так из-за этого я резонирую? У моей воши комплекс девицы, попавшей в беду?

Краем своего зрения ловлю какое-то движение. Я поворачиваю голову, и тут с моих губ срывается крик.

В пещере напротив меня, присев на корточки, скорчился мужчина ша-кхай, но… он не из ша-кхай, с которыми я знакома. Я мгновенно сажусь и быстро пячусь назад, как только осознаю, что он пялится на меня, с ножом в руках.

Черт. Черт-черт-черт!

Продвинувшись на несколько дюймов, я спиной наталкиваюсь на каменную стену, и я с ужасом таращусь на незнакомца.

Быть этого не может! Здесь, на этой планете, не возможны какие-либо незнакомцы. Не на Не-Хоте. Есть лишь племя Вэктала и люди. Я знаю в лицо всех инопланетянин, живущих на нашей планете.

Тем не менее, я не могу отрицать, что прямо сейчас смотрю в лицо незнакомцу. Дикарю.

Сидя на корточках на грязном полу пещеры, он скрючился, как животное, ссутулив плечи и нагнувшись всем телом. А еще он совершенно голый. На его огромном, мускулистом синем теле нет ни единого кусочка одежды. Между его бедер свисает член, восставший и напряженный, и вдруг я замечаю «шпору», о которой все без конца судачат, — короткий рогоподобный выступ прямо над членом, который является обычным оснащением для всех мужчин ша-кхай. У меня щеки начинают гореть огнем, когда вдруг осознаю, что пялюсь на его хозяйство.

Нет, серьезно, он просто болтается между его раздвинутых ног и любой может поглазеть на него.

У мужчины широкое лицо и высокие скулы. Черты его лица резкие, а брови тяжелые и бугристые. Черные волосы на его голове — спутанный ореол, который выглядит так, будто он когда-то пытался некоторые пряди заплести в косички, чтобы не лезли в глаза, и сдался. Это больше похоже на перекати-поле*, чем на волосы, и ясно, что он не большой поклонник расчесок.

(Прим: перекати-поле — травянистые растения степей и пустынь, приобретающие во время цветения шарообразную кустистую форму. Наземная часть после созревания плодов отламывается от корня и, гонимая ветром, катится в виде клубка, рассеивая семена).

И купание. Я абсолютно уверена, что все его тело покрыто слоем грязи. И хоть он не носит одежду, он что, считает, что нет смысла купаться?

Сузив глаза, мужчина наблюдает за мной и затачивает нож, проводя камнем вдоль края его лезвия. Его движения неторопливые, и я не пойму, это потому, что он хочет казаться опасным, или же он старается, как бы не напугать меня. С учетом, что он держит в руки нож? Я ставлю на «опасный».

— Кто ты? — спрашиваю я шепотом.

Он не отвечает, и вдруг я понимаю, что говорю на английском. Упс. Я выучилась традиционному языку ша-кхай — ша — пока находилась на корабле, поэтому я пробую на нем вместо английского. Он и на него не отвечает.

Я… не знаю, что мне делать. Неужели он глухой? Он наблюдает за мной, но не реагирует на мои попытки поговорить с ним.

— Я — Харлоу, — говорю я. — А где мои друзья?

Но ответа нет и на этот раз.

Я опускаю ладони на пол. Под одной из ладоней лежит камешек, и я подбираю его и бросаю через все помещение, чтобы увидеть, отреагирует ли он.

Его взгляд следует за камешком, а затем он окидывает меня хмурым взглядом и свирепо, оскалив зубы, рычит на меня, от чего меня пробирает дрожь. Он не глухой. Ясно, он просто решил не разговаривать со мной.

Ну, что за чертовщина?

— Тебя сюда прислал Вэктал? — пробую я. — Аехако с Хэйденом вернулись в пещеры? Я долго была без сознания?

Его взгляд возвращается к ножу, и вновь он, проводя камнем по краю лезвия, затачивает его.

— Да ты вообще меня не понимаешь, не так ли? — я потрясена этим. Здесь ведь нет еще одного племени ша-кхай, так ведь? Но этот парень живет один, к тому же не понимает язык своего народа. Я окидываю взглядом маленькую пещеру. В племенных пещерах, каждая семья делала все возможное, чтобы их пещеры выглядели уютным гнездышком. Все уголки заполняли корзины и одеяла, везде хранились запасы продовольствия, трав, и все занимались своими повседневными делами.

Здесь вообще почти ничего нет. Всего несколько мешочков, которые валяются кое-как в одном из углов пещеры, здесь нет ни одеял, ни постели, ни очага для костра, нет ничего.

— Ты живешь здесь? — спрашиваю я шепотом.

Незнакомец долгое время пристально смотрит на меня, а потом медленно встает на ноги и начинает подходить ко мне.

Ох. Я отодвигаюсь к стене пещеры, пытаясь уклониться от него. Отодвинуться тут дальше уже некуда, и пока он подкрадывается ко мне, я съеживаюсь и зажмуриваюсь. Здесь полная тишина, за исключением звуков обоих наших вошей, напевающих друг другу, и моя грудь вибрирует от силы этого резонирования.

О нет, нет, нет, нет.

Только не этот парень.

Но нет никаких сомнений, что мое тело отвечает, когда он встает рядом со мной. Я чувствую, что внезапно у меня начинает пылать кожа от потребности, и между моих ног начинает просачиваться влага, будто в данный момент я целиком и полностью возбуждена. Ведь он такой крупный и мускулистый и вполне вероятно может относиться к девушке, как будто она не что иное, как место для..

О, Боже. Все действительно очень плохо. В смысле, еще хуже, чем просто наихудший-сценарий-развития-событий.

Я совершенно не знаю, что делать. От смешанных чувств обеспокоенности и реакции на мой кхай у меня ускоряется пульс, и меня бесит, что он начинает колотиться у меня между ног. Джорджи не соврала, сказав, что резонирование очень похоже на кайф под шпанской мушкой*. Такое ощущение настоятельной необходимости, будто я должна схватить этого парня — этого грязнулю — незнакомца, швырнуть его на пол и насадить себя на его член.

*Прим: Шпанская Мушка (Gold Spanish Fly) — это афродизиак, возбуждающие капли без цвета и запаха для женщин и мужчин. Продукт создан с использованием экстракта фактора «HS», добытого из жучка шпанская мушка — одного из самых сильных возбуждающих средств, известных на сегодняшний день. Разработчик: SPANISH Human Biological Engineering Research Institute.

А потом что? Родить ему ребенка? Нет уж, спасибо тебе, вошь.

Я крепко сжимаю вместе свои бедра, желая, чтобы мое тело, нахрен, успокоилось.

Пальцы касаются моих волос, и хотя он нежен, моя голова все еще побаливает. Я разжимаю один глаз, готовая оттолкнуть его от себя, и понимаю, что я, в общем-то, оказалась «лицом к лицу» с его эрегированным членом. Долгое время я таращюсь на него, и во рту у меня все пересыхает. Я не девственница и, как любой другой девушке, мне очень нравится вид красивого члена. У этого парня — кто бы он ни был — он действительно очень-очень красивый, но это может быть всего лишь убеждением воши. Конечно, он не обрезан, но нет никаких сомнений в том, что он самой подходящий длины и обхвата, а мой вероломный умишко тут же задается вопросом, каково было бы почувствовать его в себе.

Вошь у меня в груди начинает напевать еще усерднее.

Боже. Чувствую себя так, словно меня предают со всех сторон.

Он прикасается к моей ране на голове, и я резко отрываюсь от него.

— Ай! — не в силах с собой справиться, я шлепаю его по рукам.

Издав рык, мужчина отходит от меня, тяжело ступая своими босыми ногами, и внешне он вроде совсем не расстроен моей реакцией. Я хмуро кошусь на него и сама дотрагиваюсь до своей раны. Она покрыта какой-то липкой кашицей, скорее всего, каким-то природным средством коренных жителей.

— Везет же мне, — бормочу я.

Мужчина издает еще один рык и возвращается обратно в другой конец пещеры, где садится на корточки. К тому же он не берет в руки нож, а просто наблюдает за мной, опершись руками на колени.

Я оглядываюсь на вход в пещеру. Он открыт, и я вижу снег, сверкающий в слабых лучах солнца снаружи. Большинство ша-кхай имеют декоративную завесу из шкур, натянутую на костяные рамы, которую они укрепляют перед входом в пещеру, чтобы придать подобие уединения и чтобы не пускать внутрь суровую непогоду. Ну, этот парень — нет.

— Ты заядлый экстремал по выживанию или типа того? — он не отвечает, и я вздыхаю. — Конечно же, ты молчишь. Вряд ли можно надеяться, что ты можешь мне рассказать, что произошло с Аехако и Хэйденом? Те два раненых парня?

Он сужает глаза, но не двигается.

Языком жестов я изображаю рога.

— Двое крупных мужчин? Были вместе со мной? Похожие на тебя?

Ничего, кроме пристального взгляда.

Я кусаю губу, пытаясь думать. Раз они ранены и ждут моего возвращения, я не могу тут больше оставаться. А что, если они умирают? Не думаю, что они доверились бы компьютерным технологиям настолько, чтобы вернуться на корабль и попросить, чтобы тот исцелил их ранения.

Я должна найти возможность каким-то образом освободиться.

— Послушай, — говорю я. — Ты отличный парень и все такое, и эта вошь-штуковина создает определенные проблемы, но сейчас мне правда нужно идти.

Я пропускаю мимо ушей настойчивое напевание в моей груди и начинаю вставать на ноги.

Опять он, оскалив зубы, рычит на меня.

Испустив писк, я падаю обратно на пол. Отлично, что ж, болтуном его не назовешь, однако в невербальном общении он и правда хорош. Я понимаю «сиди и заткнись», когда слышу это.

Он ведь не может оставаться здесь навечно и просто таращиться на меня, верно? Так что мне остается просто подождать, когда ему надоест. Мне следует притвориться спящей. Прислонившись спиной к стене, я закрываю глаза, пытаясь изобразить, что собираюсь вздремнуть. Я смыкаю глаза ровно настолько, чтобы видеть сквозь смеженные ресницы. Проходит целая вечность, и в конце концов он перестает пялится на меня и снова приступает к работе над чем-то, повернувшись ко мне спиной.

Может, мне стоит попытаться сбежать прямо сейчас?

Такое ощущение, будто сама судьба услышала мою безмолвную мольбу. В следующее мгновение инопланетянин встает и идет к передней части пещеры. Он выходит на дневной свет, и я слышу звуки шагов по хрустящему снегу, когда он направляется в левую сторону.

Наверняка это будет не так просто, не так ли?

Я хватаю с пола костяной нож, а потом вскакиваю на ноги. Каждая мышца в моем теле болит, и я ощущаю нечто похожее на судороги, а при внезапном движении у меня побаливает голова. Что ж, это паршиво. Я подползаю к входу в пещеру и вижу, что мужчина стоит всего в нескольких шагах, смотрит на горы на краю земли, прикрывая глаза ладонью. С его лба грозно выступают рога, а хвост стегается так, будто он раздражен.

— Пора сваливать отсюда, Харлоу, — выдыхаю я и пулей вылетаю в снег в противоположном направлении от него. Не знаю, правда, куда несусь, но мне плевать. Прочь отсюда — в данный момент это кажется мне самым подходящим ответом.

Правда, у меня плохо получается мчаться по снегу быстро. Человеческие ступни не созданы не для того, чтобы маневрировать сугробы Не-Хоты, и при каждом шаге я утопаю в снегу. Это похоже на попытку бежать сквозь болота, и я двигаюсь очень медленно. Задыхаясь от физического перенапряжения, я погружаюсь в снег и выбираюсь из него, мои мышцы напряжены до предела, тем не менее, мне нельзя останавливаться.

Разъяренный, бессловесный крик отдается откуда-то эхом у меня за спиной, и я понимаю, что меня заметили.

— Вот дерьмо! — я стараюсь продвигаться вперед быстрее, но мои ноги отяжелели и ослабли, и такое чувство, что голова у меня при каждом ударе пульса вот-вот взорвется.

Убегая, я слышу звуки тяжелых ударов его приближающихся шагов, и меня охватывает дикая паника. Я сжимаю в руке нож, приготовившись нанести удар, если он схватит меня. Пусть только одна из тех рук попытается обернуться вокруг моей талии, и я тут же ее у него, нахрен, отрежу.

Мгновение спустя меня внезапно сшибают с ног, я падаю лицом в снег, и в придачу ко всему, на меня сверху налегает тяжелый вес.

Я кричу от ярости и страха и отбиваюсь от него, дико размахивая ножом позади себя. Я отчаянно пытаюсь попасть хоть куда-нибудь. Мне безразлично, во что, лишь бы он отпустил меня.

Большая ладонь смыкается вокруг моего запястья и вжимает его в снег над моей головой. Пальцы сжимаются вокруг моего запястья до тех пор, пока я не начинаю хныкать и отпускаю нож, а он отбрасывает его подальше от моей досягаемости.

Я не перестаю пинать его ногами, а мгновения спустя каким-то образом я лежу уже на спине, а его огромное тело поверх мо​его. Моя грудь яростно вздымается, и я впиваюсь в него взглядом. Он в бешенстве от того, что я сбежала. В этом нетрудно убедиться, лишь взглянув на его лицо.

— Отлично, — рычу я на него. — Может моя вошь и под влиянием Стокгольмского синдрома, но я — нет!

Он позволяет мне сопротивляться ему так долго, что, кажется, проходит целая вечность, а сам он совершенно не утомлен. Огорченная этим, я делаю один последний крепкий рывок всем телом, чтобы попытаться сбросить его, однако, это не увенчается успехом. Он наверняка весит вдвое больше меня.

Правда, в этом процессе моя одежда каким-то образом раскрывается, и следующее, что я знаю, — мои груди голые, так как шнуровка моей туники в ходе этой борьбы полностью развязалась. Меня пронзает шок от холодного воздуха — и что я обнажена до талии.

Мой похититель тоже это замечает. Его руки хватают мои запястья. Не сильно, больше не причиняя боли, только чтобы удерживать меня на месте. Впрочем, он даже не пытается отводить куда-нибудь взгляд, а смотрит лишь на мои груди, а выражение его лица служит мне напоминанием о том, что у него был твердейший стояк все то время, что он продержал меня в плену. Дерьмо. Мой кхай начинает напевать еще громче, а вибрации настолько неистовые, что из-за этого, как назло, у меня дрожат груди. Двойное дерьмо. Я чувствую ответную реакцию его кхая на мой собственный, чувствую, как его мурлыканье проходит и через все его тело. Его член прижимается к одному из моих бедер, твердый и настойчивый, и я полу-обеспокоена — и полу в ожидании того — что же произойдет дальше.

Варвар долго-долго задерживает взор на моих грудях. Затем он наклоняется ко мне и делает глубокий вдох, словно заполняя себя моим запахом.

Почему-то мне это кажется чрезвычайно эротичным, и я испускаю стон.

Мой стон находит отклик у него в горле. Стон, который вырывается из него, звучит крайне сексуально, и он опять делает глубокий вдох, потираясь носом о мою кожу. При соприкосновении его кожи с моей у меня тут же напрягаются соски. Эти предатели хотят больше прикосновений. Не имеет значения ни то, что он грязный, ни то, что он незнакомец, и ни то, что он похитил меня. Мои соски хотят внимания и хотят этого немедленно.

Пока я смотрю, он трется носом о мою кожу в ложбинке между моими грудями. Это то самое местечко, где резонанс кхая раздается наиболее настойчиво, и от неимоверных ощущений с моих губ срывается хныканье. Мужчина высовывают язык, и я чувствую, как он лижет мою кожу, пробуя меня на вкус.

С этим справиться я уже не могу. Это слишком. Еще одно хныканье срывается с моих губ, и, несмотря на то, что хочу, чтобы он сорвал с меня одежду и взял меня прямо здесь, в снегу, единственное слово, которое вырывается из моего горла:

— Нет.

Он поднимает голову и пристально смотрит на меня.

— Нет? — вторит он мне.

Часть 2

РУХ

Я знаю это слово.

Я так взволнован по поводу того, что знаю его, поэтому совсем забываю о том, насколько восхитительна моя женщина; как она подо мной напевает, заставляя мой член затвердевать настолько сильно, что я едва могу нормально соображать.

Я знаю это слово — «нет».

— Нет, — повторяю я еще раз вне себя от волнения.

— Нет, — соглашается она и дергает одно из запястий, которое я удерживаю придавленным.

Я отпускаю его, поскольку мне любопытно, что она будет делать дальше. Я знаю, что «нет» означает «не делай», так что я останавливаюсь. Пока я наблюдаю за ней, она прикрывает тело шкурами, пряча от моего взгляда свои соски.

Она не хочет, чтобы я прикасался к ней или лизал ее кожу.

По непонятной мне причине это вызывает в моем сердце странную боль, и тут же возвращается чувство одиночества. Она — эта женщина, ведь моя. Почему я ей не нравлюсь? Разве я не сильный? Столь же сильный, как те, плохие? Вот только она пялится на меня так, что в ее глазах я вижу страх и тревогу, и в очередной раз она повторяет это слово.

— Нет.

Я медленно киваю головой, потому что это я тоже помню. В моем мозгу проносятся смутные воспоминания о моем отце, и я указываю назад, на мою пещеру.

— Нехчувзвращтся, — говорит она, крепко вцепившись в меха на своей груди. — Отпстимня.

Она опять лепечет. Я разочарован, потому что этих слов я не знаю.

— Нет, — говорю я ей. Мне хочется пообщаться. Хочу, чтобы она знала, что она моя, что я просто не понимаю ее, но забираю ее к себе, чтобы заботиться о ней. — Нет!

Сведя брови, она шлепает меня по груди.

— Ниговримненет!

В полном расстройстве я начинаю скалиться, показывая свои зубы. У меня нет какой-либо возможности передать ей, что она моя и что она останется со мной. Мой отец говорил так много слов, но он давно умер, и почти все из них я уже забыл. Я использую то единственное, которое я сохранил в памяти.

— Нет.

Пока я смотрю, у нее подрагивают ноздри, и выглядит она так, словно готова выплюнуть на меня очередную серию звуков. Но тогда у нее широко раскрываются глаза, и она пялится на что-то у меня над головой. Я оборачиваюсь и смотрю в том же направлении.

Что-то большое и черное медленно перемещается по небу. Это что-то вроде плоского круга, только он не похож ни на что, что я смог бы узнать. На нем вспыхивают странные огоньки, и он сверкает в бледных солнечных лучах. Он огромный, гораздо больше, чем самая большая пещера, известная мне. Во время полета он наклоняется, после чего, ускорившись, продолжает свое движение. Он направляется прямо в горы, видимые вдали.

— Унихкаира! — вопит эта чудная женщина. — Нет!

Но большая круглая вещь продолжает двигаться в замедленном темпе, и пока я смотрю, та врезается в гору, распадаясь на куски. Огненный взрыв освещает воздух, и дым волнами вздымается вверх. Я ничего подобного в жизни не видел. Испытывая благоговейный трепет и в то же время немного напуганный, я встаю на ноги.

Я слышу, что женщина тоже поднимается. Однако вместо того, чтобы встать рядом со мной, она стремительно мчится прочь. Она все еще думает сбежать? Издав разъяренный рык разочарования, я вытаскиваю свой нож, а потом следую за ней.

Она вопит, когда я уж очень легко ее догоняю и еще раз перекидываю через плечо. Моя грудь, среагировав на прикосновение к ней, тут же начинает напевать, и я хочу разобраться в этом более подробно. Но если она не захочет остаться…

Мне просто придется ее заставить.

Я возвращаюсь обратно в свою пещеру. Там, в драгоценной сумке моего отца, осталось несколько мягких кожаных ремней, но эта женщина для меня не менее драгоценна. На мгновение я об этом задумываюсь, и тогда опускаю ее в углу пещеры, своим телом загораживая вход. В том углу она сворачивается калачиком и, прижимая свои меха к телу, дрожит, пристальным взглядом наблюдая за мной.

Я разрезаю достаточно ремней, чтобы хватило связать ее по рукам и ногам, даже несмотря на то, что она пытается отбиваться от меня. Как только она поймет, что принадлежит мне, в этом уже не будет необходимости. Мне не доставляют никакого удовольствия ее столь несчастные крики или ее сопротивление. Но это должно быть сделано.

Я не могу потерять ее. И не потеряю.

ХАРЛОУ

Этот засранец заставляет меня спать всю ночь связанной по рукам и ногам, и даже хотя бы ради приличия не догадался развести огонь. К тому времени, когда я просыпаюсь, у меня покалывают пальцы рук и ног, и я так замерзла, что у меня аж зубы стучат. Мой кхай помогает моему организму приспособиться, но люди до сих пор с трудом переносят погоду на Не-Хоте, и прямо сейчас я готова отдать свой мизинец за теплое одеяло или чашку горячего какао.

Я извиваюсь в своих узах, мой мочевой пузырь переполнен, и я чувствую себя некомфортно всем своим телом. Так не может продолжаться. Если так будет продолжаться, боюсь, я не выживу. Мне необходимо вступить в контакт со своим похитителем и как-то дать ему знать, в чем я нуждаюсь. Я совершенно уверена, что он не хочет моей смерти, уж точно не с учетом того, что мой кхай отзывается вибрацией в груди при его приближении.

Словно он услышал мои мысли, инопланетянин покидает место в другой стороне пещеры, где он лежал на грязном полу, свернувшись калачиком. И у него тоже нет одеял. Может, он не знает, как их сделать? Он, возможно, и может без них обходиться, но не я. За эти несколько недель, что я провела в этом племени инопланетян, я немножко подучилась дублению кожи, а что сейчас? Я очень-очень хочу и готова сделать свои собственные постельные принадлежности, если это означает хоть немного тепла. Это еще одно дело в мысленном перечне того, что мы должны будем обсудить, как только найдем способ общаться.

Инопланетянин встает на ноги и, направившись к входу в пещеру, исчезает в пронизывающе холодном ветру, абсолютно голый. На мгновение меня накрывает полная паника, что он собирается сейчас меня просто бросить в этой мрачной пещере, связанную и совершенно одну.

Но через мгновение он возвращается и сразу направляется ко мне. Он развязывает мне ноги и руки и жестом показывает, чтобы я следовала за ним. Я так и делаю, потирая свои запястья. Моим ногам немного теплее, чем рукам, поскольку они обуты в сапожки, но я отчаянно нуждаюсь в костре. Он указывает на снег снаружи и делает движение в виде приседания на корточках, и я понимаю, что это шанс сходить в туалет.

Я не могу ни послать все это к черту, ни отпугнуть его. И я не могу сбежать. Совершенно ясно, что я не в силах обогнать его, поэтому я должна заставить его доверять мне. Я осторожно выхожу в глубокий снег, выбираю скалистый выступ, который кажется сравнительно уединенным, какой только могу найти, и делаю свои дела. Застукав, что он наблюдает за мной на расстоянии всего несколько шагов, у меня начинают гореть щеки. Знаю, это потому, что он не хочет, чтобы я сбежала, но разве не может девушка получить немного уединения? Я засыпаю снегом свои следы, затем протираю чистым снегом руки, чтобы очистить их. Пока я этим занимаюсь, то смотрю вверх, в небо.

Запах дыма пронизывает воздух, и я вглядываюсь вдаль. Останки потерпевшего крушение космического корабля по-прежнему хорошо видны, словно пятна на горе.

Реальность происшедшего обрушивается на меня. Кайра умерла. Аехако с Хэйденом, скорее всего, уже мертвы. Я — единственная, кто осталась в живых из нашей маленькой группы. Господи. Я не знаю, как вернуться обратно в племенные пещеры,… и я не уверена, что хочу возвращаться. Как бы это выглядело, если бы только я приползла обратно после того, как бросила на произвол судьбы тех двоих охотников? Кто-нибудь поверил бы мне, если бы я рассказала свою часть истории?

Скорее всего, нет.

Я в полном дерьме. Из моих глаз вырываются несколько жалких слез и замерзают на моем лице. Мне больше некуда возвращаться…

Кроме как вернуться обратно к моему похитителю. Я оглядываюсь и окидываю его взглядом, всего такого грязного, с дико растрепанными волосами и голым телом. Мой кхай тут же отвечает, и я сжимаю кулаки, чтобы игнорировать охватившее меня возбуждение. Любая рационально думающая женщина вряд ли пришла бы в возбуждение, вызванным ее грязным похитителем, однако кхай не поддается логике.

Так что я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы игнорировать мой кхай. Мысленно подготовившись и набравшись смелости, я иду обратно, чтобы встать рядом с инопланетянином.

Он кладет руку мне на локоть и направляет меня обратно в пещеру. Ну ладно. Проверим, хорошо ли я пляшу под чужую дудку?

Как только мы заходим внутрь, я прохожу в дальний конец пещеры. У входа чересчур сильный сквозняк, а эта маленькая пещера не такая уж большая, чтобы обеспечить постоянную защиту от непогоды, хотя это и прискорбно. Возле каменной стены я опускаюсь вниз, свернувшись калачиком.

Он опять подбирает шнуры и снова подступает ко мне.

— Нет, прошу тебя, — говорю я ему, поднимая вверх руку.

Он приседает на корточки рядом со мной, но связывать меня не пытается. Вместо этого он приподнимает голову, словно ждет, вдруг я снова заговорю. Смею предположить, что язык своего народа он не понимает, иначе он бы уже попытался на нем говорить. Он похож на Маугли или Тарзана — абсолютно дикий.

Мне придется начинать с самых основ.

Я хлопаю себя по груди, поверх толстой одежды.

— Харлоу.

Я хлопаю по ней еще раз и повторяю свое имя, а после этого протягиваю руку, чтобы похлопать его. Насупив брови, он отталкивает мою руку.

Я пробую еще раз.

— Харлоу, — я указываю на себя. — Хаааааарлоу.

Потом я указываю на него.

У него в голове происходит что-то вроде озарения.

— Аррр-лоо.

Он хлопает меня по груди.

Мой кхай немедленно откликается на его прикосновение, и горячий румянец покрывает мое лицо. Я надеюсь, что он не замечает, насколько сильно напряглись мои соски. Я не хочу, чтобы он дотрагивался до меня. Правда, не хочу. Не тогда, когда он такой грязный, и я подозреваю, что в любой момент он решит меня связать.

Но нет никаких сомнений, что интересы моей воши и моего мозга расходятся. Я только надеюсь, что он не уловит аромат влаги, просачивающийся между моих бедер. Потому что тогда он, возможно, не захочет играть в имена, а вместо этого возьмется за меня на полу пещеры.

И меня бесит, что моему телу очень, ну очень нравится мысль об этом.

— Харлоу, — повторяю я. Я улыбаюсь ему, а потом снова жестом указываю на него. У него же наверняка есть имя?

— Ар-лоо, — он кладет руку себе на грудь. — Рух.

Это слово звучит гортанно, практически проглоченным у него в горле. Я пытаюсь его повторить.

— Руууух.

Он испускает фырканье и снова хлопает себя по груди.

— Рух.

— Ооо, значит, ты сейчас поправляешь меня? — мои губы расплываются в полуулыбке. — Тогда давай начнем с моего имени. Харлоу. Не Ар-лоо. Ха-р-лоу. В начале «ха». Как ха-ха-ха-ха.

Я повторяю этот звук.

— Ха ха ха, — вторит он эхом. — Ха ха ха-ар-лоо.

Я начинаю хихикать.

— У тебя это получается просто ужасно.

Его рука тянется к моему лицу, ощупывая мои губы. Глаза у него широко распахнуты. Я замираю, но он лишь пальцами похлопывает по моим губам, а затем пытается издать звук. Боже мой. Кажется, ему нравится мой смех. Я снова заливаюсь смехом, слишком уж захотелось посмотреть, как он отреагирует.

На его лице появляется широкая улыбка. У него зубы крупные, белые и острые, и на его грязном лице они выглядят устрашающе. Я улыбаюсь ему в ответ. Итак, у нас наметился определенный прогресс.

В течение следующих нескольких минут мы тренируемся выговаривать имена друг друга. Мне удается заставить его произнести звук «х» в «Харлоу», когда он издает резкое движение, а имя по-прежнему звучит ломанной дразнилкой. У меня примерно то же самое с его именем — он доволен, когда я издаю глотательный звук «Р», который кажется не вполне естественным для человеческого горла.

Все же мы сдвинулись с мертвой точки и у нас уже прогресс. Я снова ему улыбаюсь и решаю попробовать следующую часть плана общения. Я протягиваю руки вперед так, будто согреваю их.

— Огонь? — я стараюсь произнести это слово на его языке, так как английский для него был бы бессмысленным. — Харлоу нужен огонь?

Он хмурит брови и легонько мотает головой. Он не понимает.

— Понятно, — говорю я себе, барабаня пальцами по своим губам, пока думаю. У меня на уме столько всего, о чем мне нужно спросить, если я останусь здесь на какое-то время — одеяла, более теплое жилье, огонь, еда, вода, купание, оружие… этот перечень буквально ошеломляет меня. Я чувствую себя сейчас такой беспомощной и более одинокой, чем поначалу, тогда, когда я очнулась в своей капсуле. Слеза от жалости к себе скатывается по моей щеке, и я сердито стираю ее со своего лица. — Дерьмо.

— Дерьмо? — повторяет он и прикасается к моей щеке. — Харлоу дерьмо?

Я взрываюсь от хохота, прогнавшего мою печаль.

— Не совсем так, Рух. Но я плохо разбираюсь во фразах этого языка. Похоже, мне придется попробовать что-то еще, — беглым взглядом я оглядываю пещеру, но здесь нет ничего, что можно было бы хоть как-то использовать для костра. Поэтому я встаю на ноги и протягиваю ему руку. — Идем со мной. Пойдем, соберем необходимое.

***

Мне все еще катастрофически недостает уйма навыков выживания, но одно из первых, на чем настояло племя, чтобы я выучила, было то, как найти вещества для топлива и как развести огонь. Мы идем пешком, а Рух все время с любопытством за мной наблюдает. Мне кажется, что он почти ожидает моего побега вновь, однако это не входит в мои планы.

Мне все равно некуда идти.

Вместо этого я внимательно выслеживаю следы двисти — лохматых, пони-подобных стадных животных этой планеты. Они питаются тонкой, покрытой льдом растительностью этих мест, и их экскременты — главная составная большинства костров, так как дрова, кажется, применяются редко. Я собираю охапку, после чего забираю ее с собой обратно в пещеру и по дороге, пока мы идем, пытаюсь научить Руха словам. Гиблое это дело, но я все равно пытаюсь. Основное его внимание, кажется, приковано к тому, чтобы понять, чем это я занимаюсь.

Как только мы возвращаемся в пещеру, я расчищаю центр пола и рою яму для костра, а затем выравниванию верхний край камнями. Я вытаскиваю шнур, который храню на шее и который сделала для себя, когда начинала изучать многие основные умения и навыки для выживания на этой планете. Развести огонь был номером один, поэтому я и несколько других девушек сделали себе ожерелья, содержащих немного металла. Судя по всему, кто-то извлек с корабля старейшин небольшой резерв деталей, считая их интересными. Мы, люди, быстро их разобрали, и я выбрала один микросхемо-подобный квадрат, который привязала к ремешку у себя на шее. Теперь мне просто нужен высекающий камень, которых на этой планете множество, и какой-нибудь трут для розжига.

Немного пуха изнутри моего сапога и высохший, разорванный на части кусок навоза обеспечат трут, и я начинаю свои попытки сделать искру. Мне требуется немало стремительных ударов камнем, но пару минут спустя у меня уже были дымящейся угли. Я дую на них, после чего подбрасываю горящий трут в свою груду кусочков навоза, добавив еще пуха, чтобы заставить его разгореться большим пламенем.

Все его тело содрогается, и мг...

Все его тело содрогается, и мгновение спустя мой рот наполняется влажным, соленым теплом. Рух испускает дикий рев, тогда как его семя рассылает по всему моему телу противоречащие физиологическим законам острейшие ощущения. Мгновение спустя, прежде чем я успеваю по-настоящему оценить его реакцию, он, шатаясь, отступает назад, изумленно пялясь на меня.

Я поизящнее вытираю уголки своего рта.

— По-моему, тебе только что взорвали мозг.

Он задыхается, капли пота блестят на его покрытом наростами лбу. И он не перестает глазеть на меня, будто я — какой-то сказочный, членососущий единорог, возродившейся к жизни. У меня вырывается смешок. Ну, мне ведь хотелось отвлечь парня. Я определенно получила, чего добивалась.

— Ну, что, полегчало?

— Хар-лоу… — голос бедняги Руха звучит совсем запыхавшимся.

— Да?

Он прижимает ладонь к своей груди, затем, нахмурив лицо, жестом показывает направление наружу. Я понимаю его разочарование. Он хочет мне что-то сказать, но не хватает слов. Я встаю на ноги и, взяв его ладонь в свою, сжимаю ее.

— Знаю, здоровяк. Знаю.

РУХ

Хар-лоу в очередной раз вывернула меня наизнанку. Только мне стоит подумать, что я уже познал все удовольствие, которое только возможно, она показывает мне что-нибудь новенькое. Я приближаюсь к ее улыбающемуся личику в крапинку и прижимаю свой рот к ее в том жесте, что она показала мне раньше.

Она выглядит ошарашенной, а потом такой радостной. Я должен запомнить больше ее жестов. Хочу сделать ее счастливой.

Она дрожит и тянет шкуры поближе к своему телу, напоминая мне, что здесь, на берегу, мы находимся не ради простых удовольствий. Один из тех, плохих, был неподалеку. Новый приступ паники пронзает все мое тело. Он мог увидеть, как Хар-лоу берет меня в рот и… делала мне кое-что.

Он мог забрать ее у меня.

От одной этой мысли у меня сильно сжимается в груди. Никто никогда, никогда не отнимет у меня Хар-лоу. Я собственными клыками порву их на куски, если они попытаются. У меня сжимаются руки, и вся моя выдержка уходит на то, чтобы не притянуть Хар-лоу к себе.

У меня никогда не было кого-то, с кем общаться. У меня даже мыслей не было о том, чтобы заиметь хоть одного, а воспоминания о моем отце в давно забытом прошлом. Но сейчас то, что Хар-лоу здесь? Мне не выносима мысль о том, что она оставит меня. Мои руки сжимают в кулаках ее шкуры. Если тот, плохой, который где-то рядом, попытается забрать ее у меня…

— Рух? — ее маленькая ладошка похлопывает меня по руке, пытаясь привлечь мое внимание. — Успкйсявеликан. Йаздес, — она улыбается мне. — Всенрмльно. Всеправданрмльно.

При виде ее улыбки моя безудержная ярость немного рассеивается. Я позабочусь о нарушителе и вернусь к моей сладкой женщине. Я вытаскиваю нож своего отца.

Выражение ее лица встревожено.

— Нет, Рух. Убить, нет.

Она толкает нож вниз.

Она не хочет, чтобы я следовал за ними, защищая свою территорию. Неужели она знает, что они плохие? Я смотрю вдаль за горизонт, где исчез охотник. Я могу последовать за ним, выследить его и убить…, но тогда придется оставить мою Хар-лоу здесь, в опасности и в весьма уязвимом положении. Я не могу взять ее с собой, потому что он может не понимать, что она принадлежит мне.

А я не могу отказаться от своей Хар-лоу. Моя грудь вибрирует и мурлычет так же странно, как тогда, когда я нашел ее. Я оглядываюсь и смотрю на ее обеспокоенное лицо, и у меня болит сердце. Я не хочу уходить от нее.

Я не могу оставить ее.

Я вкладываю нож в ножны и хватаю ее за руку. Вместо того, чтобы возвращаться в нашу старую пещеру, я заберу ее в какое-нибудь новое место, в какое-нибудь более отдаленное. Есть места, где даже плохие не любят ходить. Я отведу ее туда, и она будет со мной в безопасности.

— Рух? — спрашивает она, когда я тащу ее вперед за собой. — Кудамыидом? — когда я не отвечаю ей, она останавливается, твердо упершись в землю пятками. — Рух? Ответмне!

Я оглядываюсь на нее. Почему она не идет? Взглянув вниз на ее маленькие ножки, вижу, что она не надела снегоступы, которые я для нее сделал. Я отпускаю ее руку, забираю у нее обувь и наклоняюсь, чтобы привязать их к ее ступням.

Она хлопает меня по плечу.

— Рух? Почмумыуходм?

Хар-лоу позволяет мне надеть обувь ей на ноги, но когда я жестом велю ей следовать за мной, она этого не делает. Вместо этого она скрещивает руки на груди и недовольно смотрит на меня. Я протираю рукой лицо и вынуждаю себя запастись терпением. Я понесу Хар-лоу на себе, если придется, но я должен забрать ее подальше отсюда. Один плохой, возможно, уже нашел наши следы или обнаружил пещеру, полную творений Хар-лоу. Все мои самые главные вещи — мои ножи, мой кожаный мешок с водой — у меня с собой. От всего остального можно отказаться и придется бросить, ради безопасности Хар-лоу.

Впереди есть больше пещер и даже лучше. Я беру ее за руку и указываю жестом, что нам следует идти. Не в том направлении, откуда мы пришли, а в другое.

Она хмурит брови в забавной манере на своем плоском лице.

— Неидемобратно?

Я тяну ее вперед.

Она же упрямо указывает мне за спину и повторяет.

— Неидемобратно?

— Нет, — я киваю вперед.

— Номоивещи! — она пытается вытащить свою руку из моей. — Моимехаишкуры. Онимненужны.

— Нет, — заявляю я категорически. Я туда не вернусь, и неважно, как ее это расстраивает. Я не могу рисковать тем, чтобы плохие забрали ее у меня. Страх гложет мою душу, и мутные вспышки воспоминаний всплывают на поверхность: усталое лицо моего отца. О другом мужчине — нет, мальчике — в доме вместе с нами. А потом — смерти и чувство огромных потерь.

Я крепко сжимаю руку Хар-лоу и тяну ее вперед. Она убедится, что в этом я был прав, со временем.

***

Мы идем, пока оба солнца не исчезают, и в небо поднимаются маленькие луны. Нигде нет никакого укрытия, не здесь. Если бы это касалось только меня, то я шел бы всю ночь напролет. Я знаю, где следующая пещера, и будь я один, я уже был бы там.

Но у Хар-лоу маленькие ножки и продвигается вперед она маленькими шагами. Она очень быстро устает. Она не в состоянии идти в ногу со мной, поэтому я должен замедляться и ждать ее.

Она не жалуется, но я вижу, как она измотана. Ее странное пятнистое личико такое бледное, а маленькие пальчики в моей руке на ощупь как сосульки. Ее шаги медленнее, чем обычно, и ее зубы подчас стучат от холода.

Моей женщине нужен отдых. Грохочущие звуки в моей груди это подтверждают, и я переполнен уже вовсю разбушевавшимся собственническим инстинктом. Я нахожу небольшое углубление в скалах, где можно укрыться от ветров, и веду ее туда.

— Спать, — это одно из слов, которому я у нее научился. — Хар-лоу Рух спать.

Я указываю на покрытую снегом землю.

Она потирает свое усталое лицо.

— Здес?

Такого слова я не знаю, но что-то мне подсказывает, что она спрашивает, где ее пещера. Я показываю на землю. Это то место, где мы переночуем.

Слегка сморщив лоб, она шмыгает носом. А потом она кивает головой.

Она выглядит такой грустной. При ее виде я, переполнившись отчаянием, прикасаюсь к ее щеке.

— Хар-лоу… огонь?

— Огонсечас? Ноничегонет… — она пристально оглядывает заснеженные насыпи и еще раз шмыгает носом.

Мне так стыдно, и я прижимаю ее маленькое личико к себе. Я плохо о ней забочусь.

— Всенрмльно, — говорит она мне и легонько похлопывает меня по щеке. — Йапростоустала.

Она замедленными движениями отвязывает свои снегоступы и пинает их в сторону, затем подходит к скалистой стене. В воздухе немного пощипывает морозом, но я не испытываю необходимости в шкурах, как она. Сначала я подумывал о том, чтобы спрятаться наверху горного хребта и следить за скрывающимися нарушителями, но я знаю, что должен сделать.

Я снимаю плащ с ее плеч, а затем сажусь на землю. Я тяну свою Хар-лоу к себе и устраиваю у себя на коленях, раскрываю ее одежду, чтобы она своей обнаженной кожей могла прижаться к моей, и затем я укутываюсь ее плащом. Я могу своей кожей создать для нее теплый кокон, чтобы ей не пришлось соприкасаться с чем-нибудь холодным.

Она перестает дрожать и, испустив тихий вздох удовольствия, сворачивается калачиком у меня на груди.

— Спaсoбодэтка.

У меня такое чувство, что хоть что-то я сделал правильно. Я держу ее в крепких объятиях и наблюдаю за горизонтом, а мой нож рядом со мной. Я буду бодрствовать всю ночь и охранять ее.

***

Следующим утром холодный ветер разносит снежинки. Не просто какие-то снежинки, а сильный снегопад, который покрывает землю сугробами и который, не ослабевая, длится многие месяцы.

И снова я должен поменять свои планы. Тут неподалеку есть пещера, но для Хар-лоу во время самых обильных снегопадов она не будет достаточно теплой. Я уведу ее далеко, в пещеру возле соленых вод, находящийся на расстоянии многих дней ходьбы и где воды никогда полностью не покрываются льдом. Я ухожу туда, когда снежные бури слишком жестоки даже для меня. Это может стать отличным местом, куда забрать мою Хар-лоу, если она сможет выдержать путешествие.

Пока мы идем, я охочусь на мелкую дичь, чтобы накормить нас, и к тому времени, когда оба солнца высоко в небе, уже можно разглядеть нашу следующую пещеру. Я разведываю обстановку внутри нее, чтобы убедиться, что, пока меня не было, ни один из мэтлаксов не сделал ее своим домом, после чего завожу внутрь свою женщину.

Хар-лоу окидывает пещеру сомнительным взглядом.

— Онамаленкая, — говорит она. — Меншечемпоследнайа.

Я беру ее ладони в свои руки и встаю перед ней на колени. Она выглядит ужасно уставшей, но как мне объяснить ей, что я вынужден просить ее продолжать идти? Сильно расстроившись, я думаю, после чего пытаюсь слепить вместе те несколько скудных слов, которые знаю.

— Хар-лоу, Рух… нет, — я указываю на пещеру. — Спать да. Огонь да. Хар-лоу, Рух нет.

Она наклоняет голову, переваривая мои попытки общения.

— Миостайомсйаздесапотомуходим? — она делает жест пальцами «ходить». — Харлоу Рух уходят?

Почувствовав облегчение, я киваю головой.

На ее лице появляется широкая улыбка.

— Тытолкопосмотри, дэтка. Мы совсемскоро сможемразговариват, — она наклоняется вперед и чмокает меня в губы. — Оченгоржустобои.

Часть 4

ХАРЛОУ

Я очень даже рада, что эта пещера является временным жильем, потому что она еще хуже предыдущей.

Хотелось бы сказать, что предыдущая была не намного лучше, но в этой едва хватает места, чтобы развернуться. Пожалуй, по одну сторону мы можем развести совсем крошечный костерок, да втиснуться самим, улегшись друг на друге, и на этом все. Но тут можно укрыться от ветров, поэтому я не жалуюсь, тем более что Рух на пару минут выходит наружу и возвращается, принося с собой немало кусков навоза, чтобы развести для меня огонь. Он знает, что мне холодно и я устала, а еще подозреваю, что был бы он один, то не стал бы здесь останавливаться.

Он готовит для меня костер, и я протягиваю ему свой металл для высечения искр, раз он хочет научиться это делать самостоятельно.

— Ну и куда мы направимся завтра? — спрашиваю я его. — Куда Харлоу и Рух идут?

Рух сосредотачивает свое внимание на костре, и как только у него получается крошечный уголек, он начинает понемногу в него подбрасывать ветки, при этом обдумывая мои слова.

— Во-ды, — говорит он через мгновение. А потом он жестом показывает на горизонт и вокруг нас. — Воды.

— Большие воды? Вроде озера? — я рисую в грязи на полу, надеясь, что будет похоже на водоем. — Маленькие воды?

Он трясет головой и пальцем удлиняет линию водного пространства на рисунке.

— Воды, — он снова показывает на горизонт. — Воды.

После этого он дотрагивается до своего языка, как если бы мог ощутить ее вкус и корчит лицо.

Это… не питьевая вода? И тут меня осеняет.

— Мы что, идем к океану?

Пантомимой я имитирую хлынувшие вперед, грохочущие волны. Скорее всего, я выгляжу как идиотка, издавая эти свистящие звуки, однако Рух с огромным энтузиазмом кивает головой.

Вот же срань господня! Я аж загораюсь желанием увидеть океан. Мне прямо не терпится. От радости я хлопаю в ладоши.

— Прям жду не дождусь.

Рух улыбается мне в ответ, выглядя умиротворенным впервые с тех пор, как мы видели того другого охотника. Он хочет сделать меня счастливой. Бедняжка. Он изо всех сил пытается, правда это не просто, и хотя я не понимаю всего, что он делает, одно ясно точно: я для него самое главное.

Так что я жестом показываю на костер.

— Сходишь, принесешь еще топливо?

***

Мы подготавливаем пещеру, чтобы этой ночью было уютно. Я ложусь вздремнуть, пока Рух охотится, и когда он возвращается, у меня вновь горит огонь, под рукой имеется большой запас кусков топлива на случай, если погода ночью ухудшится, а еще он принес дичь. Мне придется есть это мясо сырым, но я слишком устала, чтобы быть разборчивой.

Мое тело напевает и крайне возбуждено, напоминая мне, что мы до сих пор не поддались всей этой «резонанс-штуке». Я всеми силами стараюсь это игнорировать, правда, чувствую себя так, будто напилась сладкого лимонада перед тем, как ложиться спать. Я могу перевести дух, но совсем не могу расслабиться. Что-то постоянно сводит меня с ума, неестественно и совсем по чуть-чуть, поэтому я нервничаю и мне не по себе.

Чтобы отвлечься, я решаю осуществить над Рухом один замысел.

Я окидываю взглядом его спутанные, высохшие волосы. Они выглядят еще более свалявшимися, чем то гнездо, что было до этого. В задней части пещеры валяются миниатюрные, дочиста обглоданные белые реберные косточки от давней добычи, и всю вторую половину дня я дурачилась с ними. В итоге я додумываюсь связать их вместе сухожилиями из запасов, которые Рух носит с собой в своей вместительной сумке, и использую еще одну кость, приложив ее поперек, чтобы сделать ручку для моей допотопной расчески. Она умещается в моей ладони просто идеально, и я использую ее, чтобы расчесать свои запутанные волосы. Я остаюсь довольна достигнутым результатом. После того, как мы заканчиваем есть, я мило улыбаюсь Руху и похлопываю по полу напротив себя.

— Иди сюда, детка.

Тут я вдруг ловлю себя на том, что все чаще называю его «деткой». Хотя формально мы не «спарены», похоже, что мы уже на стадии «прочной парочки». Я уже почти готова сделать следующий шаг. Почти.

Каждый мускул в моем теле сводит судорогой от одной только мысли об этом, напоминая мне, что оно более готово, нежели мой рассудок.

Рух опускается на пол напротив, глядя на меня полными любопытства глазами. Я бросаю взгляд между его ног (ведь этот парень всегда голый. Ну, разумеется, глаза сразу бросаются именно туда), а у него там уже кое-что тверденькое пригодно для работы. Это, конечно же, стимулирует мою вошь, а это, в свою очередь, стимулирует его вошь, из чего следует, что ожидается та еще ночка, полная похотливых ласк. Но я слишком устала, чтобы даже думать о сексе, поэтому моему телу придется подождать.

— Я причешу твои волосы, — заявляю я Руху. Я провожу расческой сквозь свои распутанные от клубков волосы, демонстрируя, что я имею в виду, а после этого жестом показываю на его волосы.

Он настороженно зыркает на меня, а затем протягивает руку к расческе.

— Я сама займусь этим, — говорю я ему. Правда в том, что я хочу сама это сделать. Обожаю саму мысль о том, чтобы расчесывать его волосы, пока они не засияют и не заструятся мягким шелковым водопадом. Я хочу быть той единственной, кто заботится о нем, как бы странно это не звучало. Поэтому я складываю у себя на коленях свой плащ в своего рода подушку и указываю, что он должен опустить туда голову.

От проявленного интереса у него начинают блестеть глаза, и уже совершенно очевидно его нетерпение. Однако, вместо того, чтобы лечь на спину, он оказывается на животе и, раздвинув мои ноги, стремиться пальцами раскрыть мою киску.

Выражая протест, я испускаю визг и сжимаю вместе свои бедра.

— Пока этого нельзя! Нельзя! — моя вошь жужжит, и я слышу наш объединенный резонанс, который вторит друг другу и откликается, словно рой саранчи. — Этой ночью расчесывание волос, ладно?

Рух усаживается, хмуро глядя на меня, как будто я лишила его некого поистине чрезвычайного удовольствия.

— Ты сможешь залезть мне под юбку, скажем, завтра, когда я буду не такой уставшей.

Зашибись, теперь я упускаю возможность орального секса ради того, чтобы причесать волосы мужчины? Должно быть, я переутомилась. Или окончательно чокнулась. Что-то типа того.

В конечном счете, я заставляю его опустить голову, а он, глядя на меня снизу вверх, устраивается у меня на коленях поудобнее. Рога — это что-то вроде проблемы, над которой придется поработать, но я постараюсь. Его волосы настолько запутались, что я беру их небольшими частями и расчесываю, начиная от кончиков и в обратном направлении, постепенно поднимаюсь вверх. Ближе к коже головы — это один сплошной спутанный клубок, и мне приходится быть осторожной, насколько это вообще возможно, однако времени, затраченного на это дело, может потребоваться довольно много. Хотя Рух, кажется, ничего не имеет против этого. Он лежит, развалившись, у меня на коленях, и хотя его глаза превратились в узкие щели, у меня все равно складывается впечатление, что он наблюдает за моими движениями, когда я один за другим аккуратно распутываю бесконечное количество запутанных клубков.

Спустя довольно долгий промежуток времени, что мне кажется несколькими часами, я располагаю длинным, блестящим, свободным от клубков локоном его волос. Они мягкие, роскошно черные и весьма красивые, на которые приятно смотреть. Эти волосы вызывают у меня зависть — мои собственные тоненькие красновато-оранжевые волосы совсем не такие, тут даже сравнивать нечего.

— Когда все сделаем, ты станешь весьма красивым дьяволом, не так ли?

Рух одаривает меня грешной улыбкой. Он берет меня за руку и вместо того, чтобы сжать ее, как он всегда это делает, он притягивает ее к своим губам и прикусывает зубами мясистый холмик под моим большим пальцем. Это посылает через меня быстрые потоки желания.

— Шалун, — поддразниваю я его, затаив дыхание.

Завтра этому парню предстоит научиться, как целоваться… помимо прочего. Мне вспоминается минет, который я вчера ему сделала. Возможно, что у меня с моим личным Тарзаном все развивается слишком быстро. Этот мужчина может даже не знать, что такое резонанс, а я, и глазом не моргнув, опускаюсь на колени и ловлю его член.

— Боже, Харлоу. Самое время взять себя в руки.

— Хар-лоу, Рух, — произносит он сексуально. Мда, догадываюсь я, о чем он думает. Он снова прикусывает мою ладонь.

Я вытаскиваю свою руку из его хватки.

— Сначала, бесстыдник, я должна закончить распутывать твою шевелюру.

***

Вот только мне так и не удалось это сделать. Я засыпаю где-то посреди моей долгой, очень сложной задачи, и лишь смутно помню, как Рух вынимает из моей руки расческу и укутывает меня шкурами.

Тем не менее, когда я просыпаюсь утром, меня приветствует неожиданный сюрприз. Над вновь разведенным костром, шипя капающим на угли жиром, жариться свежее мясо, а мужчина, переворачивающий сейчас это мясо, чертовски великолепен и умопомрачительно красив.

Застыв и не веря своим глазам, я в полном шоке пялюсь на Руха, который перевоплотился в совсем другого мужчину. Пока я спала, он закончил расческой расчесывать свои волосы. На его голове больше нет буйно-лохматой дикости, его волосы гладким водопадом падают вниз по его спине, делая двойные гребни его рогов намного более вызывающими, поскольку они выгибаются дугой от его лба. Он очень похож на одного из племени Вэктала, и меня сразу же накрывает новое ощущение «дежа вю». Но на самом деле Рух не так уж и похож на кого-то, кого я помню. От него по-прежнему веет дикостью, поскольку, сидя на корточках возле костра, он абсолютно голый.

Любуясь этим зрелищем, я облизываю губы. Оно очень даже неплохое и красивое для девушки, которая, проснувшись утром, имеет удовольствие это лицезреть. Лежа под покрывалом, я потягиваюсь, чувствуя себя совершенно замечательно. Совершенно… взволнованной из-за того, что готовит нам будущее.

Потому что, есть ли вообще у нас с этим мужчиной какое-либо будущее? Только мы с ним, вдвоем, против всего остального мира?

Меня… это вроде устраивает. Очень, очень даже устраивает.

РУХ

Путешествие, когда рядом идет Хар-лоу, очень отличается от моих путешествий в одиночку. Мне, конечно же, приходиться идти более медленным темпом. Я не могу уходить и охотиться всякий раз, когда пожелаю. Я должен постоянно помнить о характере окружающей местности и существах, которые обязательно нападут, или местах, которые могут представлять угрозу для ее хрупких лодыжек.

Но… я им наслаждаюсь. Каждое мгновение бодрствования является огромным счастьем. Каждую ночь я притягиваю ее к себе и даю ей своим мягким телом крепко прижаться к моему более крупному. Каждый день преисполнен чувством огромного восторга, и рядом есть кто-то, с кем его разделить.

Я даже вообразить себе не могу возвращение к моей прежней жизни, где нет ее. Она — мое все. Постепенно я ловлю себя на том, что мне удается приспособиться угождать ей. Если она отдает предпочтение в мясе, я стремлюсь его отыскать. Я приканчиваю свою дичь с большой осторожностью, зная, что Хар-лоу захочет сохранить шкуры или мочевые пузыри для готовки. Я постоянно ношу с собой свою сумку и обеспечиваю тем, чтобы у нас было достаточно топлива для ночного костра.

Я абсолютно всегда слежу за тем, чтобы она была в тепле и безопасности.

После целого дня ходьбы пешком мы ужинаем, устроившись у костра, и она проводит штуковиной, которую называет «расческой», по моим волосам. Ей нравится их расчесывать и, когда она прикасается ко мне, то издает тихие урчащие в горле звуки. А что касается меня? Я лишь желаю быть рядом с ней. Ее маленькое личико — последнее, что я вижу перед тем, как заснуть, и первое, что я ищу, когда просыпаюсь.

Иногда то, что она здесь, рядом со мной, по-прежнему кажется мне сном, и, боясь проснуться, я прижимаю ее к себе еще крепче. Боюсь, что проснусь и снова окажусь совершенно одиноким.

По мере того, как мы идем, окружающий нас мир меняется. Поверхность земли становится более плоской, а сугробы все менее глубокими. Я начинаю ощущать в воздухе запах соли больших вод, хотя понятия не имею, заметила ли это Хар-лоу. Деревья меняются, становясь колосовидными и более высокими, а стада двисти, которые в горах в изобилии, сводятся к немногочисленным одиночкам. Здесь теплее, и даже Хар-лоу, кажется, дрожит все меньше. Я рад этому.

Я прилагаю все усилия, однако до моей пещеры этим вечером мы не добираемся. Шаги Хар-лоу все больше замедляются, а когда мы останавливаемся на отдых, от усталости она валиться на землю, и поэтому я решаю сделать здесь привал на эту ночь. Мы можем добраться туда следующим утром. Мы заползаем в шкуры, и я тут же протягиваю руку к ее маленьким складкам, ожидая обнаружить ее уже влажной и полной желания.

Вместо этого Хар-лоу отталкивает мою руку.

— Нет. Плохосебячувствую.

Я хмурю брови. Она устала? Ее лицо кажется напряженным, а обычно она приветствует мои прикосновения, и не важно, насколько она устала. Вместо этого она от меня отодвигается, ровно настолько, чтобы наша кожа не соприкасалась, и, свернувшись в своих шкурах калачиком, пытается уснуть.

Я чувствую себя… странно. Не могу подобрать слово. Все, что я знаю, так это то, что все это кажется… неправильным, и это делает меня несчастным. Я перебираюсь к костру и сажусь там, присматривая за ним в течение нескольких часов и наблюдая за ней, как она урывками дремлет. Она кажется такой же беспокойной, как и я. Моя грудь пульсирует и напевает, настолько громко, что кажется, будто она подобно землетрясению сотрясает мои внутренности.

Что-то не в порядке. Но что именно?

Следя за костром, я уже начинаю клевать носом, когда Хар-лоу начинает кричать. Это звук боли и тяжелых утрат, и я тут же вскакиваю на ноги, ужасно испугавшись за нее. Я не уследил? Что-то укусило ее? Она что, ранена?

Но когда я притягиваю ее к себе, ее веки трепещут, словно она потерялась во сне, а ее грудь дико поднимается и опускается в том же самом бешеном ритме, что и моя собственная.

— Нет, — издает она слабым голосом. Хар-лоу не смотрит на меня. Вместо этого она трясет головой, словно спорит с невидимым человеком. — Тыговорилонаневернется!

— Хар-лоу, — я похлопываю ее по щеке, потом провожу по ней пальцами. Что ж происходит?

ХАРЛОУ

Она вернулась.

Я знаю, что опухоль вернулась, потому что имеются все симптомы. Я сажусь и осматриваю лагерь, но все размыто и у меня двоится в глазах. Два костра, два Руха, два дерева, когда должно быть всего лишь по одному. Никаких красок; мир состоит из черного и белого. Это еще один признак. Голова у меня трещит, и все мое тело вибрирует.

Все точно так же, как было раньше.

Она не исчезла. Компьютер корабля солгал мне. Мой кхай не уничтожил опухоль мозга. Она пребывала в дремлющем состоянии, выжидая, когда моя защита ослабеет. Я поднимаю руку перед своим лицом. Та дрожит. Я осознаю — это еще один симптом опухоли, оказывающий давление на мой мозг.

— Нет, — кричу я, сжимая свою руку в кулак, пытаясь заставить ее перестать дрожать. — Ты говорил, она не вернется! Ты говорил, что опухоль уничтожена! Что ее там больше нет!

— Харлоу, — компьютер упрекает меня. — Существуют определенные правила, а ты их не соблюдаешь. Ты очень многое требуешь от своего кхай, но взамен ему ты не даешь ничего. Чего ты ожидала?

— Что ему нужно?

— Харлоу.

— Что?

— Харлоу, — голос компьютера окружает меня повсюду. Он в моей голове, рядом с опухолью, которая полна решимости убить меня. — Харлоу. Харлоу…

Испустив отчаянный крик, я резко просыпаюсь, словно мне плеснули водой в лицо. Пытаюсь заставить глаза сфокусироваться на лице — одном, четко очерченном лице — которое находится в считанных дюймах от моего. Нет никакой размытости. Никакого двоения в глазах. Я похлопываю языком по своему нёбу. Никакого приступа. А тряска, которую я ощущаю? Это — моя вошь, напоминающая мне, чтобы я спарилась с Рухом. Она вибрирует настолько сильно, что такое ощущение, будто внутри моей груди, как в ловушке, заперта моторная лодка.

У меня выворачивает живот, и я вырываюсь из рук Руха за секунду до того, как меня рвет.

«Это был всего лишь ночной кошмар», — убеждаю себя в то время, пока, закашливаясь, выблевываю ужин в снег перед собой. У меня всего лишь разыгралось подсознание. Интенсивные вибрации моей воши напугали мой погруженный в сон рассудок и ввели в заблуждение, что это припадок.

Вообще-то, я сама себя напугала.

Откинувшись назад, я сажусь на пятки и вытираю рукой со лба пот. После того, как меня вырвало, мне не особо полегчало. Отчего-то я чувствую себя еще хуже, если честно. Что-то мне не верится, что это был просто кошмар. Может быть, это что-то вроде предупреждения. Я избегаю резонанс с Рухом, потому что не хочу забеременеть. Неужели мое подсознание дает мне понять, что я должна принять меры и выполнить то, что требует мой кхай? За исключением того, чтобы страдать еще больше, понятия не имею, что произойдет, если буду и дальше продолжать игнорировать реальность. Кожа у меня уже настолько сверхчувствительна, что почти… неприятно прикасаться к Руху. Такое ощущение, что просто не перенесу этого.

И мой бедный Тарзан. Он ничего не понимает. Я оглядываюсь и смотрю на него, и меня пронзает чувство вины. Все, что нам нужно, так это кое-где всласть поваляться, одурманившись до чертиков, чтобы мы могли — я могла — потерять всякий контроль.

Рух подходит ко мне и убирает волосы с моего лица.

— Хар-лоу?

— Со мной все в порядке, — говорю я ему, пытаясь улыбнуться. — Серьезно.

Рух лезет в свою сумку и достает оттуда веточку со свернувшимися листьями. Я срывала их с кустов, пока мы шли, признав в нем растение из тех, что росли возле пещер. Из него получается очень хороший чай, а еще он оказывает успокаивающее действие на желудок. И, судя по всему, Руху тоже об этом известно. Я беру у него эти листья и, размышляя, пережевываю их.

Может быть, когда мы доберемся до нашей конечной цели, где-то там можно будет разыскать чего-нибудь спиртосодержащее. Или, может, мне стоит просто собраться с духом и наброситься на этого мужчину. Не то, чтобы с ним что-то не так физически. Он красив, он чистый, к тому же волосы у него больше не спутанный ужас. Он до глубины души мне предан, и совершенно очевидно, что в его глазах я — чудо из чудес.

Я просто… очень испугалась самой мысли о том, чтобы стать матерью. Мать, выживающая в дикой местности, да еще когда рядом со мной нет никого, кроме Руха. Мда, это именно та часть, которая пугает меня.

Пока я жую горькие листья, Рух берет мой плащ и, суетясь вокруг, укутывает его вокруг моих плеч. Он приводит меня обратно к тому месту, которое я провозгласила своей постелью, и я ложусь и притворяюсь, что заснула. Может, я и не хочу стать матерью, но разве у меня есть какой-то другой выбор?

РУХ

Ну вот, мы пришли.

Разволновавшись, я беру свою уставшую женщину за руку и веду ее вперед. Я хочу, чтобы она полюбила наш новый дом, куда я привел ее жить. Тут безопасно. Те, плохие, очень редко приходят к соленым водам. И потому что они так далеко отсюда, эти воды подходят нам просто отлично. Здесь неподалеку несколько больших пещер, и у меня на заметке есть одна, которая идеально подойдет для моей хрупкой женщины.

Я прикасаюсь к ее щеке, и она улыбается мне, хотя ее лицо все еще отражает беспокойство. Что бы там прошлой ночью ни случилось, пока она спала, сегодня это несколько потушило в ней ее внутреннюю искру. Ведет она себя очень тихо и менее общительна, чем обычно. Обычно я слушаю ее болтовню и стараюсь запоминать слова, но сегодня Хар-лоу молчит, и я обнаруживаю, что скучаю по нашим забавам. Я скучаю по жизнерадостному и веселому звучанию ее голоса.

Я хочу, чтобы все снова стало как раньше, но я не знаю, как попросить. Это бесконечно меня расстраивает.

Я указываю на скалы вдали. Перед нами долина, срезающая путь прямо к этим горам. Одна сторона испещрена многочисленными пещерами, огражденными высокими стенами от наиболее жестоких из ветров. В нескольких минутах ходьбы находятся бескрайние соленые воды, которые все дни напролет подкатывают и рябят на солнце. Здесь полно всякой еды. Большую часть этих вод пить нельзя, но есть ручьи, которые очень вкусные и чистые. Пещеры здесь больше.

Пещеры здесь безопасные.

Мне хочется, чтобы Хар-лоу была довольна. Так что я указываю на скалы, подыскивая в моей маленькой коллекции слов, обозначающее «дом».

— Сюда, — подбираю я. Вот это я знаю.

Хар-лоу хмурит свой плоский лоб.

— Сюда? К-куда? — она прикладывает ладонь ко лбу и пытается вглядеться в даль. — Куда?

Она выглядит очень взволнованной, так что я беру ее за руку и веду вперед. Мне хочется, чтобы она увидела пещеры и была впечатлена ими. Мне хочется угодить моей… моей паре. В моих мыслях прорываются воспоминания. Я вспоминаю слово «пара», и что оно означает. Оно означает, что она принадлежит мне, а я принадлежу ей. Хар-лоу — моя пара. Вместе мы станем семьей. И мне ведь знакома — я вспомнил — та самая песня, которая исходит из моей груди, так же как и у нее. Эта песня заявляет, что мы — пара.

Я поворачиваюсь к Хар-лоу и прижимаю ее ладонь к своей груди. У меня на этом месте наросты, покрывающие и защищающие самые уязвимые части моего тела, а у нее — исключительно мягкость. Я кладу свою руку на ее ладонь, что касается моей груди, затем другую ладонь к ее груди.

— Пара. Да?

Глаза Хар-лоу расширяются.

— Прямоздес? — она указывает на землю перед собой и повторяет. — Здесь?

Сейчас я совсем запутался.

— Хар-лоу пара Руха. Хар-лоу — пара. Рух пара Хар-лоу.

В ее глазах проявляется понимание.

— Ооо! Понимаеш «пара»?

— Пара, — повторяю я ей счастливо. В душе я пою от радости. Пара — это самая замечательная вещь на свете. Это означает, что я никогда больше не буду одинок.

— Пара, — с робким выражением лица она соглашается. — Вголове всееще неукладывается, — но в то же время она улыбается широкой и солнечной улыбкой. — Покажи это место.

Я веду ее вперед. Это всего лишь короткая прогулка по долине, и снежный покров здесь настолько тонкий, что снегоступы нам больше не нужны. Я перебрасываю их через плечо и несу и свои, и ее, чтобы Хар-лоу могла свободно все разведывать. Мне хочется, чтобы она здесь была довольна и счастлива. Мне хочется, чтобы она наслаждалась этим новым местом, куда я ее привел. Здесь столько всего, что хочется показать ей — где будем пить, где будем спать, дичь, которая ползает вдоль побережья, ракушки, которые лежат прямо в воде, полные вкуснейшей пищи, а еще ледяные острова в этих соленых водах, проплывающие мимо. Здесь абсолютно новый мир, очень отличающийся от заснеженных гор, которые мы недавно покинули. Много времени прошло с тех пор, как я здесь был, но мне хочется все это ей показать. Поделиться с ней своим миром.

И еще мне хочется показать ей могилу моего отца.

ХАРЛОУ

Слышится отдаленный слабый рев, и мне требуется всего пару минут, чтобы осознать, что это побережье. Рух привел меня к океану. Меня охватывает волшебное ощущение чуда. Я никогда не жила на берегу океана. Здесь теплее, ветра менее резкие, к тому же снег не такой глубокий, и это облегчает передвижение.

Пока мы идем, Рух держит меня за руку, и совершенно очевидно, что он чем-то очень обеспокоен. Может, он хочет, чтобы я была довольна этим местом? В данный момент я куда больше рада тому, что нам не придется снова путешествовать. Я готова пустить корни и обосноваться на одном месте. Понятия не имею, почему Рух, увидев другого охотника, почувствовал необходимость уйти, но я с ним согласна. Моя вошь вибрирует в моей груди, соглашаясь со мной. Это вызывает у меня странную боль, словно напоминая мне, что следует в ближайшее время сделать.

Да, знаю я, глупая вошь! Это не то, о чем я могу забыть, когда эта штука начинает пищать, словно будильник, всякий раз, стоит только ему оказаться рядом. В то время как Рух ведет меня вперед, я тру свою грудь.

Плавные склоны холмов изгибаются в глубокую долину, и я замечаю вход в пещеру, расположенный в скале.

— Сюда, — еще раз повторяет Рух и сжимает мою руку.

Должна признать, что пещера выглядит многообещающей. Вход аккуратный, большой и выше, чем мы с Рухом вместе взятые. Похоже, что в ней сразу за входом есть нечто вроде поворота, что так же хорошо — это означает, что в пещере не будет свистеть ветер ночи напролет и морозить мою жалкую человеческую задницу. Рух движениями предлагает мне ждать снаружи, тогда как сам входит с ножом в руке, чтобы удостовериться, что внутри нет никакой живности. Мгновение спустя я уже слышу шум драки, а потом появляется Рух, и с его руки свисает пара жирных пернатых зверей. Из его руки торчат несколько воткнувшихся игл, но выглядит он весьма довольным.

— По-моему, мы захватили их дом, да? — я улыбаюсь ему. Любитель животных внутри меня должен был бы быть расстроенным из-за того, что мы напали на их пещеру и забрали ее себе, однако жизнь на Не-Хоте научила меня, что здесь все очень просто: убей-или-будь-убитым.

К тому же, из пернатых зверей можно приготовить очень вкусный обед.

Проявляя осторожность, я следую за Рухом в пещеру. Там не так много естественного света, зато потолок пещеры высокий, так что, по крайней мере, мы можем поддерживать нормальный огонь и не задохнуться дымом. В пещере есть прекрасная большая комната с внутренними отделками и несколько укромных уголков, которые мы можем использовать как хранилище. Есть отличное место для костра и ниша, которая станет отличным местом для сна. Это самая лучшая пещера, которую я до сих пор видела, и это делает меня счастливой.

— Мне нравится, — говорю я Руху восхищенно, хотя вряд ли он понимает меня. Смысл он наверняка ухватит по тону моего голоса.

Он улыбается мне и жестом указывает на пол, указывая, что остаемся жить здесь.

— Да, она станет нашим домом, — соглашаюсь я. В этом месте требуется хорошая уборка и кое-что изготовить, но потенциал потрясающий. Я не могу перестать улыбаться. Дом, после столь долгого времени. Я уже люблю его. Будучи решительно настроенной, я следую за ним, пока он показывает мне расположенный рядом ручей пресной воды, который поступает откуда-то из глубин этой горы и стекает вниз по скале. Он приводит меня на побережье, и я мысленно сравниваю различия. Волны гораздо крупнее, чем легкие прибои, которые я помню у себя на родине, и каждая из них с силой разбивается о песчаный берег. Сам песок темного, блестяще-зеленого цвета, а у воды цвет зеленоватый, вместо Карибского синего. Но это же берег, и это мне знакомо. И он заставляет меня чувствовать себя как в отпуске на Земле, а не окончательно застрявшей на чужой планете.

Так и было, до тех пор, пока я не замечаю песчаных скорпионов.

Они ползают по берегу, такие странные, похожие на типаж Гигера* — нечто среднее между пауком и скорпионом. Эти многоножки стремительно носятся по песку вдоль берега, и все указывает, что это на вид колючие ракообразные, покрытые шипами. Когда волна затопляет берег, эти «ножки» закапываются в песок, резко опускаясь вниз. Когда волна откатывается назад, они отцепляются от взморья и несутся, продолжая свой путь, а щупальце (или жало) покачивается над их головой.

*Прим.: Ханс (Ганс) Ру́дольф «Рюди» Ги́гер — швейцарский художник, представитель фантастического реализма, наиболее известный своей дизайнерской работой для фильма «Чужой». Работы Гигера выполнены в жанре фантастического реализма.

Это без сомнения самые отвратительные существа, которые я до сих пор видела. Я строю гримасу ужаса и указываю на них Руху.

— Смотри! Ну и гадость!

Он окидывает меня удивленной улыбкой, а потом бежит как ошпаренный по песку. Когда он вонзает свой нож в самый центр одного из них, я корчу лицо, так как меня от этого тошнит. Чертов языковой барьер. Рух, должно быть, увидел это и подумал, что я захотела пообедать. Фуууу! Похоже, у меня на ужин крабовые ножки. Когда Рух поднимает существо, то его лапки дико дергаются.

Рух собирается съесть эти крабовые ножки. Ни при каких условиях я не позволю, чтобы мой рот оказался даже вблизи этой твари, приготовленной или нет.

Поднимается соленый ветерок, и я пристально разглядываю этот берег. Вообще-то, теперь, рассмотрев все более обстоятельно, скажу, что здесь, на этом побережье, Землю напоминает не так уж многое, за исключением воды с песком. Волны более бурные, а вдали я вижу силуэты плавающих в воде зеленых айсбергов. На далеком леднике двигаются темные фигуры, а здесь, на берегу, недалеко отсюда, нечто, похожее на страусов, ныряют головой в воду, что-то вылавливая в волнах. Как только я всматриваюсь в воду, вижу, что на поверхности воды мельком появляются и снова исчезают трясущиеся морды.

Ну да ладно. Все равно мне совсем не хотелось плавать. Мне всего лишь хочется уютный домик, а именно этот и подойдет. Когда Рух возвращается ко мне, я ему обнадеживающе улыбаюсь.

— Мне здесь нравиться, здоровяк.

— Есть? — спрашивает он, протягивая мне длинноногого песчаного скорпиона.

С трудом сглатывая, я мотаю головой.

— Позже, — намного, намного позже. Мне бы хотелось, чтобы у меня был листок бумаги, чтобы писать, потому что мне кажется, что нужно составить список всего, что мы должны сделать, чтобы превратить это место в дом. Одеяла, копья, здоровенный стог навозного топлива, а еще посадить немного тех розовых картофеле-подобных деревьев, которые росли возле старых племенных пещер, если нам удастся отыскать их… Я смотрю вдаль, мысленно систематизируя перечень дел. Даже мысли обо всем том, что необходимо проделать, уже выматывают, потому что единственные, кому тут работать, — это мы с Рухом.

Стоя рядом со мной, Рух кладет дичь в свою сумку, вкладывает нож в ножны, а затем берет меня за руку. Улыбка сходит с его лица, и он протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки.

Ооо!

— Что случилось?

Он смотрит на океан, а на шее у него сильно пульсируют жилы. Меня охватывает беспокойство. Потянувшись к нему, я беру его за руку и сжимаю ее. То есть, я бы это сделала, не будь у него этих странных наростов, пролегающих вдоль его кожи. Но он все понял и протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, и на его лице снова появляется слабая улыбка.

— Вбшан место.

Я наклоняю голову и мысленно прокручиваю инопланетный язык, подыскивая соответствие.

— Мне незнакомо это слово.

— Сюда, — Рух показывает на песок, затем на отдаленные скалы. Когда я легонько трясу его руку, выражая свое замешательство, он тянет мою руку к своей щеке и поглаживает моими костяшками пальцев кожу. Тогда, печально вздохнув, он идет, потянув меня за собой.

Я подчиняюсь, но должна признать, что проявляю осторожность. Что на этот раз? Даже представить себе не могу, что он хочет мне показать. Мы идем дальше по побережью, и кажется, что Рух совершенно точно знает, куда именно мы направляемся. Он ведь уже показал мне пещеру, в которой мы остаемся жить…, неужели есть еще кто-то — или что-то — недалеко от этого места?

Однако я не готова к тому, что он мне показывает. Мы находим еще одну пещеру, и Рух крепко держит меня за руку, когда мы нагибаемся и входим внутрь. Эта пещера расположена достаточно далеко от той, другой, и она совсем маленькая. Но я понимаю что это, в тот же миг, когда моему взору предстает насыпь камней, сложенных в овал, а сверху на скалистом выступе висит ожерелье из бусин.

Это — могила.

Рух опускается возле нее на колени, крепко держа меня за руку, словно боится расставания. Через мгновение он оглядывается на меня.

— Вбшан место.

— Вбшан — твой отец? — спрашиваю я. Должно быть, это он и есть. За все время, что знаю Руха, я получила от него пару подсказок о том, что он жил со своим отцом, но потом его отец умер. Ну и, конечно же, не может же этот дикарь взяться на пустом месте.

Я смотрю вниз на могилу. Я даже не возражаю против сокрушительной хватки, которой Рух сжимает мою руку. Он нуждается в успокоении, а если и существует хоть что-то, что в моих силах ему дать, я это сделаю. Я пытаюсь вообразить, насколько душераздирающе это, должно быть, было для него: быть одному, за исключением еще одного человека, а потом этого человека потерять? После этого похоронить его, в одиночку? Я пялюсь на могильный холм из камней, размером с ладонь. Они не принесены с побережья. Сколько же времени он их собирал, чтобы похоронить своего отца?

Как давно уже Рух живет один?

Я глажу его по руке, чрезвычайно переполненная сочувствием к моему бедному варвару.

— Ты ведь был совсем маленьким, когда умер твой отец?

Печальный взгляд, которым он окидывает меня, не излучает понимание, и я не давлю на него. Это совсем не то, о чем необходимо сейчас говорить. Исходя из его дикого внешнего облика и его ошеломительного непонимания в определенных вещах, могу предположить, что он на самом деле был довольно маленьким.

Бедный, мой Рух. Неудивительно, что он испугался, увидев другого охотника. Неудивительно, что он вырубил меня ударом по голове и утащил. Он должен был почувствовать резонанс и среагировать на притяжательный всплеск чувств. Он не знает, как справиться с необходимостью в другом человеке.

Черт, сам факт того, что он заботится обо мне, скорее всего, пугает его до смерти. Мне знакомо это чувство, однако не столь глубокое, как у него. Я была оторвана от всего, что я знала и окружало меня, кроме моей семьи, члены которой уже скончались, а здесь я наслаждалась компанией других людей.

У него столь долго никого не было.

Моя грудь резонирует, и его собственная подхватывает эту песню.

Поглаживая его руку, я прижимаюсь щекой к его плечу. Моя бедная пара. В конце концов, мы ведь пара, не так ли? Я так яростно боролась против этого, потому что боялась, а увиденное здесь полностью изменило мое отношение к жизни. Как долго Рух должен еще страдать в одиночестве? И теперь, когда у него появился кто-то вроде меня — я его отталкиваю. Я игнорировала резонанс, потому что чувствовала, что еще не готова.

Все же мне любопытно, готов ли вообще кто-нибудь по-настоящему?

В этот миг я хочу дать Руху все, что в моих силах. Хочу дать ему пару, семью, научить его сексу и всему остальному, не расставаясь ни на день. Хочу, чтобы он знал, что не одинок.

Я хочу, чтобы он знал, что кто-то любит его. Кто-то здесь ради него.

Мое сердце болит, и под внушительным мурлыканьем в моей груди, я чувствую, что это хорошо и правильно.

Сейчас настало время для нас стать одним целым.

Часть 5

РУХ

Хар-лоу молчаливая, когда мы оставляем могилу моего отца. Вид этой могилы всегда навевает на меня грусть, но сегодня существует только боль утраты, что она никогда не встречалась с ним. Я не выхожу из себя от горя, сегодня нет. Сегодня мне слишком много надо показать моей Хар-лоу. Я должен развести для нее костер в пещере и устроить постель, прежде чем стемнеет.

Больше я не могу зацикливаться на своем прошлом. Я говорю своему отцу тихое внутреннее «прощай» и забираю Хар-лоу обратно на ту часть побережья, которое мы займем, как свое. Она ничего не говорит, но я вижу, что она напряженно о чем-то думает. Я распознаю этот ее взгляд, который мне подсказывает, что она многое хочет мне сказать, и позже у нас будет урок языка, наверное.

Я прикасаюсь к ее маленькой руке. Она проголодалась? Недавно она показывала на ползуна, поэтому я предположил, что она голодна.

Хар-лоу окидывает меня рассеянной улыбкой и сжимает мою руку.

— Пустйаки. Простозадумалас.

Снова ее лицо принимает безучастное, отдаленное выражение, и это меня тревожит. Неужели что-то случилось?

Когда мы возвращаемся в нашу новую пещеру и принимаемся за дела, я очень обеспокоен. Я делаю яму для костра и разжигаю огонь, тогда как Хар-лоу на побережье находит сухую ветку и подметает пол пещеры. К тому времени, когда я ставлю жариться над огнем насаженного на вертел ползуна, чтобы его приготовить, она уже сняла свой внешний слой шкур и создала из них постель. Меня терзают душевные муки из-за того, что я заставил ее бросить остальных. Здесь, в этих местах, теплее, а ей все равно холодно? Может, я подвергаю ее страданиям?

Больше всего на свете я хочу,...

Больше всего на свете я хочу, чтобы меня не забирали у моей пары. Я люблю Руха и с ним я счастлива. Мне плевать, что приходится чистить зубы жесткой веточкой, а мои трусики изготовлены из кожи, а не шелка. Я люблю своего мужчину и не хочу с ним расставаться. Поэтому я иду в дальний конец пещеры, продвигаясь еще глубже, чем обычно я хожу. Там есть место для укрытия, которое мы с Рухом отметили еще до этого, — осколок выступающей скалы, достаточно большой, чтобы скрыть кого-то с помощью эффекта оптической иллюзии в то время, как сам наблюдатель остается на расстоянии в паре футов от него. Я пытаюсь проскользнуть на то место и морщусь всякий раз, когда острые камни обдирают мне кожу.

Но в итоге, испустив тяжелый вздох, я бросаю это дело, потому что живот у меня выпирает намного больше, нежели завеса стены может укрыть. Этот укромный уголок был бы полезным около восьми месяцев и двадцать фунтов назад. Скорчив недовольную гримасу, я выбираюсь обратно, после чего снова потираю спину. Сегодня болит сильнее, чем обычно. Скорее всего, из-за стресса.

— Эй? — зовет чей-то высокий, женский и человеческий голос. Он доносится от входа в пещеру. — Харлоу? Ты здесь?

Пойманная врасплох, от неожиданности я выпрямляюсь в полный рост, рукой защитно обхватив свой живот. Кажется, это Лиз. Я узнаю ее Оклахомский выговор. Как она меня нашла? Тогда я вспоминаю тень со стороны выступа горы. Ну, конечно. Какая же я дурочка. Должно быть, она видела, как я сюда входила.

Теперь уже нет смысла прятаться, не так ли? Проявляя осторожность, я захожу в главное помещение пещеры.

Все в порядке, это — Лиз, и выглядит она потрясающе. Она такая красивая. Не-Хот определенно пошел ей на пользу. Ее щеки румяные и розовые, а лицо у нее свежее и похорошевшее. Ее светлые волосы каскадом струятся по плечам, убранные с лица парой симпатичных косичек. На ней длинное платье, сшитое из декоративно окрашенной кожи, что делает мою собственную, собранную из лоскутов тунику попросту позорной. Пушистым мехом отделанный капюшон откинут назад и обрамляет ее плечи. Она похожа на принцессу викингов, вплоть до лука, перекинутого через плечо. И она удивленно разглядывает мою пещеру.

Я молчу, жду, когда она сама меня заметит. Чтобы оценить мою пещеру, ей достаточно пары секунд, после чего она поворачивается, и ее взгляд падает на меня.

Вместо подозрительности, которую я ожидаю, ее глаза загораются, и она, широко раскинув руки, бросается вперед, чтобы обнять меня.

— Боже мой! Это и впрямь ты! Харлоу! Нихрена ж себе, девочка. А мы-то подумали, что ты умерла!

Я обнимаю ее в ответ и почему-то начинаю плакать. Все дело отчасти из-за того, что нервничаю, отчасти из-за облегчения, отчасти из-за одиночества. До сих пор я не понимала, насколько замечательно встретить другого человека. Я люблю и обожаю Руха, но эта встреча с другой женщиной немного притупляет переживания того, что живу здесь одна.

Обнимая меня, она визжит и подпрыгивает, но, осознав, что мой живот врезается в нее, отступает назад.

— Господи ты, Боже мой! Ты только посмотри на себя! — ее глубоко потрясенный взгляд перескакивает от моего живота к моему лицу. — Ты чертовски беременна!

— Боюсь, что да, — заявляю я, вытирая немало слез. — Что ты здесь делаешь?

— Я? — шипит она в ответ. — Что ты, девочка, здесь делаешь, сучка ты этакая? Мы ведь думали, что ты умерла!

Я начинаю смеяться. Лиз невыразимо грубая, но она такая откровенная и любящая. Я соскучилась по ней. Я сжимаю ее руку.

— Это долгая история.

— Не то слово, — соглашается она и поглаживает мой раздувшийся живот. — Ты выглядишь готовой вот-вот разродиться. У меня совсем не такой.

Мгновение я пытаюсь осмыслить ее сбивающие с толку слова, а затем до меня доходит, что живот Лиз под струящейся, красочной кожаной туникой слегка округлен. Разумеется, она тоже беременна. Они с Рáхошем спарились лишь незадолго до того, как Рух похитил меня с того корабля. Такое впечатление, что я напрочь забыла все, что знала.

Могу поспорить, что в племенных пещерах сейчас много беременных девушек. Я прикусываю губу, ненавидя печальную зависть, которая зарождается во мне. Я люблю Руха и хочу остаться здесь, все же… мысль о том, чтобы снова обзавестись подружками? Подружками, которые проходят через такую же пугающую, неизведанную беременность, что и я? Это наполняет меня тоской.

— Беременность довольно тяжелая, — говорю я, улыбнувшись, и снова потираю поясницу.

Она опускает брови, как будто ей не хочется со мной согласиться. Затем она берет меня за локоть и направляет к одной из пухлых кожаных подушек, которые я сделала.

— Сюда. Почему бы тебе не присесть? Ты чертовски плохо выглядишь, девочка.

— Вот спасибо, — сухо заявляю я. Славная Лиз. Но мне и правда охота присесть, поэтому я позволяю ей себя направить к одной из мягких подушек. Схватив другую, она тянет ее поближе к себе, затем плюхается на нее.

Глаза у нее загораются.

— Ух ты, класс. Почему за весь прошедший год мне ни разу в голову не пришла мысль об этих дурацких подушках? Эта штука просто офигительная! — она принимается ерзать по ней задом. — Рáхош пытался сделать для меня гамак, но я из него вывалилась, и на этом все закончилось.

Я улыбаюсь ей.

— Так значит, у вас с Рáхошем все хорошо?

— Под словом «хорошо» ты подразумеваешь «трахаемся как кролики», и я ругаюсь всякий раз, когда он доходит до снисходительности, чтобы объяснять мне, как надо охотиться, после чего я доказываю ему, что я такая же способная и не менее опытная, чем он, просто без пары яиц? А потом примирительный секс и обнимашки? Ага, у нас все хорошо, — от одной мысли об этом она выглядит веселой и жизнерадостной. — Предполагается, что мы еще, как минимум, в двухлетнем изгнании, но все беременности протекают намного быстрее, чем предполагала Мэйлак, поэтому этой зимой, наверное, нам придется остаться дома. Последняя была холодной, как титьки снеговика, — она имитирует дрожь, а затем снова осматривает мою пещеру. — А это местечко очень даже миленькое. И погода тут гораздо мягче.

Я киваю головой.

— Здесь на побережье можно найти такие скорпионо-подобные существа, которые на вид чертовски страшные, но вкус у них, как у омаров.

Ахнув, она притворяется, что вытирает подбородок.

— У меня уже слюнки текут, я серьезно. Нам определенно нужно добраться до нескольких из них.

Расплывшись в улыбке, я подпираю руками свою ноющую поясницу.

— Конечно, я с радостью передам… — я прерываюсь, не будучи уверенной, что хочу называть Лиз имя Руха. — Эээ…

Она наклоняет голову и ждет, что я продолжу.

Я колеблюсь. Не знаю что и делать. Признаться в том, что произошло? Мне кажется, это было бы предательством по отношению к Руху. Несомненно, он ударил меня по голове и похитил, когда была нужна моя помощь, тем самым предрешив смертельный исход остальным троим, но… он просто не знал, что делал. Он вырос диким. За это я на него зла не держу, но боюсь, что другие будут.

Поэтому я улыбаюсь Лиз едва заметной улыбкой.

— Я выгляжу ужасно, да?

Она окидывает меня беспокойным взглядом, вцепившись пальцами рук в свои колени.

— Ты просто выглядишь очень уставшей. И очень беременной. Даже больше, чем я, — она приглядывается ка моему животу, а рукой тянется к собственному животу. — Я так рада, что нашла тебя, — говорит она. — Когда мы отправимся обратно, ты можешь вернуться домой и провериться у целительницы.

Я снова колеблюсь.

— Ой, да ладно, — стоном выдает Лиз. — Ну, ты-то конечно не могла сама забеременеть. Это же очевидно, что с тобой здесь живет парень. И, судя по отсутствию плазменного телевизора и дивана, подозреваю, что он — инопланетянин, я права? Кто он? — она наклоняется вперед. — Один из охотников, да? Поверить не могу, что какой-то ублюдок умыкнул тебя и никому ни слова не сказал. Абсолютно неправильно держать тебя здесь.

Я отклоняюсь назад, будучи немного встревоженной злобой, что слышалась в ее голосе.

— Он не из племени.

Она хмурится.

— Как это нет? Он что, не ша-кхай?

Вот, черт, теперь я точно загнала себя в угол.

— А я и не говорила этого.

Она снова устремляется вперед.

— Харлоу, я же тебе не враг. В чем дело? Почему ты так странно себя ведешь?

Разволновавшись, я облизываю свои пересохшие губы. В этот момент резкая боль направляется от моего бока по всему животу, и я сдерживаю себя, чтобы не вздрогнуть.

— Прошел уже год, Лиз. Мне просто нужно время, чтобы ко всему приспособиться.

У нее глаза расширяются.

— Это Стокгольмский синдром, да? Ты только не волнуйся, хорошо? Я не дам тебя ему в обиду.

— Постой, о чем это ты? Да нет, все совсем не так, — она тянется к моим рукам, но я отрываюсь от нее и поднимаюсь на ноги. У меня мучительно болит бок, и я потираю его в то время, как расхаживаю. — Я счастлива здесь. Я люблю… моего парня. Я не хочу возвращаться в племенные пещеры, понимаешь?

— Наверное, не понимаю, — говорит Лиз медленно. — Так ты сбежала? Именно это и произошло, когда ты бросила Аехако, Хэйдена и Кайру?

Бросила. Боже, похоже, я и вправду это сделала, разве нет? Ведь я была такой ошеломленной и увязшей в своих собственных проблемах, что больше никогда не возвращалась, даже чтобы похоронить тела.

— Все они умерли, Лиз. Я ничего не могла сделать.

Полнейшее безмолвие. И, вдруг:

— О чем ты говоришь, Уиллис?*

*Прим: «О чем ты говоришь, Уиллис?» (англ. Whatchoo talkin’ bout, Willis?) — популярный мем из очень старого телешоу под названием Diff'rent Strokes с Гари Колманом в главной роли. Первое известное использование этого мема было в 1978 году. Мем (англ. meme) — единица культурной информации. Мемом может считаться любая идея, символ, манера или образ действия, осознанно или неосознанно передаваемые от человека к человеку посредством речи, письма, видео, ритуалов, жестов и т. д. Фразой «О чем ты говоришь, Уиллис?» подразумевается, что кто-то доводит другого до безумия, и ему просто указывает на его глупость.

Я начинаю фыркать от смеха, услышав это изречение. Оно напоминает мне о моем доме, накрыв меня очередной волной безудержной тоски, плавно перетекающей в еще один приступ боли в моем животе. Я потираю его, пытаясь массажем унять боль.

— Не вижу ничего смешного, Лиз. Я оставила их не по своей воле, и я их не бросала, — я с трудом сглатываю. — Ненавижу себя за то, что из-за меня они поплатились жизнью. Постоянно об этом думаю.

— Э… ненавижу обламывать твои рассуждения великомученицы и все такое, но никто не умер, — ее сухой голос пронзает меня, словно нож.

Я поворачиваюсь так быстро, что у меня начинает кружиться голова.

— Что?

Брови у Лиз сведены, а на ее выразительном лице читается замешательство.

— Да, но я вот ума не приложу, с чего ты решила, что все умерли? Аехако с Хэйденом в порядке. Я имею в виду, что с Аехако все нормально, а Хэйден такой же раздраженный, как всегда, так что, думаю, что это можно охарактеризовать как «хорошо».

Даже не знаю, что думать. От облегчения мне хочется смеяться, но у меня слишком много вопросов.

— Кайра, космический корабль…

— О да, — Лиз встает на ноги, в первый раз неуклюже, и пока она двигается, я смотрю на выпуклость ее живота, выступающую под ее одеждой. — Кайра повела себя с ними как крутая. Разбила эту чертову штуковину о стену горы, а сама выбралась оттуда в спасательной капсуле. Кто бы мог подумать, что наш ушастик способен на такое, правда? — она выглядит такой гордой.

— Не понимаю.

Лиз, которая всегда рада открывшейся шансу почесать языком, пользуется возможностью, чтобы прожужжать мне все уши, рассказывая мне обо всем, что произошло после того, как Рух меня похитил. Судя по всему, мрачное происшествие того, как Кайра лихо и эффектно спаслась — весьма популярная история, рассказываемая вокруг костра, и она расписывает события, рассказывая о том, как Кайра героически в одиночку всех спасла и убила злодеев. Я восхищена ее смелостью, но больше всего я рада.

Я не стала причиной смерти трех людей. Никто из племени не ненавидит меня.

Я… могу вернуться, если мне вдруг придется. Не знаю почему, но это вселяет в меня чувство облегчения. Мне не переносима сама мысль о необходимости постоянно жить в бегах, прячась от всего мира, поскольку чувствовала я себя так, что всякий раз, как только меня увидят, они впадут в ярость и точно меня убьют. Но узнать, что там у меня все еще есть друзья? Это такое замечательное чувство.

Я медленно расхаживаю, пока Лиз заканчивает рассказ. Никто не умер. Ни один из них. Аехако с Кайрой, отказывается, тоже ждут ребенка. Видимо, после того, как я исчезла, они стали резонировать.

— А теперь, — заявляет Лиз, шагая в мою сторону. Она подталкивает меня обратно к подушкам. — Почему бы тебе не поведать мне о себе? Что с тобой случилось? Из того, что рассказал Аехако, он отправил тебя за шестами для волокуши, а ты так и не вернулась. Они сочли, что ты попалась дикому животному или что-то типа того. Ну, на мой взгляд, вполне очевидно, что кому-то ты все же попалась, — она гладит меня по животу. — Но в этой истории есть кое-какие огромные пробелы, которые не помешает заполнить, и я не уйду отсюда до тех пор, пока не получу ответы.

— Разве никто уже не ищет тебя? — спрашиваю я.

— О, я сказала Рáхошу, что мне нужно пописать. Беременным дамочкам вечно нужно писать, — она делает взмах рукой в воздух. — Он решит, что я заблудилась, и прочитает мне лекцию о том, как идти по следу и бла-бла-бла, — ее губы растягивает улыбка, полная любви и обожания. — Я дам ему чуток поговорить, ну, чтобы ему полегчало, конечно. А теперь расскажи мне о себе.

— О себе? — все эти новости, должно быть, подействовали на меня. Я чувствую слабость и головокружение, и мне трудно сосредоточиться.

— Ну да, как ты оказалась на этом побережье? Мы очень далеко от тех гор, если ты не заметила.

— А что вы тут делаете? — я не могу удержаться и не спросить.

— Народ после долгой зимы заскучал и захотел устроить охоту по-крупному. К тому же, запасы соли опустели, поэтому кто-то предложил отправиться к океану, вот мы и собрали группу охотников. Это охота за солью, — подшучивает она. — Я заявила Рáхошу, что если у меня не будет соли к моему утреннему картофельному корнеплоду, покатятся головы.

Я пытаюсь вымучить из себя смех, но ничего не получилось. Слишком много на меня навалилось.

— Так вы здесь за солью? — она осторожно ведет меня вперед. — Вы с твоей парой?

Нахмурившись, она смотрит на меня. Вдруг краем глаза я замечаю, что ее движения начинают размываться в неясные очертания.

— Харлоу? Ты в порядке? Только что ты реально побледнела.

— Просто голова закружилась, — что само по себе уже странно, учитывая, что я сижу. Но у меня кружится голова. Я покрываюсь холодным потом, и вверх по моему горлу прокрадывается тошнота.

— Не прикасайся к ней! — рычащий голос Руха прорывается сквозь мои затуманенные мысли.

Я вскидываю голову и вижу, как моя шикарная, дикая пара врывается в нашу пещеру, держа копье, нацеленное на Лиз.

— А ты, видимо, ее муженек, — говорит Лиз, как только он появляется. А потом, когда он приближается к ней, она изумленно вскрикивает. — Нихрена себе!

О чем это она? Так и хочется спросить, но я прижимаю пальцы к губам. Я чувствую себя… отвратительно. Что-то неладно. Ребенок сильно пинается, и сейчас это меня совсем не радует. Меня это очень беспокоит. На задворках моего сознания все медленно погружается во мрак.

— Не прикасайся к моей паре, — рычит Рух, направляя копье все ближе к Лиз, острием прямо под ее подбородок. — Хар-лоу, иди ко мне.

Я пытаюсь встать, но Лиз толкает меня обратно вниз.

— Ей нездоровится, болван ты этакий. Посмотри на нее! По-твоему, она выглядит здоровой?

— Со мной все хорошо, — выдыхаю я, но тьма подкрадывается ко мне все сильнее, и мне очень, очень плохо. Вдруг у меня возникает такое ощущение, словно моя голова весит миллион фунтов, и меня на подушке, на которой сижу, начинает пошатывать. Лишь поддерживающие руки Лиз удерживают меня от падения.

И вот Рух уже рядом со мной и прикасается к моему лицу. Меня знобит, и в то же время чувствую себя сильно вспотевшей, и ощущаю, как тошнота подкатывает к горлу и не отступает. Его лицо плывет перед моими затуманенными глазами, и мне он кажется таким красивым и таким обеспокоенным, что у меня слезы наворачиваются. Мне хочется его успокоить, просто мне… ужасно плохо.

— Я в порядке, — говорю ему еще раз, но его испуганное выражение лица — последнее, что я вижу, перед тем, как мир вокруг меня погружается во мрак.

РУХ

От страха у меня бешено колотится сердце, как у пернатого зверя, которого выслеживают. Хар-лоу, потеряв сознание, безвольно лежит в моих руках. Ее кожа покрыта блеском пота, словно ей жарко, но руки и щеки у нее холодные.

По моей пещере суетится еще один человек, женщина. Мне хочется прорычать ей, чтоб она убралась, вернулась обратно к плохим, но она достает кожаный мешок с водой, увлажняет кусочек шкуры и проводит им по лицу Хар-лоу. И еще она выглядит расстроенной. Она хочет помочь.

Лишь поэтому я позволяю ей остаться.

Моя Хар-лоу заболела. Прижимая ее к себе, я поглаживаю ее подбородок и шею, жду, когда она очнется. Женщина, находящаяся рядом с ней, прикладывает влажный меховой лоскут к ее щеке.

— Раньше с ней уже бывало такое? — спрашивает меня женщина.

Мне хочется прорычать ей, чтоб она убралась, но я не знаю, что надо делать, чтобы помочь. Она может знать. Так что в ответ я мотаю головой.

— У нее есть какие-нибудь затруднения из-за ребенка? Кровянистые выделения? Тошнота?

Я не знаю, что означают некоторые из этих слов, и скалю зубы, прижимая Хар-лоу к себе покрепче.

— С ней все в порядке.

— Херня полная, — она не останавливается, чтобы объяснить эти слова. — Посмотри на ее лицо. У нее ужасные круги под глазами. Она выглядит усталой, и даже я вижу, что она страдает от боли. Она постоянно трет бок.

— Она вынашивает ребенка, — рычу я.

— Так же, как и я! И в отличие от нее, я совершенно здорова. С ней явно что-то не в порядке, — женщина практически орет на меня. Движением руки она указывает на свой живот, и в первый раз я замечаю у нее округлую выпуклость. Она права — выражение ее лица совсем не такое измученное, как у моей Хар-лоу.

Обеспокоенный этим, я притягиваю Хар-лоу в колыбели своих рук еще ближе к себе. Она… такая бледная. И иногда по утрам ей крайне трудно проснуться. Я заметил, как сильно она пытается, но я не знаю, как ей помочь. Меня беспокоит, что эта женщина сразу все разглядела. Я что, намеренно смотрю на свою пару сквозь пальцы, потому что боюсь того, что увижу? Что потеряю ее?

Терзаясь нестерпимыми душевными муками, я обнимаю ее покрепче. Я погибну, если потеряю ее. Она — единственное, ради чего стоит жить. После того, как у меня появилась Хар-лоу, я уже не смогу вернуться к прежнему одиночеству. Мне невыносима сама мысль о том, чтобы провести хоть день, не видя ее улыбки, не чувствуя ее прикосновений, не вдыхая ее запах. Не чувствуя ее маленьких, холодных ручек на моей коже, когда я просыпаюсь.

— Что мне делать? — слова слетают с моих губ, прежде чем успеваю сдержаться.

Женщина сжимает губы, и в этот момент она выглядит до жути похожей на Хар-лоу, и это наполняет меня тоской. Я снова провожу рукой по вспотевшему личику моей пары.

— Ей придется вернуться обратно в племя.

Оставить меня? Бросить здесь и уйти с плохими? Я скалюсь на женщину за то, что она это предложила.

— Нет!

— Ты думаешь, тут, в глуши, посреди нигде, будет для нее безопасно? — маленькая женщина шлепает меня по руке, словно пытаясь вбить в меня смысл своих слов. — Что ты будешь делать, если ребенок родится раньше срока? Что ты будешь делать, если она начнет истекать кровью и кровь не остановится? Я не знаю, заметил ли ты, приятель, но у нас между людьми и ша-кхайами произошло не так много размножений. Все это дерьмо в новинку, и никто из нас не знает, что может произойти.

Я провожу рукой по мягкой щеке Хар-лоу. Мы из разных рас. Я и не думал, что от этого моя пара может пострадать, но теперь мое сердце сжимается от беспокойства. Мой инстинкт выживания борется с необходимостью обеспечить безопасность Хар-лоу. Всю свою жизнь я предостерегался и никогда не приближался к плохим. А теперь эта маленькая женщина, у которой те же плоские черты лица, что и у Хар-лоу, заявляет мне, что я должен отпустить ее в их логово?

Я даже не могу осмыслить эту мысль.

Через мгновение голос женщины становится нежным.

— Послушай, кто вообще ты такой? Где твои люди?

— У меня нет людей.

— Не мог же ты взяться на пустом месте, — она наклоняет голову и в глубокой задумчивости рассматривает меня. — А у тебя случайно нет брата? Потому что ты мне кого-то сильно напоминаешь.

Я вообще не отвечаю, потому что она задает слишком много вопросов. Вместо этого я вырываю лоскут из ее руки и прижимаю его к лицу Хар-лоу.

— Приведи вашу целительницу сюда, — спустя мгновение заявляю я женщине. Я потерплю присутствие целительницы, если это будет означать, что о Хар-лоу позаботятся, но кроме нее никто больше не должен приходить.

Женщина испускает полный раздражения рык.

— Целительницы тут нет. Она осталась дома, с остальными, потому что там живут несколько беременных женщин, и некоторым из них сейчас приходится нелегко.

Неужели в их племени есть и другие, которое могут страдать так же, как и моя Хар-лоу? Они ведь наверняка бы знали, что нужно делать? Я поднимаю на нее глаза, разрываясь между надеждой и отчаянием.

Она поднимает вверх свою плоскую, пятипалую ладонь.

— Поняла. Вижу, ты не из тех, кто так легко начинает доверять. Ты разрешишь мне кое-кого привести сюда? Мою пару?

Резко присев на корточки, я наклоняюсь над Хар-лоу, защитно закрыв ее своим телом, и протягиваю руку к своему ножу.

— Никто сюда не зайдет!

Мне ненавистна сама мысль о том, что хотя бы один из плохих найдет наш дом в пещерах. Скверно уже то, что эта женщина знает о нем. Нам придется покинуть его, если она все выболтает. Нам следует избегать плохих…

За исключением имеющейся у плохих целительницы.

Не знаю, как быть, я в полной растерянности.

— Моя пара, наверное, страшно переживает за меня так же, как ты за Харлоу, — говорит она, еще раз бросив озабоченный взгляд на мою лежащую без сознании женщину. — Прошу тебя. Позволь мне привезти его, и я уверена, что, как только ты поговоришь с ним, ты почувствуешь себя гораздо спокойнее.

— Я не доверяю плохим, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Плохие? — судя по голосу, она кажется растерянной. — Ла-адно. Это неожиданно. Все же, поверь, он совсем не плохой. Честно говоря, он… во многом похож на тебя, — в один миг выражение лица озаряется улыбкой. — Я скажу ему, чтоб он был без оружия, хорошо?

Я колеблюсь, но в этот момент Хар-лоу в моих руках зашевелилась, издавая стоны. Если эти люди знают, как доставить Хар-лоу к целительнице, я должен сделать все, чего бы это не стоило, чтобы защитить мою женщину и ребенка, которого она вынашивает.

На меня нахлынули воспоминания о моем отце, показывающем рукой на охотников, которые видны вдали. «Этих плохих, сынок, ты всегда должен избегать. Не доверяй никому из них. К ним нельзя приближаться».

Но ведь люди Хар-лоу живут вместе с ними. А Хар-лоу такая прекрасная, такая добрая. К тому же, этот человек, кажется, хочет помочь.

— Только его одного, — говорю я бесцветным голосом, пронизанным недоверием и подозрением. — Без оружия.

Она кивает головой и встает на ноги, потом тихонько выскальзывает из пещеры.

Я не доверяю ей, но разве у меня есть выбор?

Какое-то время спустя, уже после того как женщина уходит, глаза Хар-лоу, трепеща веками, открываются, и она изумленно смотрит на меня.

— Рух?

— Я здесь, — шепчу я, хриплым от беспокойства голосом. Я нежно ласкаю ее лицо. — Моя Хар-лоу, тебе плохо?

— Да нет, со мной все в порядке, — отвечает она, однако голос у нее дрожит. Она отталкивает мои руки, но я отказываюсь ее отпускать. — Просто у меня вдруг закружилась голова.

— Та женщина говорит, что ты плохо себя чувствуешь из-за ребенка.

Она хмурит свои рыжие брови.

— Лиз?

Я киваю головой.

— Сейчас тебе больно?

Она поглаживает свой живот и, облизав пересохшие губы, медлит. Это вселяет в мое сердце беспокойство. Лииз не так уж и не права.

— Ну, в общем, у меня спину ломит, и в боку все время болит. Но это ведь в порядке вещей, разве нет?

— Я не знаю. Она ушла за своей парой. Чтобы поговорил со мной.

— Рáхошем? — Хар-лоу снова хмурится. — Обо мне? Говорю тебе, я в порядке.

— Нет, не в порядке, — я помогаю ей сесть и передаю кожаный мешок с водой, чтобы она могла утолить жажду. Я замечаю, что, когда она пьет, у нее дрожит рука, и от этого у меня такое ощущение, будто копьем пронзили меня в живот. Осуждающие слова Лииз снова и снова крутятся у меня в голове. «Ты думаешь, тут будет для нее безопасно?»

Я специально привел Хар-лоу сюда, потому что знал, что сюда никто не приходит. Знал и все ровно забрал ее оттуда, из-под контроля целительницы, которая могла бы помочь ей выздороветь. Чувство вины вот-вот поглотит меня целиком.

Она кладет свои маленькие ручки поверх моей руки, и они дрожат.

— Рух,… ты не причинишь им вреда, да? Я знаю, что тебе не нравятся… незнакомцы.

— Не хочешь, чтобы я навредил плохим?

На какое-то мгновение Хар-лоу выглядит несчастной. Обеспокоенной.

— Я люблю нашу жизнь здесь. И ты это знаешь. Но те, другие… некоторые из них — мои друзья. Я не хочу, чтобы они пострадали.

Я ничего не говорю.

— Лиз просто беспокоится обо мне, — Хар-лоу продолжает тихим голосом, между глотками воды. — Я считала… ладно, неважно.

— Скажи, что хотела сказать.

Она выглядит встревоженной.

— Одной из причин, почему я никогда больше не попыталась вернуться обратно к ним, связана с тем, что я думала, что они винили меня в смерти остальных троих. Лиз сказала мне, что они выжили. Меня никто не ненавидит.

В глубине моей души вновь рождается то болезненное ощущение. Так она отправилась вместе со мной в путь только потому, что боялась, что у нее не было другого выбора? Я никогда не думал о том, почему Хар-лоу не делала новых попыток сбежать. Я по своей глупости считал, что это потому, что мы стали парой, что она испытывает те же чувства ко мне, что и я к ней. Видимо, с самого начала это была лишь моя фантазия.

Возможно, Хар-лоу хочет вернуться к плохим. Если да, то, как мне тогда жить?

— Не мог бы ты принести мне чего-нибудь поесть? — просит Хар-лоу, приложив руку ко лбу. — Возможно, это поможет успокоить головокружение.

Мое горе тут же отодвигается на задний план. Моя пара нуждается во мне. Не имеет значения, чего хочется мне.

— Оставайся здесь, — говорю я ей, направляясь к одной из корзин с вяленым, засоленным мясом. Я выбираю несколько кусков с самым нежным ароматом, те, что она ест по утрам, когда ее тревожит желудок, и возвращаюсь к ней. Наблюдая, как она ест, я убеждаюсь, что она пьет много воды. Когда она заканчивает, я беру ее на руки и несу — возмущенно протестующую — к нашему гнездышку из шкур, чтобы она полежала и спокойно отдохнула.

Впервые я осознаю, что больше мы не можем тут оставаться. Ни в коем случае, раз Хар-лоу больна. Я и представить не могу, чем все обернется, когда появится малыш, если Хар-лоу не здорова. Я справлюсь заботой о ней, но я понятия не имею, как ухаживать за комплектом. От волнения у меня желудок в узел скручивается.

Мы должны вернуться обратно.

ХАРЛОУ

Меня беспокоит Рух. Ведет он себя неестественно тихо, и чувствую, что у него есть ко мне вопросы. Однако он молчит, просто сидит рядом и кормит меня маленькими кусочками вяленого мяса и следит за тем, чтобы у меня в кожаном мешке было достаточно воды. Я очень устала и хочу просто немного вздремнуть, но должны прийти Лиз с ее парой, и мне на душе неспокойно от того, как воспримет их появление Рух. Сразу видно, что он на грани срыва.

Я похлопываю по краю постели, приглашая его прилечь рядом со мной. Мне ужасно не нравится, как складывается этот день. Новость о том, что Кайра и остальные выжили, потрясающая, но, как ни странно, я немного возмущена, что сюда заявилась Лиз с охотниками и перевернула мою жизнь. Мне и тут хорошо, с Рухом. Я люблю наше маленькое гнездышко возле самого океана.

Ребенок у меня в животе пинается, словно соглашаясь со мной.

— Эййй! — выкрикивает Лиз у входа в пещеру, и Рух тут же вскакивает на ноги. Всякие мысли о том, чтобы полежать со мной, в присутствии этих вторгшихся чужаков уже забыты. Извлекается его длинный костяной нож, и его лезвие выглядит зловещим, в то время как он крепко сжимает рукоятку.

Мое сердце стучит так громко. Рух быстрым маневром встает передо мной, прикрыв меня своим телом, и в то время, когда он это делает, я разрываюсь от любови к этому здоровяку. Мой кхай начинает мурлыкать, и я слышу, что его кхай откликается. Не знаю почему, но это меня успокаивает. Как бы события не развивались дальше, мы с ним неразлучны.

На цыпочках входит Лиз, и я замечаю, что лука у нее уже нет. За ее спиной следует довольно крупная тень и манера, как этот мужчина входит… на мгновение напоминает мне Руха. Потом я вижу один оставшийся изогнутый вверх рог, обрубок второго и покрытое шрамами лицо Рáхоша, когда он появляется в поле зрения. Он выше ростом, чем Рух, и стройнее, но в тот же миг улавливается поразительное сходство между этими двумя.

И не только я одна замечаю это. Пещера затихает, а эти двоя мужчин только и делают, что ошеломленно пялятся друг на друга.

Рáхош прищуривает глаза и переводит взгляд с меня на Руха.

— Ты кто такой? И откуда у тебя Харлоу?

— Хар-лоу моя, — заявляет Рух надрывистым, неровным голосом. Я вижу, что его рука сжимает рукоятку ножа еще крепче, и он пододвигается поближе ко мне, пытаясь прикрыть своим телом меня от глаз Рáхоша. Мне кажется, он готов напасть, его аж трясет от напряжения. А минутой позже он выпаливает: — Ты похож на отца.

— Так же как и ты, — ноздри Рáхоша раздуваются, а тело напрягается. — У меня был младший брат Мáрух. Это ты, да? Ты сын Вáшана?

У меня даже дыхание перехватывает от удивления. Мáрух? Рух?

В это же время Лиз приглушенно вскрикивает.

— Вот черт, — выдыхает она, и ее взгляд встречается с моим. — То-то мне показалось, что вы, ребята, выглядите очень похожими.

Но ни один из мужчин не двигается с места. Выглядят они оба окоченевшими и, похоже, им явно неловко. Через некоторое время Рáхош говорит.

— После твоего рождения отец бросил меня в племени, — он рукой тянется к лицу и касается своих памятных шрамов. — Много лет спустя, когда я стал достаточно взрослым, чтобы присоединиться к охотникам, я вернулся, чтобы найти его, но его пещера была разгромлена. Там не было ни единого признака жизни. Я решил, что вы оба погибли. Это опасные земли для малыша и мужчины-одиночки.

Рух хранит молчание. Беспокоясь о том, как он справится с этим, я прикасаюсь к его ноге и нежно ее поглаживаю. Всего за одну ночь весь наш мир перевернулся с ног на голову, а теперь еще и узнать о том, что у него есть брат? Должно быть, это не так-то просто.

— У вас есть целительница? — резкие слова Руха вселяют в меня тревогу. Ни единым словом он не обмолвился о семье.

— Да, но с нами ее нет, — глаза Рáхоша снова сужаются, и он выглядит готовым вот-вот рассердиться на Руха. — Она не покидает пещеры. Слишком многие там нуждаются в ее помощи.

— Тогда мы доставим Хар-лоу к ней. Уходим немедленно.

У меня широко распахиваются глаза, и застигнутая врасплох я в полном потрясении таращусь на Руха.

— Мы… что?

Он поворачивается ко мне и, положив руку мне на голову, нежно ласкает волосы.

— Ты — моя пара. Мы пойдем проверимся у этой целительницы.

— Я в полном порядке, — возражаю я, игнорируя фырканье Лиз.

— Нет, ты не в порядке, — решительно заявляет Рух. — Мы пойдем.

РУХ

Мне во все это не верится. Сомнения разъедают меня изнутри, несмотря на то, что у моего отца, оказывается, есть еще один живой сын, и этот мужчина выглядит как его покрытая шрамами версия. Мой отец часто о нем вспоминал, хотя я был слишком маленьким, чтобы представить его себе. Но у меня нет никаких сомнений в том, что Рáхош сын моего отца. Вероятно, что в его глазах я выгляжу очень похожим. Встреча с ним заставляет меня тосковать по своему отцу, давно умершим, но это не его внешний вид, из-за которого я все-таки определяюсь с решением.

Это нежная ручка Хар-лоу на моей ноге напоминает мне о том, что она не здорова.

Ради своей пары и своего комплекта я готов отказаться от всего. Теперь уже неважно, чего хочется мне. Все, что имеет значение, это Хар-лоу. Так что я забуду обо всех своих переживаниях и верну ее обратно в те пещеры, чтобы целительница смогла снять боль в ее животе и помогла ей почувствовать себя лучше.

А потом мы вернемся сюда, в наш дом, и будем самостоятельно растить наш комплект.

Я не хочу оставаться там и жить вместе с плохими. Это не изменилось.

В сторонке Рáхош спорит со своей болтливой человеческой парой. Они спорят о том, когда отправляться в путь и кому возвращаться обратно. Я заполняю свой изношенный наплечный мешок вяленым мясом и всякой другой мелочью, чтобы устраиваться с удобством, в то время как Хар-лоу тихонько складывает шкуры нашего гнездышка. Я не позволяю ей вставать, поэтому она старается, как может, в пределах своей досягаемости. Все это время остальные двое продолжают ругаться, и я все никак не могу понять, то ли они и вправду злятся друг на друга, то ли это что-то вроде того, когда Хар-лоу подтрунивает надо мной словами, а потом — тянется к моему члену. Сдается мне, они обожают спорить по любому поводу, даже в шкурах.

— Мы все можем идти обратно, — снова повторяет Лииз. — Вместе безопаснее. Рано или поздно всем нам придется вернуться, разве нет? И все остальные тоже захотят встретиться с Мáрухом и увидеться с Харлоу.

Мужчина, которого зовут Рáхош — мой брат — скрещивает руки на груди и, хмурясь, смотрит вниз на свою пару.

— Она больна. Мы должны идти быстро, а остальные по-прежнему хотят охотиться и собрать соль для приготовления пищи. Еще многое нужно сделать.

Она корчит рожицу. Никто меня не спрашивал, хочу ли я идти вместе со всей группой охотников. А я не хочу.

— Позже они могут вернуться, — парирует Лииз. — Никто не умрет из-за того, что у них не будет соли, чем посолить их еду. Все равно большинство здесь едят пищу в сыром виде. Харлоу важнее.

— Но маленькая группа будет передвигаться быстрее.

— А вот и нет, если у нас будет волокуша!

Понятия не имею, что такое эта вол-куша. Мне просто хочется, чтобы они немедленно прекратили эту болтовню, они оба. Мне хочется, чтобы они убрались из моей пещеры. Я впиваюсь в них обоих свирепым взглядом, но они, вовлеченные в своей ссоре, по-видимому, не обращают никакого внимания на выражение моего лица. Очевидно, что все дело явно в сексе. Грудь Лииз вздымается от тяжелого дыхания, и выглядит она так, словно готова улыбнуться, несмотря на ее резкие слова.

— Я сам понесу свою пару, — заявляю я, прерывая их любовную ахинею. — Не хочу я идти вместе со всеми. Рáхош прав. Маленькой группой мы сможем передвигаться быстрее.

При мысли о том, чтобы идти вместе со многими плохими, меня чуть не выворачивает.

— Я согласна, — высказывается Хар-лоу, присоединяясь к разговору. — Пусть остальные останутся и продолжают охотиться. А мы можем отправиться обратно. И я могу ходить сама, честно.

Повернувшись, я впиваюсь взглядом в свою пару.

— Я понесу тебя на руках.

Она показывает мне язык.

— Ну хорошо, — говорит Лииз и скрещивает руки у себя на груди. От этого выпирает вперед ее округлый живот. — Но мы должны обсудить это с остальными. Они будут волноваться, куда мы пропали.

Испустив вздох, Рáхош выглядывает наружу, на небо.

— Скоро стемнеет. Мы встретимся с остальными и объясним, что нам надо разделиться. Мы вернемся сюда утром, чтобы отправиться в путь. Это тебя устраивает?

Его взгляд устремляется на меня.

Я киваю головой. Он совершенно прав. Как бы мне ни хотелось уйти прямо сейчас, умнее дождаться утра. Этой ночью Хар-лоу может отдохнуть.

В конце концов Лииз с Рáхошем уходят, при этом Лииз выглядит полна сомнений, словно ей так и хочется суетиться вокруг моей пары. Хотя я не позволил бы ей остаться. Это моя обязанность. Ее пара фактически выгоняет ее из пещеры, и тогда мы с Хар-лоу снова остаемся одни. Напряжение в моем теле немного ослабевает, и у меня такое ощущение, как будто с моих плеч свалился огромный груз.

— Значит, мы и правда уходим? — раздается голос Хар-лоу, нарушая тишину пещеры. Сейчас мне он кажется неестественно тихим.

Я подхожу к своей любимой паре и опускаюсь рядом с ней на колени. Я всматриваюсь в ее лицо, теперь столь дорогое для меня, что уже не могу вообразить себе жизни без нее, даже на мгновение.

— Лииз права. Ты не здорова. Я хочу, чтобы целительница тебе помогла. Если это означает, что нам придётся идти вместе с плохими, значит, будем.

— Ты не хочешь идти.

Я молчу. Дело не в том, хочу я туда идти или нет. Я не позволю никому и нечему подвергнуть опасности ее жизнь.

Ее глаза наполняются слезами.

— Но я не хочу идти. Мне нравится наша жизнь здесь.

Мне невыносимо видеть, как она плачет. Это заставляет меня чувствовать себя почти таким же бессильным и страшно напуганным, как тогда, когда она была без сознания. Пододвинувшись поближе, я притягиваю ее к себе, чтобы успокоить.

— Мне страшно, — признается она, обнимая меня. — Чувствую, как все меняется, а мне нравится все так, как есть сейчас.

Я поглаживаю ее мягкие, оранжево-рыжие волосы.

— Знаю.

Но я не передумаю. Я слишком хорошо помню, как она упала в обморок, ее липкую кожу и бледное лицо. Сияющее здоровье Лииз только усугубляет ситуацию. Я увидел, как моя Хар-лоу должна была бы себя чувствовать, но все отнюдь не так. Я хочу ее от этого вылечить.

— Можешь мне пообещать, что между нами ничего не изменится? — она прячется лицом в изгибе моей шеи. — Несмотря ни на что?

— Я вырву кхай из своей груди, прежде чем оставлю тебя, — я уверяю ее. — Мы вместе. Навсегда.

Она поднимает голову и приоткрывает губы, сделав это таким образом, что подсказывает мне, что она хочет, чтобы я ее поцеловал. Я нежно прижимаю ее к себе и накрываю ее губы своими. Это наша последняя ночь наедине. Мне очень хочется взять ее как свою пару, однако этого делать нельзя, раз она не здорова. Пребывая в полной нерешительности, я отстраняюсь от нее.

Хар-лоу хватает меня за волосы.

— Со мной все в порядке, Рух. По крайней мере, мне не хуже, чем прошлой ночью. Я хочу заняться с тобой любовью. Здесь, в нашей пещере, — говорит она заманивающим голосом. — В нашем доме.

Я буду с ней предельно осторожным. Я киваю головой и аккуратно опускаю ее обратно на ложе из шкур. От некоторых из них нам придется отказаться и оставить здесь, и это может быть последняя ночь, проведенная в такой уютной постели, как нравится Хар-лоу. Ради ее удобств я решаю прикрепить к моему наплечному мешку еще несколько кожаных подушек…

Она хлопает меня по щеке.

— Ты думаешь о завтрашнем дне.

— Да, — признаю я, потираясь носом о ее шею.

— Ты насчет остальных беспокоишься?

О нет, это не так. Я беспокоюсь о Хар-лоу. На остальных мне плевать. Поэтому я мотаю головой и провожу языком по чувствительному местечку на основании ее горла, всегда заставляющим ее трепетать. Она стонет и прижимается ко мне, и мы начинаем дергать за шнурки ее туники, чтобы в считанные мгновенья освободиться от нее. Она раздевается, а потом и я, после чего мы уже голые и вместе. Я натягиваю на нас шкуру, чтобы Хар-лоу не мерзла. Мне хочется покрыть ее тело своим, но ее большой живот этому мешает. Вместо этого я ложусь рядом с ней и принимаюсь ласкать ее тело. Моя пара обожает, когда гладят ее нежную кожу, и я провожу своими костяшками по ложбинке между ее грудей и вниз по ее руке.

Ее бросает в дрожь и, взяв в руку мой член, она своим большим пальцем начинает поглаживать нижнюю часть моей шпоры. При этом легком прикосновении у меня из горла с шипением вырывается дыхание, и я сжимаю ее руку в своей, поощряя поглаживать грубо, удерживая в крепких тисках. Такое мучительно приятное ощущение, но я не хочу кончать так. Через еще несколько рывков я беру ее руку в свою и соединяю наши пальцы вместе. Толкнув ее руку обратно в одеяла, я прижимаю ее там и беру в плен ее губы. Ее язык ласкает мой, жадно желая большего.

Моя Хар-лоу. Моя пара. Никогда не устану к ней прикасаться.

Мы целуемся, поигрывая языками, в то время как рукой я ласкаю ее чувствительную грудь. Хар-лоу вздыхает и выгибается на шкурах дугой, вжимая сосок мне в ладонь. Я обрываю поцелуй и спускаюсь вниз, проводя кончиком языка по всей ее грудной клетке, а потом — прямо к одной из грудей. Теперь они стали больше, потому что внутри нее растет малыш, а я обожаю эти пышные формы, которые приобретает ее тело. Я досконально облизываю один кончик, затем трусь об него носом. От мяуканья, которое она издает в ответ, мой член судорожно подергивается, и я снова и снова ласкаю языком ее груди, а мои руки бродят по ее нежной коже.

— Я люблю тебя, Рух, — выдыхает она. — Очень сильно.

— Моя пара, — нежно говорю я. — Моя женщина, — я целую округлый холмик ее живота и маленький бугорок пупка, который теперь выпирает наружу. Затем я двигаюсь вниз еще дальше, к ее бедрам и влагалищу. Она с нетерпением широко расставляет ноги, и я вижу, что она уже мокрая от предвкушения ласк моего рта. Она стонет, когда я облизываю ее складочки, и ее тело на одеялах смещается. Она моя. Эта мысль свирепствует в моей голове, когда я облизываю ее клитор так, как ей нравится, а ее руки тянутся к моим рогам, чтобы удерживать меня на месте.

Я нападаю на нее ртом, использую все свои умения, чтобы доставить ей удовольствие. Языком я щелкаю по ее клитору, погрузив пальцы в ее влагалище, я поглаживаю ее, в то время как терзаю ее своим ртом. Хар-лоу стонет и извивается в шкурах, но я не остановлюсь, пока она не кончит.

Ее стоны превращаются в тихие, слабые причитания и всхлипывания, тогда как бедрами она прижимается к моему лицу. Я двигаю пальцами быстрее, решительнее. Мгновение спустя она выдавливает из себя мое имя, и ее соки заливают мой язык. Все ее тело содрогается от удовольствия, а мой член томится и ноет.

Но я продолжаю лизать ее, пока она не отталкивает мое лицо. Вместо того, чтобы просить, чтобы она встала на четвереньки, я ложусь рядом с моей задыхающейся, удовлетворенной парой и прижимаю ее к себе. Я обвиваю ее руками, помня о ее слабости.

— А как же ты? — спрашивает она, затаив дыхание. Она снова тянется к моему члену.

— Шшш, — говорю я ей и отодвигаю ее руку. — Позволь мне обнимать тебя. Ты устала.

Она немного возражает, но в ее голосе я слышу усталость. Я игнорирую нужды своей собственной плоти и обнимаю Хар-лоу покрепче, а она счастлива лежать в моих руках. Ее голова лежит на моей груди, а ее пальцы легонько поглаживают мою руку.

Я представляю, что они так же ласкают мой член, и вся моя выдержка уходит на то, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас.

— Комплект танцует в моем животе, — говорит она мгновение спустя. — Хочешь почувствовать?

Наклонив голову к ее животу, я легонько прижимаю ладонь к одному боку, а ухом и щекой прикладываюсь к другому. В ее животе заметно какое-то движение, хотя я не совсем уверен, что оно очень уж убедительное. Тогда что-то прижимается к моему лицу, и я чувствую, что весь ее живот начинает волнообразно колебаться.

Она начинает хихикать, когда я резко дергаюсь назад, и притворно прикрывает свое лицо руками.

— Ты чуть не поймал меня на рог.

— Это просто… ошарашило меня, — я снова опускаюсь к ее животу, и мой разум наполняется мечтами. Там мой комплект, подпрыгивающий и живой. В тот момент, когда я снова прикладываюсь к ее животу, малыш снова начинает двигаться, и я представляю себе образ уменьшенной версии себя, раздраженно взмахивающей хвостиком из-за того, что застрял в плену столь маленького пространства.

Я… никогда в жизни не видел комплект. Я пытаюсь его изобразить в своем воображении, но не могу представить, как рога не разрывают ее живот. Может быть, он похож на мою нежную пару и рогов у него нет. Я представляю маленькую девочку с веснушками и рыжими волосиками, крошечную версию моей пары.

Мне нравится эта мысль.

Рука Хар-лоу играет с моими волосами, зачесывая их назад.

— Я все ровно волнуюсь, ты же знаешь.

Я ласкаю ее живот.

— Целительница позаботится о тебе.

Тихо захихикав, она дергает меня за волосы.

— Я не об этом волнуюсь. Я волнуюсь насчет нас с тобой.

Я удивленно поднимаю голову. Беру ее руку в свою и целую ладонь.

— Мы с тобой, Хар-лоу, связаны навсегда. У тебя нет причин для волнений.

Ее улыбка нежная и сладкая.

— На тебя сейчас много всего свалилось. Просто пообещай мне, что будешь непредвзятым и открытым по отношению всего, чтобы не произошло. Что ни на кого не нападешь.

— Я не стану на них нападать, если они помогут тебе.

Она приподнимает бровь.

— Еще недавно ты выглядел готовым напасть на Рáхоша.

Рáхош. Мужчина, который похож на моего отца. Я замолкаю при напоминании о нем. У меня есть родной брат.

— Я не знаю, что сказать, — признаюсь я.

— Для тебя все это было слишком много, — тихо говорит она и похлопывает по одеялам, указывая, что хочет, чтобы я снова лег рядом с ней. Я с радостью так и делаю, и она перебирается в мои объятия. — Так значит, на самом деле тебя зовут… Мáрух?

— Я этого не помню, — я поглаживаю ее по спине, пока она устраивается у меня под рукой. — Помню только, что мой отец звал меня Рухом.

— Но это же твое имя. Просто его часть.

Соглашаясь, я отвечаю ворчанием.

— Ну что, доволен, что заимел братишку?

— Не знаю.

— Слишком много изменений для одного дня, — снова повторяет она. — Сегодня утром были лишь ты и я, и побережье. А теперь мы уходим, и все меняется.

Очевидно, что я не единственный, кто обеспокоен. Я крепко прижимаю ее к себе.

РУХ

Хар-лоу всю ночь спит тяжелым сном, а на следующее утро она выглядит еще более уставшей, чем обычно. Она потирает бок, когда думает, что я не вижу, и клянется, что с ней все в порядке.

— Я знаю про его отца, — огрыз...

— Я знаю про его отца, — огрызаюсь я, все еще не в силах прийти в себя. Неужели они все думают, что это какой-то бредовый Стокгольмский синдром? Что только потому Рух кажется преданным и заботливым, что он вышиб мне из головы все мозги? Я люблю его. Возможно, поначалу я его и боялась, но это объясняется тем, что он понятия не имел, как вести себя с людьми. Он сильно изменился, и я не могу желать более внимательного, заботливого, забавного, сообразительного, красивого, умного пару. Знаю, что повела себя грубо с Мэйлак, которая себя так измотала, стараясь исцелить меня, но я все равно обижена. — Извини, что сорвалась. Просто чувствую необходимость защищать его.

Кивнув головой, она стягивает с моего живота одеяло, снова вся в делах.

— Я так и думала, но все-таки должна была спросить. Порой трудно определить, — ее пальцы касаются к боку моего живота, и она смотрит на меня. — Сегодня здесь ничего не болит?

Я мотаю головой. Впервые, кажется, за целую вечность, ноющая боль в моем боку прошла.

— Нет. Сейчас все хорошо.

Она кивает.

— Твой ребенок здоров, но твое тело изо всех сил пытается обеспечить ему достаточное питание. Есть такая… штука, которую создает тело, когда комплект выходит из матери. Мы называем ее «мясом жизни».

Ну, это звучит грубо. У меня внутри растет ребенок и «мясо жизни».

— Плацента?

— Она не кормит твой комплект, как следует. Твой ребенок родиться раньше времени.

Потянувшись к животу, я поглаживаю его.

— А это плохо?

— Вовсе нет. Это всего лишь означает, что ты останешься здесь, с нами, еще какое-то время.

Я расслабляюсь.

— Я уже готова закруглиться с этой беременностью.

Мэйлак улыбается, показывая свои острые зубы.

— Я отлично знаю это чувство. Но тебе придется ждать этого не очень долго.

Дождаться не могу.

***

Вся следующая неделя тянется медленно.

Я сплю много, благодаря ребенку и лечению Мэйлак. Так как я ограничена пещерами, когда нет посетителей, заняться тут особо нечем. И, поскольку моя пара нервничает из-за того, что находится среди всей этой толпы, я вынуждена заниматься отпугиванием многих посетителей, даже самых искренних из них.

Многое изменилось в племени с тех пор, как я была здесь последний раз. Они разделились на две пещеры, причем одна из групп живет в сети Южных пещер. Кайра с Аехако живут там, как и большинство незамужних женщин и мужчин. Тиффани, Джоси и Клэр — единственные девушки, которые еще не спарились, и поэтому они тоже живут там. Главная пещера полна пар, ждущих малышей, поскольку они должны находиться рядом с целительницей.

Мы с Рухом удобно устроились в пещере, которая используется для хранения мяса, и все заходят, чтобы принести нам дополнительные шкуры, еще еды и даже детскую одежду. Моей паре, вне всякого сомнения, совсем не по душе, когда заявляются визитеры, и он проводит много времени с Рáхошем на охоте. Эти двое каждое утро на рассвете уходят и делают все возможное для того, чтобы обеспечить племя мясом. Рух признался мне, что чувствует себя обязанным Мэйлак за ее помощь, и поэтому он охотится не только для нас, но и для нее и ее семьи. Ну, я лично думаю, что во многом это связано со снятием стресса, и я рада, что Рáхош отправляется вместе с ним. Каждый раз, когда Рух оставляет меня, я схожу с ума от мучительного страха, что он больше не вернется. Что он просто встанет и уйдет, решив, что жизнь в одиночестве менее хлопотно, чем с беременной парой и обитателями пещер, которые постоянно маячат перед глазами.

По крайней мере, Рáхош вместе с ним. Лиз приходит каждый день составлять мне компанию и ворчит, что теперь, когда я прикована к этой пещере, он хочет, чтобы она оставалась рядом со мной. Она считает, что он просто хочет, чтобы она сидела в пещерах, потому что переживает, что ее ждет моя участь. Хотела бы я указать, что вряд ли у нее был рак мозга, но тогда бы открылся мой секрет, а я не хочу, чтобы остальные стали странно со мной себя вести.

Однажды из южных пещер заглядывали Аехако c Хэйденом, и я очень рада была увидеть, что они оба выглядят такими здоровыми. Это утихомиривает мое затянувшееся чувство вины, особенно когда Аехако обнимает меня в медвежьи объятия и рассказывает мне все о беременности Кайры и о том, как они счастливы.

Проходят дни, а малыш на свет все еще не появляется.

Я начинаю расслабляться, потому что чувствуешь себя гораздо лучше. Бесконечно ноющая боль в моем боку прошла, и я больше не чувствую себя напряженной до моих физических пределов. Подозреваю, что мой ребенок, скорее всего, родится не так уж скоро. У Джорджи срок больше, чем у меня, но она не подает никаких признаков, что в скором времени собирается рожать.

Поскольку среди нас многие на поздней стадии беременности, мы любим собираться возле бассейна для купания. Вода нагревается от одного из многочисленных горячих источников Не-Хота, и ее так приятно ощущать моими отекшими ступнями. Я рада видеть, что Марлен тоже страдает от отечности ног, и от этого я не так сильно чувствую себя, будто меня обделили по-крупному и вместо беременности мне досталось какое-то недоразумение.

Сегодня несколько человеческих девушек сидят у бассейна. Такое слегка инкубаторское ощущение, но потом я вспоминаю, что в племени практически нет женщин ша-кхай. Есть две женщины нашего возраста и две пожилые женщины. О, и Фарли, возрастом которая является земным эквивалентом подростка. Так что, думаю, что это нормально, если мы собираемся вместе.

Меган поднимает кожаный ремень, который плетет.

— Видишь? Не думайте, что умения девчонки-скаута не могут пригодится. Кто бы мог подумать, что свои навыки макраме в будущем я буду использовать в повседневной жизни?

С шумом выдохнув, Нора шевелит ногами в воде.

— Когда закончишь с этим, сделай мне такой же. У меня по этой части руки не из того места растут.

— У тебя? — Джорджи ногой брызгает немного воды в сторону Норы. — А ты видела мои попытки в шитье? Могу сбалансировать чековую книжку, как никто другой, и в считанные секунды подсчитать деньги в кассе. Но рукодельное дерьмо? Нисколечко.

Я сижу рядом с Меган, между ней и Стейси. Она пытается показывать нам, как плести макраме из полосок кожи в связанное узлами творение. Это кажется очень полезным, и я думаю о списке всего, что я могла бы сделать — слинг, в котором можно носить ребенка, и сумка Руха, которую он носит через плечо, выглядит так, будто она вот-вот распадется на куски, так сильно та изношена. Проклятие, я могла бы сплести даже бюстгальтер, потому что сейчас? Мои груди болят аж до чертиков, а кожаный бандаж, который я ношу обмотанным вокруг них, имеет тенденцию соскальзывать.

Лиз сидит совсем рядом, укрепляет и затачивает остриё костяных стрел. Марлен сидит в компании, но она молчит, предпочитая слушать, пока другие болтают. Ариана спит в своей пещере, а мужчины охотятся, чтобы пополнить запасы. Во время прошлой «зимы», по-видимому, кладовая опустошена, и поэтому они очень напряженно работают, чтобы обеспечить, чтобы еды хватало для всех во время предстоящей зимы, когда снег накапливается настолько высоким, что порой полностью прикрывает вход в пещеру. У Лиз полно небылиц о том, какие это безумные объемы снега, и от них меня пробирает дрожь. Возле моря было холодно, но даже близко не так холодно.

Я сосредоточиваюсь на том, чтобы сплетать вместе полоски, как показывала мне Меган.

— Боюсь, ты будешь сильно разочарована, — говорю я ей. — Я тоже не разбираюсь в рукодельных делах. В стряпне, да. В технике? Да. В рукоделии? Нет.

Услышав это, Лиз поднимает на меня глаза.

— Ой, я и забыла. Твой папа был механиком, верно? — на мой кивок, она продолжает. — Кайра говорила, что до твоего исчезновения ты из старых запчастей корабля пыталась собрать несколько камнерезов. Как думаешь, у нас это может получиться? Вырезать еще несколько пещер? Южные, конечно, приличные, но мне здесь не хватает Тифф, Джоси, Кайры и Клэр.

— Наверное, — отвечаю я, связывая свои кожаные шнуры. Результат выглядит неправильным, и, огорченная этим, я сразу же принимаюсь снова их развязывать. — Мне так и не дали тогда закончить дело. Произошло… кое-что.

— Ага, мы в курсе, — встревает Нора. — Произошел Рух.

Джорджи хлопает ее по руке.

— Будь вежливой.

— Это было вежливо!

Джорджи, подняв голову, смотрит на меня.

— К слову о Рухе, вы с ним уже обсуждали имя для малыша?

Я завязываю шнуры в узел, а Меган немедленно вытаскивает их из моих рук и принимается их переделывать. Пожалуй, мне придется просто попросить Меган сделать для меня слинг вместо того, чтобы делать его самой. К сожалению, рукоделие совершенно не мое.

— Нет, мы как-то не думали об этом. Мне казалось, что для этого будет уйма времени. А потом, ну… произошло кое-что другое.

Кое-что другое, типа, появление Лиз с Рáхошем, моей болезни, и… и… и…

— Мы немного говорили об этом, и многие из нас решили использовать способ Бранджелины, — говорит Джорджи. — Объединить наши имена с именами наших пар, так как эти младенцы станут первыми в своем роде.

— Да, было бы довольно странно иметь рогатого ребенка по имени «Джо» или «Билли», когда всех остальных зовут, например, Рáхош и Вэктал, — добавляет Лиз.

— Так значит,… у Джорджи с Вэкталом будет… Джорджэл? Или Векти?

Джорджи корчит рожицу.

— Мы уже придумали имя, и оно не такое ужасное, как эти.

— Да ладно тебе. Могло быть и хуже, — Лиз кривит губы. — Это могли бы быть имена Рáхоша с Вэкталом, которые нужно было бы соединить. Имя их ребенка могло бы быть… Ректал.

Пещера взрывается смехом, и в течение следующих нескольких минут мы чуть не лопаемся от смеха, составляя жуткие сочетания имен. Лиз шутит, что их ребенка будут звать Хо-шизом, а Кайры с Аехако назовут Крэк-хо, и мы все вновь срываемся.

— Хватит, хватит! — выкрикивает Нора, хватая ртом воздух, вцепившись в свои бока, и бешено хохоча. — Хотите, чтобы я описалась?

— Тебе легко говорить, — вмешивается Стейси, вытирая с глаз слезы. — Прошлой ночью, когда мы с Пашовом лежали в постели, мы с ним именно это обсуждали. Он сказал, что считает, что нашего ребенка следует назвать Шови. От Стейс-и и Па-шов.

— Шо-о-ови! — протяжным воем испускает Лиз. — Боже, это даже еще ужаснее!

— Девочки, вы можете наконец-то заткнуться! — орет нам Ариана из своей пещеры. — У меня кошмарно болит голова!

Мы успокаиваемся, но несколько смешков все равно у нас ускользают. Я так сильно развеселилась, что у меня аж лицо болит. Я скучала по таким моментам, как сейчас, пока оставалась наедине с Рухом. Пещера на берегу моря очень тихая, чудесная и просторная…. но и очень одинокая.

Но если бы все произошло не так, как сложилось, у меня не было бы моего Руха и я не ждала бы своего ребенка. Я похлопываю по животу, и ребенок пинает мне в ответ. Мне очень нравится, как все обернулось.

— Итак, как поживает Кайра? — спрашиваю я. — Она в другой пещере, верно?

Джорджи кивает головой, рассеянно потирая живот.

— У нее все отлично. Она чертовски счастлива с Аехако. Никогда еще не видела кого-то, кто все время улыбается, я серьезно. Я так рада это видеть.

Я не знаю Кайру, так же, как Джорджи и Лиз, но я рада это слышать.

— А Клэр?

Нора морщит нос.

— Она переехала с этим напористым Беком.

— О, так они резонируют?

— Ну, я такого не говорила, — поправляет меня Нора. — Он всерьез настроен сделать ее своей парой, так что просто уволок ее с собой. Он жутко властный. Никому он не нравится.

— Возможно, он хорош в постели, — вставляет Марлен.

Стейси снова начинает хихикать.

Марлен пожимает плечами.

— Может и так. Это не худшая из причин завести себе пару.

Джорджи выглядит не совсем убежденной. Она снова оглядывается на меня.

— У Тиффани, разумеется, потрясающий успех. В последний раз, когда я ее видела, у нее было три парня, которые плясали под ее дудочку. Она никогда не отдает предпочтение кому-то одному. Просто позволяет всем троим обращать на нее внимание. Еще они дарят ей всевозможные подарки. Девочка тут неплохо устроилась. Ей не нужно охотиться и делать ничего не нужно. Может целыми днями валяться в постели…

— Прямо как Ариана, — шепчет Нора.

Стейси толкает ее локтем.

— …но ты же знаешь, что это совсем так, как с Тифф, — продолжает Джорджи. — Уверена, она обожает эту «суровую жизнь дикарем» хрень. В последний раз, когда я посещала их пещеру? Она сказала мне, что копит свою мочу, потому что прочитала в какой-то книжке, что из мочи выходит хороший отвердитель для кожевенных изделий, — она морщит нос.

— Напоминайте мне, чтобы я не просила ее сшить для меня чего-нибудь их одежды, — бормочу я.

Стейси снова хихикает.

Острая судорога пронзает мой живот, и из-за неудобного положения я смещаюсь на своем месте. Приспосабливаясь к беременности, я привыкла ко всяким судорогам и спазмам в животе, но эта была особенно острой. Я едва обращаю внимание на разговор, в то время как Джорджи рассказывает о Джоси и о том, как она с Хэйденом по-прежнему терпеть друг друга не могут, и наблюдать за тем, как они препираются, — неиссякаемый источник развлечения для племени. Когда Джорджи говорит, она смотрит на меня, и я улыбаюсь, но больше всего мне хочется подняться, чтобы прошла эта судорога.

— Ну?

Я оглядываюсь на Джорджи. Я пропустила то, о чем она говорила.

— Ммм?

— Я спросила, собираешься ли ты остаться с племенем или уйдешь, когда Рух будет уходить?

Застыв от шока, я пялюсь на нее.

— Он уходит?

Выражение ее лица становится обеспокоенным.

— Он сказал Вэкталу, что не намерен здесь оставаться.

Я не знаю, что сказать. Рух ничего со мной не обсуждал. На самом деле каждый раз, когда я поднимаю вопрос о нашем возвращении в пещеру на берегу моря, он меняет тему. Меня наполняет ужас. Он… он собирается бросить меня здесь? А я-то думала, что он любит меня.

— Я не знаю, — шепчу я Джорджи.

Она тянется ко мне и сжимает мою руку.

— Видимо, эту тему вы еще не обсуждали.

Эту тему мы еще не обсуждали, потому что моя пара избегает этого разговора. Рассеянно кивнув головой, я снова потираю свой судорогой сведенный живот.

Пока Джорджи смотрит на меня, на ее лице появляется странное выражение.

— Эээ…, Харлоу?

Боже, а теперь-то что?

— Да?

— Похоже, у тебя отошли воды.

Часть 10

РУХ

Я не перестану бежать, пока не вернусь в племенные пещеры. Не имеет значения, что мне приходится бежать часы напролет, пересекая заснеженные холмы. Все, что имеет значение, это Хар-лоу. Я не могу перестать думать о том, как ужасно у меня выворачивало нутро, когда один из охотников поднялся на склон холма и направился прямо к нам с Рáхошем, в то время когда мы охотились на стадо двисти. Он распугал нашу добычу, и Рáхош рычал на него… до тех пор, пока мы не узнали причину, по которой он разыскивал нас.

Хар-лоу рожает.

Рáхош остался с измотанным охотником, который проделал долгий путь, чтобы найти нас, а я помчался обратно в одиночку. В моей голове проносятся все те часы, что прошли с тех пор, как они отправили гонца. Моя Хар-лоу страдает от боли? С комплектом все хорошо? Что-то пошло не так, и это вызвало у нее роды сегодня? Тысяча страхов налегают на меня до тех пор, пока я уже не могу дышать.

Но я все равно мчусь вперед.

Меня пронзает облегчение, когда в поле зрения появляется скалистый утес, где находятся племенные пещеры. Я мчусь еще быстрее, поскольку конец пути уже близок.

Несколько мгновений спустя на скользкой поверхности меня заносит, и я, скользя, влетаю в пещеру, отшвырнув свою сумку в сторону. В пещерах околачивается толпа народа, но я, не обращая на них внимания, направляюсь прямо к моей пещере. Занавеска задернута, а прямо снаружи вышагивает Вэктал с обеспокоенным выражением лица. Пройдя мимо него, я врываюсь в свою пещеру.

Хар-лоу там, сидит на одеялах. Джорджи, пара вождя, рядом с ней, держит ее за руку. Мэйлак находится с другой стороны от нее, и выражение ее лица такое спокойное, что моя паника несколько утихает.

В тот момент, когда Хар-лоу видит меня, она кричит.

— Рух!

Она отпускает руку Джорджи и тянется ко мне.

— Я здесь, моя пара, — когда Джорджи встает, я подхожу к Хар-лоу и убираю вспотевшие волосы с ее гладкого лба. — Все в порядке.

Она часто и тяжело дышит, а ее рука крепко сжимает мою, ее ногти впиваются в мою кожу.

— Ты тоже весь вспотел. Ты что, весь путь бежал?

— Весь путь, — соглашаюсь я.

В ответ на это она смеется, а мгновение спустя ее смех превращается в стон. Ее лицо морщится, и она сжимает мою руку так сильно, что кажется, что сейчас она сломает кости.

— Что происходит? — я рычу на целительницу. — Почему ей больно?

Мэйлак, нахмурившись, смотрит на меня.

— Так и должно быть, Рух.

— Схват-ки, — добавляет Хар-лоу между вдохами. — Сейчас они наступают очень быстро.

Я прижимаюсь губами к ее руке.

— Скажи, как мне заставить их прекратиться?

Хар-лоу пялится на меня в замешательстве.

— Ты страдаешь от боли, — объясняю я. — Я хочу это прекратить.

— Тогда вытащи из меня этого ребенка!

Я поднимаю взгляд на целительницу.

— Как мне это сделать?

Я чувствую себя беспомощным.

Мэйлак только качает головой.

— Комплект сам по себе выйдет. Просто держи ее за руку и поддерживай ее. Ничем больше помочь ты не можешь.

Такое облегчение, что ничего не пропускаю, но в то же время мне ненавистно, что не могу избавить свою пару от боли.

— Можно мне воды, пожалуйста? — спрашивает Хар-лоу спустя мгновение.

Я киваю головой и как безумный несусь за своим кожаным мешком с водой. Он пустой, и я, спотыкаясь, вылетаю из пещеры в поисках другого.

— Воды! — реву я Вэкталу и Джорджи, до сих пор находящихся около пещеры.

Вэктал молча вручает мне кожаный мешок с водой. К счастью, он не улыбается, иначе я мог бы поддать ему пинка. Я вырываю его из его рук и бегу обратно в пещеру, закрыв занавес.

Когда я возвращаюсь в пещеру, вижу, что Мэйлак помогает Хар-лоу подняться в полусогнутом положении. Впервые я замечаю, что моя пара совершенно голая.

— Что вы делаете? — спрашиваю я. Она что, встает? Она не может вставать. Она же рожает наш комплект.

— Ребенок на подходе, — сообщает Мэйлак. — Она занимает нужное положение.

Сжимая в руках кожаный мешок с водой, я беспомощно смотрю, как целительница учит ее пройти через это. Целительница массирует плечи Хар-лоу и шепчет ободряющие слова. Моя пара стонет, и в то время как я смотрю, она тужится, а ее руки на каменном полу пещеры сжимаются в кулаки. Мэйлак подкладывает между ног Хар-лоу шкуры.

— Он идет. Тужься сильнее.

Хар-лоу испускает вопль, мышцы ее шеи напрягаются, а я сжимаю кожаный мешок с водой так сильно, что вода из него проливается через края. Такое впечатление, что она в жуткой болезненной агонии. При одном ее виде я чувствую себя совершенно беспомощным. Я остаюсь застывшим на месте, тогда как целительница тянется между согнутых ног моей пары и что-то извлекает.

Мгновение спустя комплект издает крик, заливаясь сверх громким плачем на всю нашу пещеру.

Хар-лоу тяжело и часто дышит и в то же время смеется, а по ее лицу ручьем стекают слезы. Она поднимает на меня взгляд, уставший и одновременно счастливый.

Мэйлак перерезает пуповину, укутывает ребенка в шкуру, а затем протягивает его мне.

— Подержи своего сына, пока я тут закончу с мамой.

Моего сына?

В глубоком оцепенении я делаю шаг вперед, выронив из рук кожаный мешок с водой. Спустя мгновение младенец уже впихнут мне в руки, после чего Мэйлак возвращается к Хар-лоу. В изумлении я пялюсь на сверток, который держу.

Он такой… крошечный. Такой маленький. Лицо маленькое и сморщенное, лоб с двумя маленькими бугорками, которые однажды обратятся в рога. Его носик маленький и гладкий, как у Хар-лоу, но на лбу видны метки наростов, такие же, как у меня. А цвет кожи у него бледно-бледно-синий — нечто среднее между мной и моей сладкой Хар-лоу. Он абсолютно лысый, и, мысленно разрываясь, я не могу определиться, то ли он — самое уродливое, самое слабое существо, которое я когда-либо видел… то ли самое прекрасное.

Я разворачиваю его, потому что хочу осмотреть его всего. Я должен знать, что он в порядке, что он здоров… он же такой маленький. В тот момент, когда я его разворачиваю, он начинает вопить еще громче. Я разглядываю его крошечное тельце. Тощие ножки молотят, а его крошечный хвостик гневно стегается. Перерезанная пуповина, обмякшая на его округлом животике, все еще кровоточит. Его ручонки тянутся, как будто в поисках чего-то, и я даю ему палец, за что ухватиться. Он цепляется в него, и я замечаю, что захват его ладони трехпалый, как у меня. Даже его крошечный член имеет шпору.

Мой сын.

Я мельком вижу его глаза, сморщенные щели, которые крепко зажмурены, поскольку он вопит. Они темные, в них нет ни единой синей искры жизни. Это меня беспокоит. Его размер меня тоже беспокоит. Он такой маленький, что умещается на моей ладони. Я в восторге от него, но и в ужасе. Моя Хар-лоу произвела это крошечное существо на свет, дав ему жизнь, и теперь я просто обязан обеспечить, чтобы он был в безопасности и сыт. Меня наполняет прилив сильнейшего покровительства и защиты, и я снова плотно заворачиваю ребенка в шкуру и прижимаю его к своей груди.

Я сделаю ради него все. Все, что угодно. От волнения я задыхаюсь, мне трудно дышать. Внутри меня сражаются беспомощность, радость, страх и абсолютное счастье. Именно это чувствовал мой отец, когда я родился? Будто он может уничтожить все, что встанет между ним и его ребенком?

Именно поэтому он так отчаянно пытался не подпускать меня к остальным?

Но… тогда, зачем избавляться от Рáхоша, передав его им? Впервые я по-настоящему понимаю чувства предательства и боль Рáхоша. Я прижимаю своего сына к груди и молча обещаю, что сделаю все возможное, чтобы он был счастлив.

Хар-лоу снова издает стон, и когда я поднимаю взгляд, вижу, что она укладывается обратно в шкуры. Рядом с ней Мэйлак аккуратно сворачивает родильную шкуру в сверток. Хар-лоу, уставшая и вспотевшая, улыбается мне.

— Могу я его увидеть? Он здоров?

— Он… прекрасен, — отвечаю я ей сдавленным голосом. — Он нечто среднее между нами обоими.

Она вытягивает вперед руки, и я становлюсь на колени, чтобы осторожно передать ей моего сына. Нашего сына. Нашего ребенка. Мое сердце переполняется чувствами. Я никогда не чувствовал себя таким счастливым… и столь жуткий страх, что все это может быть у меня отнято.

Лишь увидев его, глаза Хар-лоу тут же широко распахиваются, и тогда она начинает плакать.

— Он такой красивый.

Я начинаю хихикать.

— Да нет, не красивый. Он весь сморщенный.

Не поднимая глаз от комплекта, она хлопает меня по руке.

— Умолкни. Мне кажется, волосы у него будут рыжие. Только представь себе синенького малыша с рыжими волосами? Просто жуть. Но он само совершенство.

Она проводит рукой по маленькой головке, крошечным бугоркам рогов, его носику и щечкам. В ответ на ее прикосновения малыш поворачивается лицом к ее груди. Она подстраивает его к себе, и слезы из ее глаз начинают литься еще больше, когда ребенок начинает сосать. Крошечный ротик припадает к ее соску, и ребенок успокаивается.

Я мог бы наблюдать за ними вечно.

— Возьми это, — велит мне Мэйлак, вручая сверток родильной шкуры. — Иди и закопай это как можно дальше от пещер.

Я киваю головой, взглянув на свою пару. Глаза Хар-лоу, когда она смотрит на меня, полны тревоги.

— Что случилось?

— Ты… ты вернешься? — новые слезы текут из ее глаз. — К нам?

Слышать боль в ее голосе — все равно, что нож, всаженный в мое сердце. Почему она сомневается во мне? И как ей только могло прийти в голову, что я брошу ее и моего ребенка — моего сына — в такой момент?

Но тогда я вспоминаю, что снаружи в главной пещере ждет Вэктал. И еще я вспоминаю, что моя Хар-лоу должна остаться здесь, чтобы у нее была возможность оставаться здоровой. И мое счастье разбивается вдребезги. Если я останусь с ними здесь, мне придется идти вразрез со всем, чему учил меня отец. И все-таки, как же я могу от них отказаться? Они — мое сердце, нечто большее, чем кхай, который вибрирует в моей груди всякий раз, когда она рядом.

Я медленно киваю головой.

— Вернусь.

Мне хочется добавить еще что-нибудь, но в огромных глазах Хар-лоу столько тревог и чувств, что я не в силах говорить. Я прижимаю к груди сверток окровавленных шкур и покидаю пещеру. Мы поговорим, когда я смогу мыслить ясно.

Вэктал ждет тот момент, когда я выйду из пещеры. Я прохожу мимо него, не желая разговаривать, но он идет бок-о-бок со мной, как только я выхожу из пещеры.

— Ну? — спрашивает он, когда я, сохраняя молчание, выхожу в снег. — Ребенок здоров?

Я киваю головой. Почему-то я рад, что первый вопрос, который он задает, касается здоровья ребенка.

Он облегченно выдыхает и хлопает меня по плечу, как будто мы друзья. Я напрягаюсь, но молчу. Хар-лоу должна оставаться с этими людьми любой ценой, поэтому я не могу на него рычать.

— А Харлоу? Она в порядке?

— Она устала, в порядке.

— Ребенок — девочка или мальчик?

— Мальчик.

— А выглядит он, как люди? — рыком спрашивает он.

Я думаю о комплекте. Я держал его в своих руках лишь несколько секунд, и уже хочу бежать обратно и снова его обнять. Хочу пристально рассмотреть, пересчитать его пальчики на руках и ногах и проверить его еще раз, чтобы убедиться, что он цел и невредим.

— Он похож на нас обоих, и на меня, и на Хар-лоу, — я прерываюсь, вспомнив, что размер ребенка не больше моей ладони. — Он очень маленький. Очень маленький.

И у него темные глаза.

Вэктал издает звук похожий, как будто он обеспокоен.

— Мы должны как можно быстрее заполучить для него его кхай. Сейчас без его защиты он очень уязвим.

Я с трудом глотаю и киваю головой. Так далеко вперед я даже и не задумывался, но он прав. Ребенку нужен кхай, иначе он за несколько дней ослабеет и умрет. Ужас сковывает мою душу. Моя мать погибла во время охоты за кхаем сразу же после моего рождения. А если я не смогу в одиночку убить са-кoхчк?

Мне нужна помощь племени. Мне не по силам справиться с этим в одиночку. Хар-лоу чрезвычайно слаба, и я не могу просить ее помочь мне в охоте на одного из них. Она должна отдыхать, а не заниматься охотой.

Уже не первый раз меня переполняет беспомощный гнев по отношению к моему умершему отцу. Как он смел требовать нечто подобное от моей, только что меня родившей матери? Неужели его гордость была столь огромной, что он отказывался иметь каких-либо дел с племенем, и поэтому он пожертвовал ее жизнью? Неужели они такие ужасные? Неужели они все же меня обманывают своей готовностью помочь?

Вэктал снова хлопает меня по спине.

— Я отправлю самых быстрых охотников выследить одного из са-кохчк.

Неповоротливые гиганты могут быть где угодно. Я останавливаюсь и оглядываюсь на вождя.

— А моя пара и комплект? Как они туда доберутся? Хар-лоу слишком слаба, чтобы ходить.

Он кивает головой, как будто предвидев это.

— У Рáхоша есть сани, которые он использует во время охоты с Лииз. Мы воспользуемся ими, чтобы забрать с собой Хар-лоу с ребенком.

Что бы я делал без помощи племени? Даже если мне не по душе Вэктал, он рискует жизнями своих людей, чтобы помочь мне с Хар-лоу.

Теперь я уже не знаю, что и думать. Все, что я знаю, так это то, что я должен быстро закопать свой сверток и вернуться обратно к своей паре.

ХАРЛОУ

Я сплю несколько часов, и мои сны беспокойные и странные. Я просыпаюсь от звуков рыдающего ребенка, и достаточно мгновения дезориентации — и утечки у меня грудного молока — чтобы напомнить себе, что это мой ребенок. Ооо! Усевшись, я протягиваю руки в корзину, что стоит рядом с моей постелью, и беру младенца на руки. Кожаная пеленка вокруг его попки мокрая, поэтому я ее меняю, горячо мечтая об одноразовых подгузниках. Полагаю, мне просто придется стать настоящим экспертом по стирке кожи. Я беру малыша на руки и прикладываю его к своей груди.

Маленький розовый, как бутончик, ротик тут же ищет мой сосок, и он присасывается к нему.

Боже, какой же он красавчик. В изумлении и переполненная чувствами, я наблюдаю, как он кормится грудью. Он вылитый Рух, но в нем хватает и моих черт. Сочетание инопланетной внешности Руха с моей человеческой должна была бы сформировать ужасную смесь, однако малыш просто чудесный, и мне кажется, он обещает быть красивее любого ребенка, которого мне доводилось видеть. Правда, вполне возможно, что это во мне говорит материнская гордость.

Единственное, что меня беспокоит, так это его размер. Он совсем не пухленький. Он длинный, но ножки у него худенькие, а пузику следует быть более округлым. Слишком уж быстро он перестает есть и снова засыпает, а мне так и хочется его разбудить и заставить его проглотить еще. Я переживаю, что он не получает достаточно пищи.

Кожаный занавес над входом в пещеру раздвигается, и входит Рух, такой высокий и красивый, и такой замечательный, что все мое тело аж горит от любви. Он принес с собой маленькую миску тушеного мяса Лиз и кожаный мешок с водой. Я проголодалась, но я пока еще не готова отпустить ребенка. Я провожу пальцами по его крошечной головке. Прощупывается слабый пушок, но он слишком бледный, чтобы понять, какого он цвета. Очень надеюсь, что у него роскошные, густые черные локоны Руха, а не мои жиденькие рыжие волосы. Вообще-то, если бы он целиком и полностью был похож на своего папу, я была бы на седьмом небе.

— Ты плачешь, — констатирует Рух мгновение спустя. — У тебя что-нибудь болит?

У меня болит все, а вполне конкретные части после родов чувствуются довольно-таки паршиво, но я как-то об этом даже не задумываюсь. Тут у меня сладкий пупсик, занимающий абсолютно все мое внимание.

— У меня? — тыльной стороной руки я провожу по щекам и, как оказывается, я плачу. — Просто расчувствовалась, наверное. Я… никогда не смела надеяться, что у меня все это будет.

Я смотрю на него и понимаю, что это правда. Я никогда не смела надеяться, что у меня появится такая шикарная пара, который меня любит, и ребенок. Семья. Что-нибудь в этом роде. До того, как инопланетяне схватили меня, доставив на свой космический корабль? Мои дни были сочтены.

— Из-за проблем с головой?

Я застываю, услышав его слова.

— Моей головой?

Он медленно кивает головой, пристально вглядываясь в меня.

— Целительница сказала, что твой кхай работал на износ из-за проблемы в твоей голове в прошлом. Это одна из причин, почему ты с таким трудом вынашивала комплект. Твой кхай устал.

Ооо. Медленно кивнув головой, я провожу пальцами по щечке спящего малыша. Я произношу слова нараспев тихим голосом, чтобы он уснул.

— У меня в голове что-то росло, чего там не должно было быть. В течение пару месяцев оно бы убило меня. Я была смертельно больна. У меня не было ни единого шанса на выживание.

— Ты никогда мне об этом не рассказывала.

— Когда я общалась с космическим кораблем старейшин, он сообщил, что я уже исцелена. Я и не думала, что это по-прежнему может оставаться серьезной проблемой, — я продолжаю гладить мягкую щечку ребенка. И, разумеется, я никогда не думала, что стану мамой.

— Это значит, что ты должна остаться здесь, Хар-лоу, — говорит он слабым голосом, полным отчаяния. — Я не могу забрать тебя отсюда, не тогда, когда ты должна находиться рядом с целительницей. Что делать, если твой кхай снова устанет?

— Ладно, — я вспоминаю нашу пещеру на берегу моря, и мне становится немного грустно. Мне там нравилось, но в нашей нынешней пещере уютно, и здесь вокруг так много народа, которые с радостью придут на помощь. — Но, Рух, мне казалось, что тебе здесь не нравится.

Он молчит.

Ужасное беспокойство гложет меня изнутри, и мне на ум приходят слова, сказанные Джорджи.

— Ты ведь не собираешься оставаться, не так ли? — спрашиваю я шепотом.

Взгляд, которым Рух окидывает меня, полон муки.

— Одна мысль о том, чтобы оставить тебя и нашего сына, разрывает мне сердце.

— Но ты все ровно подумываешь об этом, — слова, которые произношу, горькие, полные обиды.

— Если буду знать, что вы оба в безопасности… тогда, может быть, смогу этого вынести. Все, что я знаю, так это то, что если я опять заберу тебя с собой, то погублю тебя.

— Сама мысль о том, что ты, Рух, уходишь, тоже меня погубит. Неужели эти люди такие уж плохие?

— Они не мои люди.

— И не мои! — я жестом указываю на свою бледную веснушчатую кожу и рыжие волосы. — По-твоему, я сама решила заявиться сюда? Нет! Но эти люди достойные, заботливые. Мы могли бы жить здесь и быть счастливы! Вместе!

Он опускает голову.

— Единственное, что осталось у меня в памяти об отце, это воспоминания о нем и его слова предостережения. Наказ мне избегать плохих. Что они уничтожат меня.

— Но он уже умер, и теперь здесь я, — я протягиваю ему нашего сына. — Теперь здесь наш малыш. Как ты можешь бросать нас?

— Я не хочу, — он сдвигается с места и берет ребенка на руки, и я вижу любовь на его суровом лице. Это снова разбивает мое сердце. Наша семья такая идеальная — почему он этого не видит? — Но если я останусь, не будет ли это означать, что смерть моего отца бессмысленна?

Я знаю, как он привязан к своему отцу. Я знаю, что его воспоминания о нем — это вообще единственные его воспоминания о ком-нибудь. Несомненно, он невероятно близко принимает их к сердцу. Но что насчет меня? Нашего ребенка? Мне хочется закричать, выражая свой протест. Очевидно, что Рух воюет со своими внутренними демонами.

Подойдя ко мне, он пристраивается в шкурах рядом со мной, и мы, обнявшись, наблюдаем, как спит наш ребенок.

— Все во мне, это все, что я есть, — шепчет Рух. — Это мне подсказывает, что я должен быть здесь, с тобой. Заботиться о тебе и своем ребенке. Но когда я закрываю глаза, я вижу сердитое лицо моего отца. И я задаюсь вопросом, сколько пройдет времени, прежде чем кто-то разлучит нас, как моих отца с матерью. Жить здесь и не быть с тобой? Это уничтожит меня гораздо больше, чем оставив тебя.

С ноющим сердцем я устраиваю голову ему на плече. Он не доверяет этим людям, не причинявшим ему вреда, не губившим его хрупкое счастье. Все ясно.

Но рано или поздно ему придется довериться, потому что не знаю, что буду делать, если потеряю его.

Часть 11

ХАРЛОУ

На следующий день один из охотников возвращается с новостью о том, что он выследил маленькое стадо са-кoхчк, всего семь. Один из них — комплект. Именно он обеспечит кхай для моего крошечного малыша. Всякий раз, когда он засыпает, меня пробирает страх, потому что он не развивается. Все еще нет. Видимо это из-за яда, содержащиеся в воздухе, и я буквально впадаю в бешенство от желания заполучить для него кхай. Хочу услышать, как он орет во всеуслышание, а не слабым, немощным плачем.

Мне аж не по себе от мысли, что ему осталось не так много дней.

Поскольку я все еще восстанавливаюсь от родов, они загружают сани — обычно используемые для перевозки мяса — шкурами и подушками, и нас с ребенком размещают в них, как только отряд охотников готов отправляться. Стоя рядом со мной, Лиз чуть ли не подпрыгивает от предвкушения, пока мужчины в последнюю минуту принимаются проверять оружие.

Она тянет ко мне руки.

— Можно мне его подержать? Пожалуйста?

Несмотря на то, что каждой своей частичкой мне хочется вцепиться в малыша и в который раз засунуть ему в рот грудь в надежде, что он еще немного поест, скрепя сердцем я все же расстаюсь со своим свертком.

Она берет его на руки, и выражение ее лица смягчается от восторга.

— Боже мой, да он симпотяжка!

Услышав это, чувствую, как, переполненная материнской гордостью, я заливаюсь горячим румянцем.

— Да, так и есть.

— Ты только посмотри на эти крошечные рожки! И на эти крошечные наросты на лобике! — ее голос переходит в воркование. — Ты самый драгоценный, не так ли?

Малыш начинает плакать, слабо и уныло.

Я протягиваю руки, а мои груди сразу начинают протекать молоком, и раскрываю все то, во что я закутана, чтобы покормить его.

— Он не такой сильный, каким ему следует быть, — говорю я Лиз, когда она возвращает его. — Я ужасно боюсь.

— Вошь все уладит, — уверяет она меня, похлопывая по луку, перекинутому через плечо. — Вы уже определились с именем?

Я киваю головой, довольно вздохнув, когда ребенок присасывается к моей груди и начинает жадно есть. Каждое кормление дает ощущение бесспорного успеха.

— Мы взяли первые части обоих наших имен и придумали Рухар.

— О, мне нравятся!

— Мне тоже, — кажется, что для такого крошечного, тощего малютки это имя вроде великое, свирепое, но он вырастет.

— Хотелось бы знать, как мой будет выглядеть, — Лиз мечтательно поглаживает свой живот.

— Покрупнее, полагаю, — говорю я, пытаясь не завидовать, думая об этом. Не вина Рухара, что он родился рановато и таким крохотным. Моему телу было просто не под силу дальше обеспечить ему питание. В этом я чувствую себя своего рода неудачницей.

Но тут ко мне подходит Рух и касается моей щеки, и это уже неважно. Мы обязательно добудем для нашего ребенка кхай, и он ему поможет.

Так же, как он помог мне.

***

Мы передвигаемся большую часть дня. Рух тянет мои сани, а остальные охотники идут в ногу с нами, хотя я понимаю, что они могли бы идти намного быстрее. Лиз идет рядом со мной, беспрерывно жужжа мне в уши и беря на руки младенца каждый раз, когда я ей позволяю. В течение дня я передаю его все чаще, потому что просто ехать на санях очень утомительно, а «тетушка» Лиз преисполнена желания провести свою долю времени с ребенком. Я дремлю урывками, и мои сны просто ужасны, полны тревог и опасений.

Медленные удары с глухим стуком и последующие сотрясения земли — это именно то, что меня будит. Я усаживаюсь на санях прямо, когда очередной стук сотрясает мир, и тут я понимаю, что мы остановились. Уже настали сумерки, и солнца заходят за горизонт пурпурных небес.

— Их нашли, — шепчет Лиз.

Вдали, из-за деревьев, я вижу несколько гигантских голов са-кoхчк. Один из них щипает перообразную крону одного из розовых деревьев. Другой медленно бредет мимо, и глухие шаги его лап сотрясают землю. Они громадные, каждый из них размером с самолет, не меньше, и я снова начинаю беспокоиться. Я уже видела их раньше, но совсем забыла, до чего ж они огромны. Они травоядные, но сам их размер и сила делают их опасными.

Рáхош поворачивается к охотникам, и его взгляд резко направляется на Лиз.

— Мы разделимся и окружим их, чтобы добраться до самого маленького. Если нам удастся его ранить, то сможем отделить его от стада. Если нет, то можем попытаться направить его, загнав в угол, — он кивает Руху. — Ну что, готов?

Рух отпускает упряжку саней и смотрит на меня сверху вниз. Мне очень хочется возразить, мол, ему не обязательно идти, но он должен. Ради нашего малыша.

Лиз протягивает мне Рухара, и я прижимаю его к себе.

— Не хочешь, чтобы Рух остался со своей парой? — спрашивает Лиз.

— Рух сильный и быстрый. Он нам нужен, — отвечает Рáхош. Его взгляд сосредоточивается на Лиз. — Ты останешься с ней.

— Шутишь? Выводишь меня из игры из-за влагалища? — бушует Лиз. — Да что за херня, детка?

— Тебе нельзя бегать, моя пара, — он подходит к ней и гладит ее живот, даже несмотря на то, что она пытается убрать его руку. — Ты превосходный стрелок, но тебе нет нужды гоняться вместе с охотниками, чтобы стрелнуть из лука, — он целует ее в лоб. — Охраняй ее.

Лиз ворчит, но больше ничего не говорит. Я оглядываюсь на Руха, и он касается моей щеки, затем присоединяется к остальным. «Я люблю тебя, — думаю я безмолвно. — Береги себя».

Не могу не думать об охоте, которая убила его мать и искалечила его брата. Судя по напряженным выражениям лиц Руха и Рáхоша, я не единственная, кто об этом думает.

Несколько минут спустя мужчины исчезают среди деревьев, и тогда здесь остаемся только мы с Лиз, сидя в снегу. Рухар испускает слабый плачь, и я автоматически прячу его под свою тунику в стиле пончо и предлагаю ему свою грудь.

— Ну, — говорит Лиз, хватаясь за упряжку моих саней. — Дай-ка посмотрим, удастся ли нам занять места в сторонке, и, пожалуй, будем надеяться на отличное шоу.

Плевать мне на то, отличное ли будет шоу. Я лишь хочу спасти своего ребенка и чтобы моя пара вернулся в целости и сохранности.

РУХ

Рáхош уже раньше это делал, говорят мне остальные. Когда у Мэйлак родилась маленькая Эша, когда женщины получили кхай, и еще раньше, когда много, много сезонов назад на свет появилась Фарли. Но все охоты одинаково опасны, а кое-кто из охотников уже ушли в погоню за дичью, и мы не могли дожидаться их возвращения. Каждый проходящий день — это еще один день, который угрожает жизни Рухара, так что все должно произойти именно сейчас, и это должно быть именно это стадо.

Мы приближаемся. Шесть сильных мужчин. Я не знаю имена всех, и по какой-то причине мне из-за этого стыдно. Все они рискуют своими жизнями ради моего сына, чтобы дать ему шанс на жизнь. Осознание этого проносится в моей голове все снова и снова. Группу возглавляет мой собственный брат, в руке у него копье, а «лук» такой же, как тот, что у Лииз, перекинут через плечо.

Стадо са-кoхчк с близкого расстояния внушают ужас. У этих существ огромные пасти, которые широко разинуты, тогда как их головы качаются из стороны в сторону, рассекая воздух. Там несколько взрослых, и каждый из них настолько огромен, что одной ногой может раздавить взрослого мужчину. В центре стада рядом с матерью стоит комплект. Он в два раза меньше остальных, и именно он наша цель.

Рáхош останавливается, и когда остальные охотники подтягиваются, он жестом указывает на комплект.

— Я могу отсюда попасть в него точным выстрелом. Можем его ранить, ввергнув стадо в паническое бегство. Этот отстанет, — он жестом указывает мужчинам разделиться на пары. — Гонитесь за взрослыми. Устройте шумиху, но будьте осторожны и не рискуйте своими жизнями.

Мужчины кивают.

— Проследите, чтобы они не изменили направление. Позади нас остались женщины, и нам не нужно, чтобы са-кoхчк понеслись в их направлении.

Страх словно разряд молнии пробегает вверх-вниз по моему позвоночнику от этой мысли. Хар-лоу слаба, а Рухар такой маленький и беспомощный…, и на мой взгляд слишком уж близко они оба находятся. Однако они должны оставаться рядом, чтобы Рухар мог получить свой кхай. От тревоги у меня все нутро выворачивает при одной этой мысли. Опасностей слишком много.

Охотники готовят оружие. Имеются копья, пращи, у нескольких мужчин опасно острые костяные ножи вроде моего собственного. Один из са-кoхчк проходит мимо медленной, тяжелой поступью, не обращая на нас внимания, будто мы слабые и ничтожные мелочи, и я невольно думаю о своем отце и той охоте, чтобы заполучить для меня кхай. Чувствовал ли он такой же смертельный ужас, что и я? Сводило ли у него судорогами живот, когда он понял, что подвергает смертельной опасности своих старшего сына и пару? Или он был слишком уж безрассуден, чтобы беспокоится об этом?

Даже представить не могу, почему он не вернулся к племени, чтобы заручиться их помощью. Он должен был предвидеть грозящую опасность. Или может ему просто было плевать?

Рáхош снимает лук и аккуратно размещает стрелу. Он прицеливается, и я смотрю, как он выпускает стрелу. Мгновение спустя комплект са-кoхчк начинает выть от боли, а один из взрослых ревет от отчаяния. Их ноги передвигаются, и земля дрожит. Охота началась.

Разделившись, мужчины кричат и трясут копьями, резко бросаясь вперед, гоняясь за сбитыми с толку животными. Один из них, ускоряясь, переходит на рысь, и я чувствую, как земля начинает трястись, словно та вот-вот расколется. За ним следует еще один, и тогда срывается с места все стадо, побужденное тыканьем копьями и криками наших охотников. Мы ничтожно маленькие по сравнению с ними, однако все получается.

В центре стада шатается комплект. Мать подталкивает его мордой, пытаясь заставить его идти, но когда он падает на колени, она испускает рев, после чего, отвернувшись от него, бросает своего детеныша ради собственного самосохранения. Я вижу это со своей точки обзора возле Рáхоша, и я внезапно замираю. Мои воспоминания возвращаются обратно к моему отцу. Это именно тот выбор, который он сделал. Он пожертвовал своим собственным ребенком — своим первенцем, Рáхошем — когда он был слишком сильно изранен. На мгновение мне хочется, чтобы мать са-кoхчк вернулась обратно и подтолкнула свой комплект встать на ноги.

Вместо этого она издает жалобный вой и тяжелой поступью кидается от него прочь, бросив его нам.

Такое чувство, будто сердце у меня в груди разбивается вдребезги. Я думаю о Рáхоше, его покрытом шрамами лице и прихожу к опустошительному пониманию.

Мой отец был настолько сломлен, что, если бы меня ранили так же, как этот комплект са-кoхчка, который сейчас перед нами, я даже нисколько не сомневаюсь, что мой отец просто бросил меня так же, как это делает сейчас эта зверюга мать. Он бы отрекся от меня так же, как сделал это с Рáхошем, оставив с теми, которых он считал «плохими». Или еще хуже — когда-нибудь взял, да и бросил меня в снегу и сбежал от меня.

Я представляю, что поступаю так со своим собственным сыном — моим Рухаром — и меня уже тошнит.

Никогда в жизни.

Я никогда бы не бросил ни его, ни Хар-лоу. Никогда. Мой отец был неправ. Он поступил так, как по его мнению, должен был, чтобы выжить, но только сейчас я понимаю, что это было вовсе не выживание. Это был поступок, бездумно ведомый инстинктами. Мужчина, которого я так долго представлял своим отцом в обрывках воспоминаний? Мужчина, которого я так уважал? Он не тот, к которому я должен обращаться в поисках ответов. Это тот, который рядом со мной, мой брат. Мой брат, который неустанно охотился вместе со мной и составлял мне компанию, даже тогда, когда я этого не хотел. Кто привел свою беременную жену и посадил ее с моей, чтобы она не оставалась одна. Кто рискует своей семьей, чтобы помочь мне уберечь мою. Кто впустил меня в свой дом, не задавая вопросов, и никогда не ждал от меня благодарности.

Они не плохие.

— Пошевеливайся, Рух, — велит Рáхош, толкнув меня посильнее.

Споткнувшись, я падаю в сторону, и именно в этот момент, злобно ревя, мимо меня проносится один из са-кoхчк. Я стоял посреди охотничьего поля как обалдевший дурак. В то время, когда я откатываюсь подальше, другой охотник, встав между мной и животным, отгоняет его прочь. Защищает меня.

Все эти мужчины рискуют собой ради моего Рухара. Ради моей семьи. Я тронут.

Вспышка облизывающего тепла ту...

Вспышка облизывающего тепла тут же вызывает удовлетворение. Когда огонь разгорается и начинает сильно гореть, я испускаю вздох облегчения и протягиваю над ним руки.

— Огонь, — говорю я Руху.

— Огонь, — вторит он эхом, и я осознаю, что он говорит на своем языке. Забывшись, я же инстинктивно говорила по-английски.

— Ты помнишь огонь? — я указываю на него.

Он кивает головой.

— Огонь.

Я улыбаюсь ему.

— Харлоу нужен огонь, — я имитирую, что дрожу. — Иначе слишком холодно.

Он сводит брови, а затем он медленно кивает головой.

— Харлоу огонь.

Его теплая рука дотрагивается до моей. Господи, он очень, очень теплый. Я отстраняюсь, даже несмотря на то, что единственное, что я хочу, — продолжать прикасаться к нему.

А эта предательница, моя вошь? Она громко мурлычет.

РУХ

Хар-лоу производит на меня сильное впечатление. Она скармливает помет животных горящему лижущему пламени — огню — и держит свои руки над ним. Я понимаю, что она пыталась мне сообщить.

Ей холодно. Ее чудные руки с пятью пальчиками маленькие и не удерживают тепло. Она дрожит даже в шкурах, которые носит. Ее тело не похоже на мое, неуязвимое для этой погоды. От этого она сильно страдает, и после захода солнца, когда воздух все больше холодеет, она придвигается к огню все ближе и ближе.

Я понимаю, насколько неудовлетворительна моя маленькая пещера, чтобы заботиться о ней. Я выбрал ее просто потому, что она находилась рядом с тем местом, где она останавливалась вместе с теми, плохими. Это, конечно, не дом — у меня нет дома. Я просто на какое-то время где-то останавливаюсь, а потом двигаюсь дальше. Хотя есть и пещеры получше. Некоторые из них теплее, с ямами горячего талого снега в них. Уверен, ей бы это понравилось, потому что, когда она пьет из моего кожаного мешка с водой, то дрожит от холода этой талой воды.

Она, моя Хар-лоу, очень хрупкая. Я должен следить за тем, чтобы хорошо заботиться о ней. Напевание в моей груди требует этого.

Рядом с ней я чувствую себя так странно. По-собственнически. Я видел тех, плохих, но никогда не испытывал к ним таких чувств, что я чувствую к этой странной женщине с плоским лицом. В ней есть что-то такое, что терзает меня, что заставляет меня хотеть проводить все время с ней в этой пещере, глядя на нее. Кормить ее из своих рук, выходить наружу и собирать весь навоз, что смогу найти, чтобы у нее был огонь, в котором она так отчаянно нуждается.

Я уже убил для нее животное и принес ей мясо. Она его ела, но было очевидно, что оно ей не понравилось. Я должен найти то, что удовлетворит ее по вкусу.

Она зевает, и движение, когда ее маленькая ладошка прикрывает ее рот, изящное и женственное.

— Звтранамнужноохотитсянадвистидляадейал.

Когда она испытывает нужду пообщаться, то говорит несвязные звуки, а я наблюдаю, как ее маленький ротик двигается, издавая эти звуки. Я отчаянно хочу знать, что она говорит, но я пустоголовый.

Это меня расстраивает.

Хар-лоу улыбается мне сонной улыбкой.

— Хотелосбчтобунасбылаподушка.

Несмотря на то, что лицо у нее плоское, а лоб совсем не имеет отчетливых наростов, она в этот момент чрезвычайно красива. Я чувствую непреодолимое желание прикоснуться к ней и протягиваю руку, беря ее ладошку в свою. У нее на один палец больше, чем у меня, и в сравнении с моими они у нее холодные. Я чувствую, как она пугается, но мгновение спустя она расслабляется и снова хватает меня за руку.

— Хар-лоу, — говорю я тихим голосом. Какая у нее нежная кожа. Я хочу исследовать ее всю, узнать, что находится под этими тяжелыми шкурами, на ношении которых она настаивает. По пещере расходиться ее аромат, и он заставляет мой член всколыхнуться.

Ее тело пробирает дрожь, и она прикусывает губу. На мгновение мне кажется, что ей холодно, но тогда у нее начинает сильно вибрировать грудь, напевая так же, как моя, и я понимаю, что она чувствует то же, что и я.

Будучи воодушевленным, я протягиваю рука к своему члену.

— Нет! — говорит она быстро. Она выглядит смущенной и легонько мотает головой. — Ниделайэтого.

Я хмурю брови. Быть рядом с ней — вдыхать ее невероятный запах, прикасаться к ее коже, слышать ее на напевание — все это делает меня одержимым желанием прикоснуться к своему члену. Но она использовала слово «нет», а я хочу ее радовать. Страдая от потребности, я вынуждаю себя отпустить ее руку и отступить от нее.

Она устраивается в углу пещеры, укутывается в свою одежду поплотнее и засыпает.

***

Ночь. Здесь темно, и внутри этой пещеры по-настоящему сурово от холодного воздуха. Слышится цоканье чего-то очень странного, и это разбудило меня. Я сразу хватаюсь за свое оружие, и тут до меня вдруг доходит, что этот шум доносится от Хар-лоу.

Ее маленькие, прямые зубки стучат от холода.

Я подхожу к огню, однако он потух, а запах дыма сменился ничем иным, кроме как пеплом. У меня нет ни единой возможности согреть ее. Я издаю полный отчаяния рык.

— Р… Р… Рух? — говорит она, стуча зубами. — Эт… т… т… о… ты?

— Хар-лоу. Огонь?

— Слишшкомтемно, — говорит она, щелкая челюстью. Когда она не встает, чтобы все исправить, я понимаю, что она говорит мне, что по какой-то причине она не может этого сделать. Меня пронзило чувство беспокойства — а что, если я не смогу о ней позаботиться? Именно я притащил ее сюда, в это место; но что, если оно убьет ее?

Я подхожу к ней и дотрагиваюсь до ее лица.

Она подается вперед к моей ласкающей ладони.

— Такайатеплайа, — она протягивает ко мне свои дрожащие руки. — Идсуда.

Я не понимаю ни слова, что она говорит, но очевидно, что она хочет, чтобы я придвинулся поближе, и я воспользуюсь любой возможностью, чтобы прикоснуться к ней. Это разжигает мое любопытство, и я скольжу своим телом вниз, укладываясь рядом с ней. К моему удивлению она немедленно стягивает с себя одежду и наваливает ее поверх меня. Затем она бросается на меня и льнет к моей груди, как детеныш мэтлакса.

Я ошеломлен этим. Она обнажает свое тело и прижимается им ко мне?

Своими ледяными пальцами она хватает меня за бока и начинает стонать. Ее холодные стопы прижимаются к моим ногам, и она прячет свое лицо, прижавшись к моей груди. А-а! Теперь я понимаю. Она пытается мной согреться, моим теплом. Под грудой толстой кожаной одежды, которую она набросила поверх нас, мне довольно жарко, но, похоже, она очень довольна, поэтому я даже не двигаюсь. Вместо этого, заключив Хар-лоу в свои объятия, я притягиваю ее поближе.

От звука удовольствия, которое она издает, по моему телу пробегает дрожь. Мои руки скользят по ее коже. Всем телом она невероятно мягкая. Не могу перестать прикасаться к ней. Не хочу прекращать прикасаться к ней. Я прикасаюсь к ее рукам, ее спине, ее мягким ягодицам. Хвоста нет, что довольно чудно, тем не менее, мой член все равно откликается на нее. Я чувствую, как он своей твердостью прижимается к ее животу, в то время как я обнимаю ее. Его кончик истекает жидкостью, и мне приходится бороться против желания тереться им вверх и вниз о ее живот.

Хар-лоу тихонько вдыхает и обвивает меня руками. Она не отодвигается, даже несмотря на то, что мой член тыкается ей в живот и сочится на нее жидкостью. Она пристраивает макушку у меня под подбородком и потирает нос о мою кожу.

Дыхание с шипением вырывается сквозь мои стиснутые зубы. Это уже слишком. Ничего не могу с собой поделать; я начинаю очень медленно тереться своим членом об нее. Ощущение ее гладкой кожи о мою не похоже ни на что, что я испытывал раньше, и мой член ноет настолько сильно, что я готов кричать в голос.

Вместо того, чтобы оттолкнуть меня, как я того ожидаю, она начинает тихонько стонать. Ее ногти впиваются мне в плечи, а одну ногу она цепляет вокруг моего бедра, затягивая его между своих.

— Хар-лоу, — выдыхаю я со стоном. Я чувствую вибрации в ее груди. Понимаю, что они имеют какое-то значение, что мы каким-то образом связаны, но единственная мысль, которая крутится у меня в голове, — это потребность заявить на нее права. Сделать ее своей. Я крепко прижимаю ее к себе и прохожусь своим ноющим членом по ее животу. Я оставляю мокрые следы на ее коже, но мне все равно. Если она не станет меня отталкивать, я добьюсь освобождения.

К моему удивлению она утыкается лицом мне в шею и нежно прикусывает мою кожу.

Я взрываюсь; я не могу сдержаться, это не в моих силах. Мои яйца подтягиваются до боли, после чего мой член выбрасывает липкий поток на ее тело. Кажется, я хлещу фонтаном целую вечность, не в силах избавиться от сводящего меня с ума образа, как маленькие зубки Хар-лоу кусают мою шею. Это — самое эротичное, что я могу себе представить.

Но сейчас я окатил ее своим освобождением. Ужасно стыдясь, я игнорирую напевающие вибрации в своей груди и ее цепляющиеся за меня руки. Я просовываю руку между нами и обнаруживаю липкую лужу на ее коже.

— Всенрмльно, — выдыхает она. — Бывает.

О чем она говорит, я не понимаю, но голос у нее нежный. Она протягивает руку между нами и уголком своей одежды очищает себе живот и мою руку, после чего отбрасывает его в сторону. Она опять зарывается в меня лицом, а моя грудь напевает от удовольствия. Я так ничего и не понял, что между нами произошло… но мне понравилось. Очень сильно понравилось.

И… Хар-лоу, похоже, тоже это не было ненавистным.

Ее маленькая ладошка — больше уже не ледяная — прикасается к моей. Она тянет меня за пальцы, и я позволяю ей меня направлять. Когда она подталкивает мою руку между своих бедер, я резко втягиваю воздух. Она там горячая и влажная. Она такая влажная, каким бываю я, когда возбужден. Она что, возбуждена? Неужели ей нравится, что я прикасаюсь к ней? Исследуя ее, я неуверенно провожу пальцами по ее телу. Там имеется пучок волос, что мне кажется необычным. Как только меня овевает ее аромат, мой член поднимается снова. Это запах ее возбуждения. Я распознаю его, и мне хочется его намного больше. В то время как я продолжаю прикасаться к ней, изучая ее тело, мои пальцы ощущаются огромными и неуклюжими. Под клубком кудряшек у нее очень нежная кожа, и эти складочки у нее такие мокрые, скользкие. По-моему, Хар-лоу любит, когда к ним прикасаются, поскольку она начинает стонать и тереться об меня. Хочу больше ее стонов, поэтому продолжаю прикасаться и исследовать ее. Она очень мокрая; ее запах распространяется повсюду и проникает в мою кожу. На свете нет ничего, что, на мой взгляд, когда-либо пахло более прекрасно. Мне хочется потянуться ладонью ко рту и дочиста слизать ее со своих пальцев, испробовав на вкус.

Но она берет меня за руку и направляет ее снова, к маленькому бугорку между ее складочек. И она использует мой палец, чтобы осторожно обводить кружочки вокруг него, а потом останавливается.

Она что…. показывает мне, как именно ей нравится? Я повторяю это движение. Ее ногти тут же впиваются в мои плечи, и она издает стон.

— Рух!

Я рычу, потому что от этого ее звука я опять становлюсь диким. Мой член начинает сильно пульсировать и снова, заполняясь кровью, затвердевает. Я опять прикасаюсь к ее бугорку, но нет такой же реакции. Я пробую еще несколько разных вариантов прикосновений, прежде чем осознаю, что ей нравится, когда я нежно обвожу его кругами. И тогда я делаю это, а она вздрагивает напротив меня и кричит.

Я хочу больше этой ее реакции. Поэтому я продолжаю прикасаться и поглаживать ее так, как ей нравится, и несколько мгновений спустя она содрогается напротив меня в конвульсиях, ее нога сжимается вокруг моего бедра, и я чувствую, как всплеск влаги покрывает мою руку. Она тоже достигла освобождения. Я восхищен. Я был слишком маленьким, когда мой отец умер, прежде чем успел рассказать мне о мужчинах и их парах, но у меня сохранились смутные воспоминания его рассказов, и как все должно быть.

Ее следы покрывают мои пальцы, и я поднимаю их к своему носу и делаю глубокий вдох. Они излучают сладкий и в то же время мускусный аромат, и у меня аж слюнки текут. Когда я начинаю облизывать свои пальцы… она отталкивает мою руку в сторону.

— Ниделайэтого.

Я рычу на нее. Почему она лишает меня этого? Своей сладости?

Но она только похлопывает меня по груди.

— Завтрамибудеммитца.

Часть 3

ХАРЛОУ

Утром я даже не в силах злиться на свою вошь. Ну конечно же, я всего лишь провела ночь, обернувшись вокруг самого грязного в мире инопланетного варвара, но мне было тепло и спалось лучше, чем предыдущей ночью.

К тому же, ну это…, я учила его ласкам. Как бы странно это ни было, но я горжусь этим, и для меня начинают проясняться несколько фактов, касающихся Руха. Он на самом деле не понимает, что такое одежда. Он не понимает большую часть своего собственного языка, и уж точно он не знает, что я такое. Я даже не уверена, что он понимает, что означает то, что мы оба друг другу резонируем. Он, наверное, и не знает ничего о сексе.

У меня нет никаких сомнений, что он жил в одиночестве уже очень-очень долго. И именно поэтому я начинаю понимать его чуть лучше, и почему он реагирует именно так, как он реагирует. Он меня унес и связал, потому что не хочет, чтобы я ушла. Будь то вошь и резонанс или простое одиночество, — не важно.

Я ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Я не могу заставить свой кхай перестать вибрировать, когда он рядом. Я не могу повернуть время вспять и воскресить к жизни Кайру, Аехако и Хэйдена. Я сейчас здесь, с Рухом, и я должна стараться не падать духом и сделать все возможное, чтобы улучшить положение.

А это означает определенные изменения. Это означает, что я начинаю превращать пещеру в дом. Это означает больше обучать его языку, чтобы мы могли разговаривать. Это означает постельные принадлежности, больше одежды, также нужно выяснить, как хранить пищу, и еще так много всего, что у меня голова идет кругом. Крошечная частичка меня хочет вернуться в пещеру старейшин и «поставить Руха под лазер», чтобы мы могли разговаривать, но затем я вспоминаю о мертвых телах Аехако и Хэйдена прямо возле нее. Я не могу вернуться. Нам придется делать все трудным путем.

Но прежде всего… я должна выяснить, как притормозить мою вошь. Прошло несколько дней с тех пор, как я начала резонировать Руху. Не то, чтобы меня к нему не влекло, — ну, если только под всеми слоями грязи и перекати-поле из волос находится нормальный инопланетный парень. Однако я не совсем уверена, что готова сигануть прямо в создание семьи. У воши, разумеется, свои мысли на этот счет; чем дольше мы боремся против наших нужд, тем более мощными она их делает. Уже этим утром я ощущаю себя чуть более возбужденной и чувствительней, чем прежде. Активные интимные ласки прошлой ночью мне понравились. Очень понравились. Нам следует их продолжать, решаю я твердо.

Само собой разумеется, что, пока Рух ушел, чтобы найти что-нибудь съедобное на завтрак, я развожу огонь и по-тихому мастурбирую. Я быстро обтираюсь, используя немного талой воды, так как в пещере теперь есть пылающий костер, и даже очищаю от вчерашней высохшей спермы уголок своей юбки.

Рух возвращается, неся на плечах целую тушу двисти. Он бросает ее возле костра, а затем смотрит на меня, желая получить одобрение.

Я от радости хлопаю в ладоши.

— Да это же потрясающе! Спасибо тебе, Рух!

Двисти пушистые и косматые зверушки и из них можно сделать не такое уж и большое, но теплое одеяло.

Глядя на меня, он обнажает зубы, имитируя мою улыбку. А потом он направляется к зверю, чтобы начать его разделывать.

Я останавливаю его, потому что, если это будет нечто наподобие вчерашнего «праздника» мясника, от зверя не останется шкуры для обработки.

— Нет! Подожди!

— Нет? — нахмурившись, Рух смотрит на меня.

С помощью жестов и активно показывая на свою одежду, я заставляю его понять, что мне нужна эта шкура. Я сажусь рядом с ним, и в течение следующего часа мы разбираемся с тем, как содрать шкуру с этого зверя. К тому моменту, когда настает время поесть, мы оба измазаны кровью и воняем, тем не менее, я довольна, потому что у меня теперь есть большая, практически целая шкура для обработки. Я еще не знаю, на что ее пущу, но что-нибудь придумаю.

Вместо того чтобы выбросить излишки мяса, я насаживаю их на несколько костей, что подлиннее, и копчу над огнем. Рух наблюдает за мной, а затем предлагает мне свой кожаный мешок с водой.

Я улыбаюсь ему и делаю глоток. Я уже устала, а казалось, что день только начался. Столько всего еще нужно сделать, что на меня навалилось.

— Огонь, — говорит Рух, указывая на мой костер. Потом он указывает на меня. — Хар-лоу.

После этого он указывает на шкуру.

— Вода, — говорю я ему. Я лью немного на свою руку и мою кончики пальцев. — Вода.

— Вода, — повторяет он.

Это уже прогресс, и я широко улыбаюсь ему. У нас все получится. Мы просто должны узнать, что хочет другой.

Неделю спустя…

Я нюхаю свою подмышку и содрогаюсь.

— Запашок тот еще.

— Повтори? — произносит Рух с другого конца пещеры, в то время как скребет сырую шкуру.

Я отмахиваюсь от него.

— Я просто говорила сама с собой.

Я научила его слову «повтори», чтобы он мог попросить меня еще раз что-то повторить, но я не собираюсь во всех неприличных подробностях расписывать, как я воняю. Не тогда, когда сам он совершенно точно не тянет на благоухающий цветок.

Это была долгая неделя. Просто потому, что мне нравится подсчитывать дни, я делаю на стене еще одну черточку известняком. Семь рассветов и закатов каторжных работ. Семь дней свежевания шкур, копчения мяса, плетения корзин, и всяких других дел, какие я только могу придумать. Семь дней ухода за шкурами, полагаясь исключительно на свои ощущения, семь дней потных, кровавых, грубых работ и без единого реального шанса на ванну. Я с завистью вспоминаю большой подогреваемый бассейн, что в центре племенной пещеры. Я его больше никогда не увижу, а сейчас что-нибудь подобное кажется чертовски хорошей идеей.

Хотя Рух, по-моему, не возражает против моего запаха, но, в общем, он же… Рух. Понятия не имею, купался ли он когда-нибудь, и, конечно, он не обращает внимания на то, что я воняю. А самое печальное? Я уже начинаю привыкать к его запаху, благодаря тесному помещению. По ночам он приходит и ложится рядом со мной, и я с радостью цепляюсь за него, с грязной кожей и всем прочим, потому что он очень теплый, словно печь.

Мы также каждую ночь занимаемся петтингом и ласкаем друг друга до оргазма. Я более чем уверена, что это не нормально — мы даже не целовались — однако Рух вроде доволен, и, похоже, сдерживает мою вошь от полного срыва на мне. С каждым днем становится все труднее избегать безумное желание совокупляться, и теперь, когда Рух отправляется на охоту, мне приходится мастурбировать по несколько раз подряд, только чтобы облегчить эту боль.

Я чертовски измучена.

Вздохнув, костяным ножом я делаю очередное жесткое выскабливание в шкуре двисти, что прямо передо мной. Мой план в отношении одеял продвигается гладко. Еще неделя-другая, и у меня будет роскошная постель, полная грубо дубленных шкур, но, по крайней мере, будет тепло.

А потом я буду просто спать несколько дней подряд.

— Хар-лоу? — Рух приседает около меня на корточки и предлагает кожаный мешок с водой.

Благодарно улыбнувшись ему, я принимаю его. Не его вина, что я испытываю нужду, и мне требуется гораздо больше дерьма, чем ему.

— Я просто устала.

— Устала? — не понимая, повторяет он.

Я имитирую зевок и изображаю, что сплю.

— Устала. И грязная. Я хочу помыться, — на мгновение я задумываюсь, а потом поднимаю глаза на него. Все еще рановато и для Не-Хота довольно-таки солнечно. — Здесь где-то поблизости есть ручей? Вода? Чтобы помыться?

С возможной точностью я имитирую и медленно произношу слова до тех пор, пока он не ухватывает суть того, что я хочу.

Рух кивает головой и направляется, чтобы принести свои снегоступы, а потом идет за моей парой. Мы выходим наружу.

Он привязывает их к моим ногам, после этого свои собственные. Очень даже весело лицезреть голого варвара, бодренько бегающем вокруг, на котором нет ничего, за исключением обуви, но в последнее время снег прибывает все больше и больше. Я опасаюсь, что зима будет чертовски отстойной, так как все до этого говорили мне, что сейчас мягкий сезон.

А что, если, пока мы оба застряли здесь, в этой крошечной пещере, обрушится снежная буря? Не будет иметь значения, насколько мы грязные или вонючие — в конечном итоге я наброшусь на этого мужчину. Уяснила ли я это под влиянием разгара сильнейшего возбуждения? Воши нет дела до грязи.

Помыться, без сомнения, крайне необходимо. Должна признать, что я несколько заинтригована узнать, как Рух выглядит без всей этой въевшийся грязи.

Мы отправляемся наружу, и я прихватываю с собой мешок копченого, вяленого мяса, кожаный мешок с водой и нож. Потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть обращаться со снегоступами — снегоступы Руха представляют собой не что иное, как три больших зубца, оставляющие за собой в снегу следы, похожие на куриные. Мои сделаны из дюжины ребер или около того, и, когда я иду, то оставляю маленькие звездообразной формы следы. Они помогают — с ними легче идти, так как я не погружаюсь на два фута при каждом шаге.

Рух приводит меня в следующую долину. Совершенно ясно, что он мог бы идти быстрее, но он держится вблизи меня, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Посредством наших пантомимных общений я дала ему понять, что не брошу его, и, по-моему, с тех пор он доверяет мне немного больше. Теперь мы не похититель и пленница, а скорее… друзья. По крайней мере, мне хотелось бы на это надеяться.

Я ловлю серный запах тухлых яиц еще до того, как вижу саму воду. Не-Хот пронизан горячими источниками, что заставляет меня считать, что самое ядро планеты сейсмически весьма активно. Что было бы чем-то ужасающим…, будь у меня выбор в том, чтобы жить здесь. А у меня его нет, так что я просто не думаю об этом. Впрочем, горячие источники очень приятны.

Рух ведет меня вниз к нему, и мы проходим мимо куста, покрытого ярко-красными ягодами. Я их узнаю и останавливаюсь, чтобы набрать пригоршню. Варвары используют их в качестве мыла и чтобы отгонять обитателей местных ручьев.

— Нет, — говорит Рух, увидев, что я собираю эти плоды. Он прикасается к своему языку и корчит лицо. — Хар-лоу, нет.

— Они не для того, чтобы их есть, — заявляю я ему. — Они для умывания. Сейчас увидишь.

Я бросаю их в мешок и следую за ним.

Мы приближаемся к ручью, и я вижу длинные тростники, похожие на бамбук, торчащие из воды возле берега. Джорджи с Лиз предупреждали меня о рыбе, которую они называют «рыбой-людоедом». Они притворяются растениями, и когда подходишь достаточно близко, начинается праздник пираний. Когда мы подбираемся к ручью поближе, Рух кладет руку мне на плечо и, присев на корточки, потирает подбородок, уставившись на поток. Совершенно очевидно, что он знает, что там опасно, и не понимает, что же делать дальше. Он хочет доставить мне удовольствие, а еще он не хочет, чтобы меня сожрали.

Неудивительно, что этот парень такой грязный. Меня начинает терзать душевные муки из-за этого бедного варвара.

— Смотри, — говорю я ему. Я хватаю горсть снега и, растерев несколько ягод, впечатываю их в снежный ком, после чего бросаю его вверх по течению. Уходит пару минут, и тогда тростники, один за другим, все больше и больше отдаляются вниз по течению до тех пор, пока не исчезают из виду. Рыбам-людоедам не нравятся эти плоды, и этот маленький фокус каждый раз срабатывает как по волшебству.

Рух вскрикивает, явно впечатленный.

— Ну же, быстрее! — говорю я ему. — Давай, пошли мыться.

Он настаивает на том, чтобы проверить воду, прежде чем я вообще войду в нее, так что, снимая с себя шкуры, я раздеваюсь и терпеливо выжидаю на берегу. Мне не терпится помыться. Я с удовольствием постирала бы и свою меховую одежду, но я не совсем уверена, каким образом стирать шкуры, к тому же, у меня нет ничего, во что переодеться. Им продеться пока оставаться грязными.

Когда Рух дает «добро», я на цыпочках вхожу в воду. Это просто рай. Полностью погрузившись в нее, я испускаю стон абсолютного удовольствия.

— То, что надо.

Я сразу же достаю с берега свой мешок и, сдавив несколько ягод, отдраиваю свою кожу и волосы.

Рух некоторое время наблюдает за мной, а затем входит в воду вслед за мной. Он явно проявляет нерешительность, и очевидно, что чувствует он себя слегка не в своей тарелке. Очевидно также и то, что он не знает, что ему дальше делать с моей совершенно обнаженной кожей, потому что продолжает протягивать руку, чтобы прикоснуться ко мне. Единственное время, когда мы обычно раздеваемся друг перед другом полностью, — это время сна, поскольку так легче делиться теплом, и поэтому его замешательство мне понятно.

— Давай отмываться, — говорю я и показываю ему, как раздавить ягоды и образовать немного пены. Я протягиваю ладонь и легонько натираю ему руку. — Тебе это понравится, поверь.

Он пялится вниз на грязные ручейки, стекающие по его коже. А потом смотрит на меня и потирает мою кожу. Она слегка грязная, но не так, как у него. Постепенно его осеняет понимание, и он начинает мыть свою кожу.

— Мыть.

— Вот именно, — заявляю я с энтузиазмом, отскребая его кожу вместе с ним. Я перемещаюсь ему за спину и начинаю ее скрести, уделяя особое внимание, чтобы проникнуть во все укромные местечки и наросты вдоль его позвоночника и рук. Вошь у меня в груди, стремительно вибрируя, просто безумствует. Я слышу, что его собственная делает то же самое.

У меня и в мыслях не было раздувать это событие чрезмерно сексуальным, но разве могло быть иначе? Мы оба голые, и я провожу руками по каждому его дюйму. Пока я тру его спину, его хвост стегается в воде. Такое странно ощущение, когда моешь кого-то другого, особенно, если это хвостатый парень, но я хочу, чтобы он был чистым. На днях в пылу момента я вцепилась в него зубами, и я стараюсь не думать о том, что, должно быть, непроизвольно облизывала его кожу.

— А знаешь, это купание так кстати для меня, — говорю я ему, проводя ладонями вниз по его невероятно мускулистой руке. — Дело в том, что рано или поздно, но я уступлю этому резонансу, вот я и подумала, что раз так, то могла бы в этой ситуации получить опрятного и чистенького парня, верно?

— Повтори, — говорит он хриплым голосом. Он не понимает, что я говорю.

— Все в порядке, — успокаивающе говорю я ему. Я планомерно провожу своими мыльными ладонями по его широким плечам. Боже, он такой большой. В смысле, конечно, этот парень ростом в семь футов, если не больше, и не имеет ни грамма жира, но почему-то видеть и прикасаться — это две разные вещи, и у меня в голове не укладывается, насколько большой и насколько сильный мой инопланетянин.

И тут я осознаю, что только что подумала о нем, как о «своем» инопланетянине. Боженьки. Это чреватый ход рассуждений. Тем не менее, мне не ненавистна эта идея.

— Мне просто нужно немного времени, чтобы свыкнуться со всем, что входит в комплект, — бормочу я про себя. Затем я говорю ему: — Я собираюсь вымыть тебе волосы.

Он напрягается, когда я кладу руки ему на голову.

— Нагнись, — велю я ему и похлопываю по поверхности воды. Она по пояс, так что опасности нет.

Он поворачивается и окидывает меня взглядом, а его глаза недоверчиво сужены.

— Уверяю тебя, все в порядке, — я опять похлопываю по воде и улыбаюсь ему поощрительной улыбкой. — Ты же хочешь сделать меня счастливой, не так ли?

Он издает рык, хотя я знаю, что он не понимает моих слов. Но потом он начинает опускаться в воду до тех пор, пока его подбородок не касается поверхности, а все остальное погружено под воду.

— Спасибо тебе, — говорю я, сохраняя свой голос нежным. Я зарываюсь руками в спутанные в клубок волосы и принимаюсь его намыливать. Я мою ему голову так, как делаю это себе, и дыхание с шипением вырывается сквозь его стиснутые зубы. Я не могу определить, нравится ему это или нет, но я полна решимости кардинально изменить внешний вид моего варвара, так что он просто должен смириться и терпеть это, чтобы порадовать меня. Я сосредоточиваю свои усилия вокруг его рогов, натираю пальцами так, как делаю это себе, но его волосы настолько густые, что требуется дополнительная горстка ягод, чтобы получилась обильная пена.

Я так сосредоточена на мытье его волос, что даже не замечаю, что мои груди находятся практически перед его лицом, пока его руки не дотрагиваются до моих бедер.

— Хар-лоу, — бормочет он, и от этого хриплого звука мои соски напрягаются, и тут же на ум мне приходят наши ночные ласки украдкой.

Покраснев, я своей ладонью надавливаю ему на макушку.

— Окунись.

Раз за разом он исчезает под водой, и к тому времени, когда его волосы больше не пенятся, я немного прихожу в себя. Я улыбаюсь ему сияющей улыбкой, в то время как он вытирает глаза.

— Сейчас ты выглядишь намного лучше.

Ну, на самом деле, это правда. Его лицо больше не вымазано многолетней грязью, а цвет его кожи — восхитительно дымчато-синий. Выглядит он моложе и от того, что его густые, мокрые волосы облепили голову и лицо, я представляю образ того, как он будет выглядеть, если их причесать и высушить. Меня охватывает довольно-таки странное чувство дежа вю. Может быть, дело в том, что нахмуренное лицо Руха кого-то мне напоминает? Или я просто схожу с ума?

Я отмахиваюсь от этой мысли за секунду до того, как горстка раздавленных ягод опускается мне на макушку.

— Хар-лоу мыть, — заявляет мне Рух и начинает массировать мою голову. Ну что ж, вполне справедливо. Я опускаюсь глубже в воду и закрываю глаза, так он сможет таким же образом позаботиться обо мне.

Его руки, нежно натирая, ласкают кожу моей головы, после чего он проводит пальцами вдоль моих ушей. Меня пробирает дрожь, пока он ворошит мои мокрые волосы. Кажется, со мной никогда в жизни не обращались столь нежно, как в этот момент. Он задевает больное место у меня на голове, и я вспоминаю, что несколько дней назад этот парень ударил меня прямо туда дубиной. Хм… Я отталкиваю его руки от себя.

Он испускает печальный звук и все равно настойчиво прикасается к ране. Ой. Он проверяет ее. Я сжимаю губы и храню молчание, чтобы он мог закончить проверку. Немного погодя он выражает удовлетворение, ну а потом толкает меня под воду.

Мгновение спустя, кашляя и захлебываясь, я всплываю на поверхность.

— Ты должен был предупредить, перед тем как это делать!

— Хар-лоу мыть?

— Ну, теперь-то я точно отмыта, — заявляю я сварливым голосом, протирая глаза.

Рух хмурит брови и прикасается к моей руке, потом принимается усердно стирать с нее одну из моих веснушек.

— Мыть?

— Все они составляют мою кожу, великан, — я начинаю скрести одну из них, после чего мотаю головой. — Их не удалить. Видишь? Они на мне повсюду. На моем языке их называют «веснушки».

— Вусн-ушк? — он прикасается к одной.

— Да, почти так, — я улыбаюсь ему и указываю на несколько у себя на руке.

Он постукивает пальцем по веснушке на моей руке, а затем по другой, что на моем плече. После этого он постукивает по одной на моей ключице, и я втягиваю воздух. Хочу ли я, чтобы он продолжал в том же духе?

Мне вроде как… да, хочу.

Поэтому я остаюсь совершенно неподвижной, в то время как его пальцы прослеживают мою кожу, исследуя мои веснушки. Я не одна из тех «счастливых» девушек, которой достались всего лишь несколько милых веснушек кое-где. Если хоть немножко солнца коснется моей кожи, я становлюсь до безумия веснушчатой. Ими покрываются мои щеки, наряду с переносицей и лбом. А еще мои руки и верхняя часть груди, и постепенно утихают несколькими пятнышками то тут, то там на моих грудях и животе.

Однако, совершенно ясно, что не всё, в чем он заинтересован, это веснушки на моем лице. Его пальцы медленно тянутся вниз между моими грудями, и мой кхай начинает напевать в ответ на это прикосновение. Мои соски напрягаются, и я жажду, чтобы он прикоснулся к ним.

Рух поднимает на меня глаза, а его пальцы потирают мою кожу, лаская одно и то же местечко снова и снова, и кажется, что по всему моему телу распространяется жар. Он изучает меня, затем спрашивает:

— Нет?

О, Господи. Он хочет знать, может ли он прикоснуться ко мне.

Думаю, мне стоит показать. Я беру его ладонь в свою и прижимаю ее к своей груди.

— Да, Рух.

Его прикосновение нежное, почти благоговейное, пока его ладонь окружает мою грудь, прекратив дотрагиваться до каждой из веснушек. Затем его пальцы перемещаются на мой сосок, и в ответ тот затвердевает. Испустив тихий стон, я обнимаю Руха за шею, наклонив поближе. Мне хочется, чтобы он поцеловал меня, но я абсолютно уверена, что он не знает, как это делать. Этот мужчина — чистый лист. По-моему, это даже к лучшему, но сейчас я хочу, чтобы он наклонился и прижался своими губами к моим.

Все же Рух умеет делать кое-что другое. Его рука скользит вниз по моему животу и двигается к моей киске. Он погружает свои пальцы между моими складочками, и, находя мой клитор, подушечкой пальца тут же начинает обводить вокруг него круги именно так, как мне нравится.

Я издаю стон и цепляюсь за него, поскольку у меня подкашиваются коленки от его прикосновений. Испугавшись, он отрывается от меня и пытается помочь мне устоять на ногах.

— Нет, все в порядке, честно, — говорю я ему. И чтобы такое больше не повторилось, я прислоняюсь к нему, спиной прижимаясь к его животу. Мне в спину толкается его член, твердый и требующий внимания. Я двигаю его руку обратно к своей груди, и он сзади меня охватывает ее своей ладонью. — Вот так, — говорю я ему. Теперь, если у меня ноги станут ватными, я просто обвисну против него.

Низкий стон поднимается вверх, к его горлу, и он ласкает мою грудь, тогда как его вторая рука направляется к моей киске. Он находит мой клитор и принимается нежно, медленно кружить вокруг него, как мне нравится больше всего. Возле него я вся дрожу, прижимаясь спиной к его телу. Он крепко меня обнимает, своим лицом прижимаясь к моей шее. Рядом с ним я чувствую себя такой маленькой, лелеянной и обожаемой от его бережных ласк. Моя вошь тяжело мурлычет, и я чувствую, как его собственная вибрирует у моей спины. Его прикосновения кажутся такими чудесными, и не займет много времени, прежде чем я против него начну содрогаться, отчаявшись достичь оргазма. Я должна научить его гораздо большему…

Но тогда я кончаю, взрыв света застилает мне глаза, и я испускаю вопль.

Он стонет и, крепко обнимая, прижимает меня к себе. Я чувствую, как его член трется о мою спину, и, сжав меня в тисках еще сильнее, он начинает тереться все жестче. Мгновение спустя, горячее тепло распространяется по моей спине, и я понимаю, что он тоже кончает.

Рано или поздно, но нам и правда придется перейти на следующий этап наших отношений. Совершенно изнуренная и ошеломленная, я блаженно вздыхаю и погружаюсь в горячую воду. Он продолжает прикасаться ко мне, гладить и ласкать мою кожу, удаляя свое семя с моей спины, после этого просто меня обнимает, как будто заверяя себя, что я на самом деле здесь.

Мои пальцы уже сморщились, и я выжимаю мокрые волосы, затем указываю в сторону одежды на берегу.

— Давай одеваться, а потом вернемся в пещеру и обсудим… вещи.

Он сводит брови.

— Повтори?

Я прикусываю губу, обдумывая, как лучше объяснить. Я решаю просто ему показать. Наклонившись вперед, я беру его лицо в руки и притягиваю его рот к своему, чтобы по-быстрому поцеловать.

— Харлоу хочет показать тебе кое-какие вещи.

После этого я протягиваю вниз руку и начинаю под водой ласкать его все еще твердый член.

Открытое признание озаряет его лицо, и он принимается поглаживать мои плечи.

— Хар-лоу… вещи.

— Да, множество разных вещей, — возможно, настало время принять эту резонанс-штуку с высоко поднятой головой. Я улыбаюсь ему и убираю с его лба мокрые волосы. — Харлоу и Рух… вещи.

Обнажив зубы в улыбке, он прижимается ртом к моему. Это не совсем поцелуй — скорее похоже на раздавливание губ — но чувство в этом есть, и я начинаю хихикать. Этот мужчина зарабатывает очки за усердие.

Я выхожу из воды и поднимаюсь на берег. Сразу же я чувствую холод — воздух морозный, а из горячей воды попасть под ледяной ветер, — это… жестко. Мне нужно найти способ для купания получше. Дрожа, я натягиваю одежду настолько быстро, как могу, но к тому времени, когда я оделась, я уже чувствую себя сосулькой. Слоями своего густого мехового плаща я прикрываю волосы, следя за тем, чтобы держать их покрытыми, чтобы они не замерзали на ветру.

— Возможно, я позже об этом пожалею, — говорю я себе, но я согласна терпеть и немного пошмыгать носом, только чтобы быть чистой. Я наклоняюсь, чтобы надеть сапожки…

…и меня валят с ног прямо в снег.

Весь воздух вышибает из моих легких, и я начинаю кашлять и задыхаться, однако мгновение спустя крупная рука накрывает мой рот.

— Ш-ш-ш, — шепчет Рух, прикрыв меня своим большим телом.

Какого черта? Я пытаюсь оттянуть его руку от моего рта. Уставившись вдаль, он мотает головой. Я прослеживаю за его взглядом… и задыхаюсь от удивления.

Вдали виден инопланетянин. Один из нашего племени. Отсюда я не могу разобрать, кто это, но рога и размахивающий хвост — выдают это с головой, как и силуэт. Я ахаю от потрясения. Кто-то пришел сюда. Кто-то, возможно, увидел нас.

А Рух в бешенстве. Его рука на моем рту напрягается, и, сгорбившись, он низко наклоняется в сугробах. Его тело покрывает мое, словно он пытается защитить меня, чтобы не заметили. Я не вижу его лица, но я слышу его дыхание, тяжелое и разгневанное.

— Рух, — шепчу я, но он напрягается и издает еще один шикающий звук. Он не хочет, чтобы они заметили меня. Пока я смотрю, он вытаскивает нож, и меня накрывает какое-то совершенно новое беспокойство. Это гораздо больше, чем озабоченность из-за увиденного незнакомца — неужели он собирается убить этого охотника, если тот к нам приблизится? Я не хочу быть виновной в чей-либо смерти. Я кладу свою руку на его. — Рух, нет.

Он лишь прижимает меня к себе посильнее, и из его горла прорывается тихий предупреждающий рык.

Я в ужасе от того, что может произойти. Едва смея дышать, я жду, когда охотник вдали низко приседает, как будто решил отдохнуть. Опираясь на свое копье, он просматривает горизонт и затем снова скрывается из виду.

Я выдыхаю с облегчением.

Рух вскакивает на ноги с ножом в руке и начинает идти вслед за ним.

— Нет! Подожди! — я резко бросаюсь за Рухом, но он двигается слишком быстро. — Рух, нет!

Я говорю более громким голосом, потому что знаю, что это привлечет его внимание.

Я права — он сразу же ураганом возвращается обратно и кладет руку мне на рот.

— Хар-лоу, шшш.

Его ноздри подрагивают; он явно расстроен.

— Рух, останься здесь, со мной, — говорю я, кладя руки ему на грудь.

— Харл-лоу Рух, — рычит он. — Рух!

Я понимаю, что он говорит. Я — его, а другой мужчина посягает на его территорию. Как объяснить, что тому парню, вероятнее всего, до меня вообще нет дела? То, что он не резонировал бы мне, потому что только Рух может? Меня ужасно бесит, что у нас не хватает слов, чтобы общаться между собой.

— Знаю, — говорю я успокаивающим голосом. — Харлоу принадлежит Руху, понимаешь? Но прошу, останься со мной. Пожалуйста, не уходи кого-то убивать только ради меня, — мой голос дрожит и надламывается. — Мне нужно, чтобы ты был рядом со мной.

Он одной рукой обхватывает мою щеку, а затем смотрит на горизонт, явно разрываясь на части. Его широкие плечи приподняты от напряжения, и мне кажется, что он всего лишь в паре шагов от полного срыва. Я в курсе, что другие резонирующие мужчины становятся крайне собственническими к своим парам, но ведь не настолько же? Неужели он хочет выпотрошить незнакомца только за то, что он приблизился ко мне на расстоянии сотни ярдов? Это потому, что мы не выполнили в полном объеме наш резонанс? Или потому, что он не доверяет никому, кроме меня?

Он боится, что потеряет меня?

— Харлоу принадлежит Руху, — повторяю я нежным голосом, но он продолжает смотреть на горизонт. Что-то мне не верится, что он не поскачет галопом вслед за охотником. Я должна отвлечь его внимание.

Разумеется, в момент, когда я подумываю об «отвлечении», мне на ум проходят непристойные занятия. Я подумываю о том, чтобы броситься в снег перед Рухом на колени и продемонстрировать ему, что такое минет. Это было бы хорошим отвлечением.

Опять же… почему бы и нет? Мое собственное дыхание ускоряется от одной мысли и образа в моем воображении, как он отреагирует на мои ласки, вполне достаточно, чтобы заставить мою киску истекать влагой. После такого он определенно не оставил бы меня, не так ли?

Быть может, это моя вошь делает меня столь дерзкой, но я не могу выбросить эту идею из головы. Я встаю на колени и кладу руки Руху на бедра.

От моего прикосновения каждый мускул в его теле напрягается, и, пока я смотрю, его член наглядно удлиняется. Итак, это привлекло его внимание. Хотя его рычание излучает странный тон, с которым, как правило, задаешь вопросы. Я абсолютно уверена, что он вообще без понятия, что я задумала.

— Давай я покажу тебе, что конкретно у меня на уме, — шепчу я, глядя на него. Я скольжу рукой вверх по его огромному бедру. На ощупь он мягкий, как замша, и его кожа теперь чистая и красиво синяя. Просто глядя на него, я чувствую, как от предвкушения у меня уже слюнки текут. — Рух принадлежит Харлоу.

И одной рукой я обхватываю его член, после чего поднимаю глаза, чтобы увидеть его реакцию.

Мой огромный варвар стоит на месте, будто замороженный. Ни единая мышца у него не двигается, в то время как он смотрит вниз на меня, вытаращив глаза.

Мои губы растягиваются в улыбку от его вида.

— Могу поспорить, что ты никогда раньше даже подумать об этом не мог, не так ли?

Я двигаю рукой по его члену, пробуя на ощупь его длину и обхват. Он по-настоящему большой, но это меня не удивляет. У инопланетянина, ростом в семь футов, и у которого плечи, как у полузащитника, будет большой член, а Рух однозначно соответствует этому убеждению. Его длина — и обхват — напоминают мне мое предплечье, и он восхитительного темно-синего цвета. Прожилки вен отчетливо прослеживают его ствол. И я начинаю скользить ладонью ласкающими движениями вверх-вниз по этой толстой длине, прежде чем наклониться вперед и провести языком по головке.

Рух испускает резкий, задыхающейся звук.

Я бросаю взгляд на него, а мой рот все еще парит боже-так-близко над головкой его члена.

— Ты в порядке?

— Повтори, — говорит он глухим голосом.

Я хихикаю, потому что мой смышленый инопланетянин теми несколькими словами, которые знает, пользуется весьма неплохо, не так ли? И я даю ему именно то, что он хочет, — неторопливо облизываю головку его члена. Она покрыта капельками предсемени, и я упиваюсь ими. Мой кхай усиленно резонирует, и мои бедра крепко сжаты вместе, потому что прикосновение к нему вот таким образом бесконечно меня возбуждает.

Как забавно все получается — доставляя удовольствие ему, доставляется удовольствие и мне. Я даже не уверена, могу ли я винить в этом мою вошь. Я просто обожаю прикасаться к нему и видеть его ответную реакцию. Рух выглядит так, словно его мозг только что взорвался. Я наклоняюсь вперед и еще раз игриво облизываю его, доставляя себе этим огромнейшее наслаждение.

На этот раз слабый стон срывается с его губ, и его бедра делают резкое движение, толкнув член мне в руки.

— А-а, — шепчу я. — Тебе ведь это нравится, да?

Кончиком его члена я касаюсь своих губ, медленно проводя головкой по моему рту. Он крупный, и глубоко в горло этого парня ну никак не взять, однако энтузиазмом можно достичь многого. Я решаю исследовать его своим ртом, покусывая его длину и облизывая кожу вплоть до самого его мешочка. Он теплый и тяжелый, и я люблю чувствовать его замшеподобную кожу своей, и мне приходится бороться с желанием тереться своим телом вверх-вниз о его собственное, и довольствоваться лишь тем, что просто провожу своей щекой и ртом по всей его обжигающе сексуальной плоти.

Его мешочек тяжелый и напряженный, и я провожу по нему своими пальцами, так как мне любопытно посмотреть на его реакцию. Чувствителен ли он там? Рух вздрагивает от моих дразнящих прикосновений, подсказывав мне ответ на мой же вопрос. Его рука тянется к моим волосам, а затем снова отрывается, словно он не уверен, как ему себя вести, в то время как я удовлетворяю его. Я издаю гортанный смешок, кончиком своего языка пробегая по его коже. Мой рот скользит по твердым бугристым, узловатым выпуклостям на кончике его члена. В этом существенное физическое отличие от людей, понимаю я. Так же, как на его руках и груди, имеющие твердые наросты, чтобы защищать его чувствительные места, так же рельефные наросты, похоже, покрывают и кончик его члена, нижнюю часть оставив бархатисто мягкой.

Я не могу не задаваться вопросом, как он будет ощущаться внутри меня. Делает ли это меня немного извращенкой? Вполне возможно.

Я продолжаю исследовать его, и мои пальцы наталкиваются на шпору, о-которой-так-много-шептались и от которой у человеческих девчонок крышу сносит напрочь. Он похож на не что иное, как на притупленный рог, расположенный в несколько дюймах над его членом. Мне совершенно не понятно, для чего она нужна, но она тут есть и я доставлю себе огромное удовольствие, поиграв с ней, поэтому я именно это и делаю. Я пробегаюсь по ней пальцами, обращаясь с ней так, как я обращалась бы с его членом, — забавляясь с головкой и дразня ствол, наблюдая за вызванной в нем реакцией. Под ней, внизу, где его шпора соединяется с его кожей, есть местечко, которое особенно чувствительно. Когда мой палец задевает его, все его тело резко вздрагивает, и из его горла с шипением вырывается воздух.

— Хочешь немного поучиться словам? — мурлыча, спрашиваю его я, а моя вошь нещадно пульсирует в моей груди. Она вгоняет меня в полное распутство, но мне наплевать. — Вот кое-что, что тебе нужно выучить. Повторяй за мной. Лижи, — я наклоняюсь и облизываю голову его члена. — Вкуси, — Я провожу языком вниз по одной из толстых вен. — Соси.

Я накрываю ртом кончик его члена и, вобрав его головку в рот, легонько посасываю.

cover.xhtml

Я не хочу, чтобы она умерла ка...

Я не хочу, чтобы она умерла как мой отец. Мое сердце сжимается от одной только мысли об этом и мне трудно дышать. Что мне тогда делать, если Хар-лоу заболеет так же, как мой отец? Я подхожу к ней и, дернув ее, тесно-тесно прижимаю к себе. От прикосновения к ней мне становится легче, вот только, похоже, этого… недостаточно. Так что же мы упускаем? От беспомощности из моего горла вырывается рык отчаяния.

Словно ощутив мою тревогу, Хар-лоу обнимает меня своими маленькими ручками.

— Знайю, — на мгновение она прижимается ко мне и вздыхает. — Этоеда? Пахнетвкусно, — она показывает рукой на костер. Когда я снимаю многоногого ползуна с огня и предлагаю его ей, она морщит нос. — Боженуистрашилище.

Я срываю одну из ног и внутри его жесткой оболочки видно сочное бледное мясо. Я никогда не ел их приготовленными, однако выглядит и пахнет он намного лучше, чем в сыром виде. Но так как Хар-лоу — самое важное для меня на свете, я не стану есть, пока она не насытится.

Принимая от меня кусочек, она корчит личико и осторожно подносит его к своему рту. Она высовывает язык, чтобы проверить его на вкус, и, откликаясь на это зрелище, мой член пробуждается. Мгновение спустя глаза у нее загораются, и она удивленно смотрит на меня.

— Эташтукавкуснайа!

Ей нравится? Я отрываю еще одну ногу и предлагаю ее ей.

— Йешь, — указав на меня, Хар-лоу ковыряется в своей ножке, удаляя твердый панцирь, прежде чем извлечь мясо. Я делаю то же самое, а еда в таком виде, и впрямь, вкуснее. Моя Хар-лоу столько всего знает. Она невероятная. Моя грудь напевает, и ее кхай тут же подхватывает эту песню. Хар-лоу поворачивается ко мне и улыбается, затем откусывает еще кусочек.

И я успокаиваюсь, а затем тоже ем.

К тому времени, когда мы обглодали с костей все мясо, Хар-лоу уже сыта и моет руки и рот водой из кожаного мешка. Я делаю то же самое, поскольку чистота, кажется, для нее очень важна. Однако вместо того, чтобы сесть рядом со мной возле костра, она направляется к постели.

Хар-лоу похлопывает по шкуре возле себя.

— Иди ко мне, Рух.

Движимый любопытством, я иду к ней и приседаю на корточках. Она что, устала и хочет лечь спать пораньше? Или она хочет, чтобы я крепко ее обнял и ласкал ее складки? От одной лишь этой мысли мой член начинает сильно пульсировать, и я сопротивляюсь желанию его ублажить. Мне все равно больше нравится, когда к нему прикасается она.

Ее руки тянутся к моим волосам и, отведя их с моей груди, она отбрасывает их мне за плечи.

— Рух пара Хар-лоу, да? — она прикасается к своей груди, которая напевает песню. — Пара, — тогда она похлопывает по груди меня. — Рух пара. А это мур — мур — мур? Это означает «пара». Нет мур — мур — мур, значит нет пары.

Всех ее слов я не понимаю, однако то, что она говорит, мне понятно. Моя грудь ведь не начинала напевать — мурлыкать, как она это называет — пока не появилась она. Если это означает, что она принадлежит мне, я с удовольствием позволю своей груди мурлыкать все время.

— Мур — мур — это «резонанс». Тынезнаешь этослово? — она смотрит на меня с широко раскрытыми голубыми глазами. Когда я не отвечаю, она вздыхает и снова повторяет свои слова. — Мур — мур — это резонанс, — заодно их повторяю и я. И тут меня осеняет. Ага! Именно так называется это напевание.

— Резонанс, — говорю я и похлопываю по ее груди, а затем по своей.

Она кивает головой.

— Резонанс… пары. Пары… — она приподнимает лицо, а затем показывает жест пальцами. — Пары делайут детеи. Комплекты.

— Комплекты? — почему-то мне знакомо это слово. Оно напоминает мне о том, как раньше мой отец называл меня, когда я был совсем маленьким. Комплекты… это малыши, так ведь? Какое это имеет отношение к резонансу? Мой член ноет, и уже давно я задеваю им ее живот. Если она ляжет на шкуры, я восприму это, как послание, что она этого хочет, но сейчас она сидит, а лицо у нее сосредоточенно. То, что она говорит, важно, и я не должен зацикливаться на своем ноющем члене или на том, как сильно хочу прикоснуться к ней и ласкать ее до тех пор, пока она не издаст тот хриплый гортанный вопль.

Выражение ее лица смягчается, и взгляд, которым она смотрит на меня, излучает жар.

— Резонанс делает комплекты.

Я уловил, о чем она говорит, но я все никак не пойму того, каким образом это осуществляется. Мое хмурое лицо, наверное, указывает на это, потому что она протягивает руку и гладит мой член.

Он тут же начинает бить струей, острое освобождение сотрясает все мое тело, и я кончаю, забрызгивая ее руки.

Хар-лоу выглядит пораженной, а затем она окидывает меня лукавым взглядом.

— Делаетсявоттакойструей, — она показывает на влажность, которой я забрызгал ее руку и которая теперь покрывает мой член. — Тыделаеш комплект спомощьюэтойштуки.

Ей требуется несколько минут на то, чтобы объяснить и жестами показать на собственное тело, прежде чем я улавливаю, о чем она говорит. Когда я выпускаю освобождение,… это должно попасть внутрь нее? Она берет мою руку и подводит ее к своим складкам, и я чувствую открытие — горячее и влажное — и ее бросает в легкую дрожь, когда я там к ней прикасаюсь.

Я наблюдаю за ее лицом, так как хочу сделать все правильно. Поэтому я поглаживаю ладонью свой покрытый следами освобождения член, а затем складываю вместе два скользких пальца и проникаю ими в ее вход. Она там такая мокрая, а ее тело всасывает внутрь мои пальцы. Я сдерживаю стон, вызванный пронзившими меня неимоверными ощущениями, и тогда я поднимаю голову и смотрю на нее.

Она прикусывает губу и выглядит… недовольной. Тогда она тихонько качает головой. Хар-лоу берет небольшой кусочек шкуры, который у нее всегда с собой, и вытирает дочиста мою руку и нас обоих от следов моего освобождения.

— Лучшея тебепокажу, — шепчет она, отшвыривая шкурку в сторону. А после она обхватывает мое лицо ладонями и тянет меня вперед.

Ее губы касаются моих.

Полностью оцепенев, я остаюсь неподвижным, так как понятия не имею, что происходит. Это что, часть резонанса?

— Поцелуй, — говорит она нежно. После этого она еще раз накрывает мои губы своими. — Поцелуй.

— Поцелуй, — повторяю я и прикладываюсь своими губами к ее.

Она с довольным видом кивает головой. Ей, кажется, нравятся поцелуи, поэтому я даю еще один, повторяя это слово. Мне немного щекотно, когда мой рот легонько касается ее губ. И именно тогда, когда я уже привыкаю к этому ощущению, она резко высовывает язычок и набрасывается на прорезь моего рта.

В полном потрясении ахнув, я резко отрываюсь. Мой разум наполняется невыносимо жаркими, совсем недавними воспоминаниями о ее языке на моем члене, и мой член оживает, снова становясь твердым. Моя грудь начинает мурлыкать — резонировать — а улыбающиеся губы Хар-лоу лишь растягиваются все сильнее.

— Поцелуй, — говорит она своим сладким голоском, а потом облизывает губы.

Я очарован этим язычком. Хочу опять его почувствовать. Я наклоняюсь вперед, призывая ее ответить, и ее губы снова накрывают мои. На сей раз ее руки обвиваются вокруг моей шеи, и она прижимается ко мне своим телом. Проявив чрезмерное рвение, я повторяю за ней и тоже ее обнимаю. Я крепко прижимаю к себе Хар-лоу, и когда ее язык снова касается моих губ, я их приоткрываю, чтобы понять, что она будет делать дальше.

Ее язык прокрадывается мне в рот и набрасывается на мой, а в ответ на это мой член тут же реагирует. Кажется, она лижет меня во всех тех местах, где я наиболее чувствителен, и я рывком подтягиваю ее к себе еще ближе. Очень осторожно я скольжу по ее язычку своим, и тогда, когда она испускает тихий стон удовольствия, я становлюсь еще смелее и решительнее. Значит так ее люди проявляют свои чувства? А если так, то мне это нравится. Вскоре я забываю обо всех своих переживаниях, что не знаю, как себя вести, и просто сосредотачиваюсь на том, чтобы лизать ее сладкий ротик. Мои руки блуждают по ее телу, лаская ее спину, руки, — везде, где только могу.

К тому времени, когда она отрывается от моего рта, мы оба тяжело дышим и задыхаемся. В ее глазах я вижу тот одурманенный желанием взгляд, который я узнаю. Он такой же, как тогда, когда по ночам я ее ласкаю. Возбуждает ли это столь же сильно и ее? Мне хочется протянуть руку между ее ног и проверить, мокрая ли она, но мне не терпится узнать, что она станет мне показывать дальше. От потребности я дрожу всем телом, а грудь у меня грохочет резонансом. Она покажет мне, как вместе с ней сделать комплект. Я вспоминаю животных, которых видел в дикой природе. Как правило, самцы всегда забираются на самку, при этом слышны пронзительные крики. Неужели это именно то, что мы намерены делать? И тут я начинаю понимать. Ну, конечно же, будет недостаточно, если я рукой направлю свое семя на ее тело. Я должен каким-то образом попасть внутрь нее. Я опускаю взгляд на свой ноющий и напряженный член.

— Всенрмльно, — тихонечко шепчет мне Хар-лоу. Ее пальцы, лаская меня, скользят по моей коже. И тут она снимает с себя одежду, выставляя себя напоказ. Я уже видел ее обнаженной, вот только на сей раз есть что-то загадочное, поскольку она садится прямо передо мной. Быть может, это изгиб ее спины, из-за которого ее груди подаются вперед. А может, это — предвкушение, которое написано у нее на лице. Я хочу ласкать все ее тело.

Она откладывает в сторону свою одежду и, быстренько перевернувшись на постели, откидывается на спину. Ее соски, оказавшись на воздухе, напрягаются в маленькие тугие пики. Местечко между ее бедрами покрыто тенью, но я чувствую ее возбуждение, и от него у меня уже текут слюнки. Мой член вздрагивает, и мне стоит большого труда не приняться ласкать его самому.

Я… хочу, чтобы к нему прикоснулась она. Хочу, чтобы она показала мне, как эта штука работает. Хочу всему этому научиться ради нее.

Хар-лоу протягивает ко мне руку, и я наклоняюсь к ней, не зная, что делать дальше. Она притягивает меня к себе, требуя, чтобы я присоединился к ней, но вместо того, чтобы уложить рядом с собой, она тянет меня до тех пор, пока я не оказываюсь фактически на ней. Опираясь по обе стороны от нее, я поддерживаю свой вес руками, не желая раздавить ее маленькое тело своим более крупным.

Плавно проводя рукой по моей груди, она ласкает меня.

— Рсслабься, — ее ласкающие ладони скользят вверх по моим рукам. Мне так хорошо, что все мое тело дрожит от этих легких ласк, и я борюсь с желанием покрепче прижиматься к ней до тех пор, пока не кончу.

Как будто она может читать мои мысли, Хар-лоу поднимает одну ногу, а затем закидывает ее вокруг моих бедер. Ее лодыжка впивается мне в ягодицу, и Хар-лоу толкает меня вниз. Одно мгновение я противлюсь, но потом укладываюсь бедрами у нее между ног. Когда я соприкасаюсь с ее кожей, мой член начинает пульсировать, и мне приходится бороться с безумным побуждением… толкаться в нее? Нет, наверное, я ошибаюсь.

Хар-лоу стонет, ее тело под моим двигается. Я очарован ее видом, особенно тогда, когда ее руки перемещаются, чтобы ласкать кончики ее грудей. Затем она указывает на один из них.

— Поцелуй.

Мне что, приложиться туда губами? Или языком? В обоих случаях я в восторге. Я наклоняюсь и провожу там губами по ее коже. Она такая мягкая, ее запах там, в ложбинке между ее грудями, теплее. Я вдыхаю ее, а затем высовываю язык, чтобы прикоснуться к ее бледной коже.

Она стонет, ее руки зарываются в мои волосы, а потом двигаются к основанию моих рогов. Она поглаживает их, и в ответ на это мой член резко увеличивается. От ее прикосновений я становлюсь диким от потребности. Я облизываю и покусываю мягкую округлость ее груди, но меня притягивают те розовые кончики. Я провожу губами поверх одного, и дыхание с шипением срывается с ее губ. Они чувствительны? Тогда я хочу поиграть с ними подольше. Я дразню их так, как она научила меня целовать — ласкаю языком, покусываю губами — и слежу за ее реакцией. Я выясняю, которые из них вызывают тихие вздохи, а которые заставляют ее дико корчиться подо мной.

Тогда мне на ум приходит то, что она творила со мной у ручья. Она взяла меня в рот и играла со мной. Интересно, могу ли я сделать то же самое с ней? Я двигаюсь вниз по ее мягкому животу, губами прокладывая путь, и тогда я касаюсь пальцами завитков ее складок.

— Поцелуй? — спрашиваю я.

Ее губы приоткрываются, и с них соскальзывает тихий стон. На ее раскрасневшемся лице я вижу радостное оживление, и она кивает головой. Ее руки сжимают основания моих рогов, и у меня такое чувство, будто она этими руками сжимает мой член. Я подавляю свой стон.

— Рух, — задыхаясь, говорит она, однако не похоже, что ей хочется остановить меня. Что ж, это хорошо, потому что я умираю от нетерпения скорее исследовать ее своим языком и руками. Я скольжу вниз по ее телу и погружаюсь носом в ее завитки. Ее аромат там сильный и мускусный, и от него все мое тело накрывает похотью. Моя грудь тяжело громыхает, и, откликаясь на это, мой член подергивается. Ему хочется большего, всего остального.

Очень осторожно я прикасаюсь к ней рукой. Спустя прошедшие несколько дней, проведенные нами в ночных ласках, я уже знаю, какие прикосновения ей нравятся, тем не менее, приложиться туда рукой и сунуться туда лицом, — это две совершенно разные вещи. Я хочу доставить ей удовольствие такое же, какое она доставила мне, поэтому я раскрываю ее складки и провожу языком, желая найти тот самый маленький комочек, обласкивание которого она очень любит.

Хар-лоу практически отрывается от шкур. Она испускает громкий и пронзительный вопль, однако ее руки сжимают мои рога настолько крепко, что удерживают меня прижатым на месте.

Не то, чтобы мне хотелось оставить ее — я бы с радостью остался там навсегда. Там у нее вкус мощный, и там я могу доставить ей удовольствие. Я пробегаюсь языком по ее бутону, после чего провожу вверх-вниз по ее шелковистым складкам. Я обнаруживаю маленькое отверстие, которое у нее скрыто под этими складками, отверстие, которое горячее и влажное, и я вспоминаю, как толкал туда пальцы.

Я исследую это местечко языком, и кажется, что именно там она наиболее истекает соком. Ее аромат наполняет мой рот, и я обожаю его. Я заталкиваю язык в это местечко, и Хар-лоу начинает вскрикивать, ее ноги судорожно подергиваются. Удивленный этим, я поднимаю глаза.

— Тымолодец, — задыхаясь, говорит она и изо всех сил тянет меня за рога вниз, указывая, что я должен вернуться. — Целуй. Целуй! — она начинает покачивать бедрами, словно своими движениями ей удастся убедить меня вернуться.

Хотя меня не нужно убеждать. Я люблю ласкать ее. Я возвращаюсь обратно и целую ее, прикасаюсь к ней языком, облизываю и покусываю повсюду, где только могу. Ее движения становятся все более неконтролируемыми, а голос все более требовательным, и я уже это видел по нашим ночам в шкурах. Она сейчас впадет в судороги от своего освобождения. Мой член ноет, напоминая мне, что я тоже жажду освобождения, однако ее удовольствие гораздо важнее, чем мое. Я люблю наблюдать, как моя Хар-лоу теряет голову. Ее бедра поднимаются все выше и выше, прижимаясь к моему лицу, и ее слабые выкрики становятся все более частыми. Ее ноги дрожат, и я облизываю ее еще сильнее, ожидая, что она вот-вот потеряет над собой контроль.

Но к моему огромному удивлению, она отталкивает мою голову.

— Стоп, — выдыхает она. — Погоди.

Я поднимаю голову.

— Поцелуй?

— Ещелучше, — отвечает она. Я хмурюсь, потому что не знаю этого слова. Я жажду вернуться к ее складкам и продолжать лизать ее. Но она тянет меня за рога, указывая, что мне следует остановиться.

Я рычу на нее.

Она дотягивается до моих бедер и тянет меня, при том она поднимает ноги, чтобы обернуть их вокруг меня. Мой член снова прижимается к ее скользким складкам, и Хар-лоу начинает тереться о меня вверх-вниз.

Я стону, глаза у меня закрываются, потому что чувствовать ее вот так — невероятно хорошо. Мне хочется залить ее тело своим семенем, но я в полном замешательстве. Я хочу, чтобы она показала мне, как сделать с ней комплект.

Хар-лоу скользит рукой между нами и обхватывает мой член своими пальчиками. У меня с шипением вырывается дыхание, но она меня не ласкает. Вместо этого она, похоже,… направляет меня. Через мгновение я чувствую, как головка моего члена надавливает на ее теплое, мокрое открытие, и тут до меня доходит, что я упустил.

А-а! Я ввожу мое семя внутри нее, и оно создаст комплект. Это то, что она пыталась мне сказать.

Проявляя осторожность, я продвигаюсь немного вперед. Ее жар будто втягивает меня внутрь, и вся моя выдержка уходит на то, чтобы не погрузится в нее полностью. Вместо этого я слежу за ее реакцией. Как только я начинаю в нее погружаться, она снова стонет и обнимает меня за шею.

— Воттак, — выдыхает она. — Именотак.

— Хорошо? — мой голос походит на рычание, но я ничего не могу с собой поделать. Требуется весь мой самоконтроль, чтобы сдержаться и не кончить прямо сейчас.

— Хорошо, — отвечает она голосом, от которого мой напрягшийся мешочек в предвкушении подтягивается.

Мое тело двигается резкими толчками, и я ничего не могу с этим поделать. Я делаю выпад вперед, и Хар-лоу резко втягивает воздух.

Ее ногти впиваются в мою спину.

— Да.

Я едва слышу ее. Я слишком погружен в борьбу, изо всех сил стараясь не потерять над собой контроль. Это именно то, что я упустил в этой жизни. Это именно то, о чем должны были откровенно подсказать мне мои ночные лихорадочные тычки в ее живот. Я должен был утвердить свою пару, толкнув свой член в нее и наполнив ее чрево своим семенем. Это именно то, что кажется правильным. А то, что ее тело столь туго сжимает мое? А то, что ее стенки стискивают мой член настолько плотно? Это ощущается гораздо лучше и острее, чем все то, что я мог бы когда-либо вообразить.

Я мог бы оставаться тут, похороненным глубоко внутри нее, навсегда.

Я двигаюсь медленно и замечаю, что моя шпора наталкивается на ее маленький комочек наслаждения, что у нее между ног. Когда это происходит, она испускает хрип, однако мгновение спустя прижимается к нему, поэтому я знаю, что ей нравится. Словно я идеально сложен для нее, а она для меня. Я врезаюсь сильнее.

Хар-лоу, подмятая подо мной, стонет, и я чувствую расходящуюся по ее телу дрожь. Она до невозможности туго сжимается вокруг моего члена.

— Божеякончаю, — стонет она.

Я снова врезаюсь в нее, желая ощутить, как она напрягается и трепещет вокруг меня.

— Хорошо? — это вопрос, но выходит скорее похоже на приказ. Голос у меня дрожит, так как изо всех сил пытаюсь сохранить контроль. Мне приходится прилагать все имеющиеся у меня силы, чтобы не потерять самообладание и не дать наслаждению поглотить себя.

Я хочу, чтобы сперва удовольствие получила Хар-лоу.

— Хорошо, — стонет она. Когда я делаю очередной толчок, она выгибается дугой. — Хорошо! — воплем повторяет она.

Я врезаюсь в нее еще сильнее, подталкивая ее, и ее вопли превращаются в лепет слов, которых я не понимаю. Ее тело сжимается вокруг меня, а ноги скрещиваются у меня на бедрах.

Я чувствую, когда она кончает, так как все ее тело трепещет. Ее грудь мурлычет настолько громко, что мне кажется, что она вполне может вытрясти сердце Хар-лоу на свободу. Ее рот открывается и закрывается, но она не произносит ни слова. Она лишь ахает, а ее стенки стискивают меня с такой силой, что чувствую себя, будто это кулак сжимается вокруг моего члена.

И тогда я теряю контроль над собой; сквозь сжатые зубы прошипев ее имя, я взрываюсь, и мой член до последней капли извергается моим освобождением. Мне кажется, будто я кончаю целую вечность, а мои напрягшейся шары подтягиваются. Когда уже больше ничего не осталось, что можно выдоить из моего тела, я падаю, тяжело дыша и запыхавшийся, и лишь мои локти удерживают меня над ней. Я стараюсь не раздавить ее, но в этот момент мне хочется коснуться ее, спрятаться лицом между ее грудей и просто окружить себя ее запахом.

Как будто ощущая мою потребность, ее руки обвиваются вокруг меня, и она тянет меня вниз на себя.

— Какжехорошо, — шепчет она, откидывая волосы с моего лица. — Мой Рух.

— Хар-лоу, — проговариваю я хриплым голосом. Теперь она моя пара. Я ввел в нее свой член и отдал ей свое семя. Мы заведем общего малыша. Я кладу ладонь на ее живот, задумываясь, как она будет выглядеть, когда внутри нее будет расти мой ребенок. Двисти становятся толстыми и лохматыми, и их бока выпирают наружу. Даже не представляю, как это произойдет с моей хрупкой Хар-лоу.

Она начинает хихикать и кладет свою руку поверх моей.

— Рановатоеще. Наэтонужно уймавремени.

— Моя, — говорю я ей нежно. — Моя пара. Моя Хар-лоу, — я поглаживаю ее нежную кожу и упиваюсь чувством ощущать ее под собой. Это кажется правильным. Это — то, чего я так долго был лишен.

Она испускает тихий, довольный вздох.

— Хар-лоу пара Руха.

И в это одно мгновение, впервые за всю свою жизнь я счастлив, как никогда.

Часть 6

Год спустя…

ХАРЛОУ

Я стягиваю сапог с одной из моих опухших ног, после чего сбрасываю его на скалистый берег. Туда же отправляется и второй сапог, и холодный воздух начинает кусать мне кожу. Я встаю на ноги — задача не из легких, учитывая размер моей талии, после чего осторожно ступаю в мчащийся поток. Он холодный, как лед, и меня бросает в дрожь. Хотя далеко я не захожу. Но достаточно далеко, чтобы покрылись пальцы моих ног.

А потом я шевелю ими и жду.

Ждать приходится не долго. Ни разу не приходилось. Стремительно вперед, извиваясь телом, змеятся длинные, белые щупальца, направляясь к моим ногам. Я принуждаю себя стоять совершенно неподвижно, так как одно из них прикасается к моему шевелящемуся пальцу, а затем еще одно. Я вижу, как в воде, устремляясь вперед, к моей ноге несется большое существо. Копье, которое держу в руке, я тихонечко переворачиваю направлением вниз, а затем втыкаю его прямо в глаз монстру, когда оно открывается, чтобы посмотреть на меня.

Существо в воде крутится и судорожно бьется, и я надавливаю на копье, чтобы прочно его удерживать. Мгновение спустя вода успокаивается, а щупальца обмякают.

Ужин пойман.

Дрожь сотрясает меня насквозь, и я выбираюсь из воды, таща за собой только что убитого «спагетти-монстра». Понятие не имею, как называется эта тварь, но у нее много змееподобных конечностей и тело, похожее на фрикадельку, поэтому я ее так и называю. А еще это самая любимая еда из морепродуктов Руха, так что я не могу дождаться увидеть выражение его лица, кода, вернувшись домой, он увидит, что она готовится на костре. На мой взгляд, он прямо-таки влюблен в добрую порцию спагетти на ужин… и начинаю хихикать этой своей шутке.

У меня скручивает спину, как это происходит в последнее время, и я испускаю стон, потирая поясницу. Ребенок, похоже, давит на что-то в верхней правой стороне живота, поскольку в последнее время именно там у меня постоянно болит. Я то и дело перескакиваю от потирания правой стороны живота к поглаживанию поясницы. Внезапно мне кажется, что надевание сапогов требует чересчур много усилий, особенно потому что жду ребенка, поэтому я поднимаю их и запихиваю в свою сумку, которая у меня перекинута через плечо. В другую сумку отправляется моя добыча, а свое копье я использую как трость, когда, возвращаясь домой, иду по песку.

Удивительно, что это странное побережье теперь мой «дом», однако это так. Вешая сумку на одно из скалистых выступов, которое служит крючком для одежды, я напеваю себе под нос детскую песенку. Я хочу помассировать свои ноющие, опухшие ноги, но в последние дни я едва могу до них дотянуться, поэтому вместо этого я направляюсь к костру и разжигаю его.

После того, как костер разгорается и горит буйным, ревущим пламенем, я разрезаю «спагетти-монстра», сдираю с него кожу и насаживаю на вертел над огнем. К тому времени, когда я заканчиваю и вымываю руки, я измотана. Массируя свою ноющую поясницу, я направляюсь к шкурам, чтобы прилечь. Беременность отнимает у меня много сил, и у меня такое ощущение, что это беременность длится бесконечно, конца и края которой не видно.

Я опускаю свое тело на толстую кучу шкур и, закрыв глаза, расслабляюсь. Мои отекшие ступни подняты на подушку, наполненную перьями одной из птиц, с виду хищников, которые охотятся на береговой линии. Под головой у меня другая, а шкуры подо мной такие гладкие, мягкие и теплые, даже если с виду они не такие уж и симпатичные. Я не самая лучшая на свете мастерица в дублении, но с каждым днем у меня получается все лучше и лучше.

Я смотрю на свой «календарь». Сегодня первое декабря.

Ну ладно, сегодня не первое. И не декабрь, как было указано. У нас нет бумаги и дерева не так уж много, поэтому я взяла несколько реберных костей от разных существ и в каждом из них вырезала месяцы в году, затем повесила их в ряд как ксилофон (прим. ударный музыкальный инструмент с определённой высотой звучания). Это модифицированный календарь, в котором я сделала пометки для дней, только я во всех месяцах поставила по тридцать дней независимо от того, какой длины он на самом деле. Для меня это просто возможность в общих чертах считать время, так как здесь, на Не-Хоте, какая-то ерунда со всеми сезонами, а Рух не обращает на них никакого внимания.

Я потираю живот и размышляю о том времени, которое прошло. Я создала этот календарь в «январе». Это была произвольная дата, но я устала от того, что время бежит, а я даже не имею представления о том, какое сейчас время года. С ребенком на подходе мне хотелось обеспечить хоть какой-то контроль. Я не сомневаюсь, что прошел уже год с тех пор, как мы с Рухом впервые спарились и зачали этого малыша.

И еще я не сомневаюсь, что мне целую вечность придется ходить беременной. Нахмурившись, я провожу рукой по животу. Он большой, но не происходит ничего из того, о чем говорится в рассказах о беременности. Я уже беременна примерно на два месяца дольше, чем это бывает у человеческой женщины. Мне нравится шутить, что мы уже в четвертом триместре, хотя нельзя сказать, что Рух понимает мои шутки.

Ребенок толкается, а затем у меня в животе переворачивается, и я успокаивающе провожу по нему рукой.

— Несмотря ни на что, все пройдет нормально, правда?

Шевеление в моем животе наполняет меня мыслями о смехе. Детском смехе. Подумывая о том, как все будет, когда малыш родится, я засыпаю среди шкур. Рух будет очень замечательным папочкой.

РУХ

Я раздраженно рычу на семейство пернатых хищников, которые пронзительно голосят вдоль побережья. Весь день я отсутствовал, занимался поиском их малышей, так как их перья мягче, чем у взрослых, и Хар-лоу хочет их для постели нашего комплекта. Сегодня я скитался вдоль и поперек, выискивая самых идеальных, и мне удалось найти лишь одного, когда я уже был на грани срыва. А теперь, когда я вернулся домой, то вижу трех этих существ сразу, резвящихся среди волн. Ну, это просто возмутительно! Им придется прожить еще один день, потому что у меня уже есть то, за чем шел.

В конце своего пути я закидываю дичь на плечо, уставший и весь в мыслях о спокойном отдыхе со своей парой после столь утомительного дня. Тяжелый снег почти полностью исчез, соленые воды покрывают разломившиеся куски толстого льда, а погода стала настолько теплой, что моей хрупкой Хар-лоу не понадобятся ее самые тяжелые плащи. Она обрадуется. Ей совсем не нравилось, что этот самый холодный сезон длился более десяти «месяцев». Я представляю, как ее маленькое личико начинает лучезарно улыбаться от восторга, что я нашел детеныша хищника с пушистым оперением, и я ускоряю шаг.

Когда я захожу домой, в пещеру, улыбающийся пара меня не встречает. На костре готовится еда, но огонь уменьшился до язычков пламени, облизывающих угли, а запах, витающий в воздухе, подсказывает мне, что мясо сгорело и уже несъедобно. Я сужаю глаза, от ужасного запаха у меня раздуваются ноздри.

— Хар-лоу? — я направляюсь в сторону постели.

Моя пара там, свернулась калачиком в шкурах, и под ее одеждой выступает ее большой живот. Она положила ладонь под щеку и так сладко спит. Увидев ее, мой кхай начинает грохотать и мурлыкать, и меня накрывает сильнейшее чувство удовлетворения. Она моя, и в себе она носит моего ребенка. Плевать на сожженную еду.

Я снимаю отвратительную еду с костра и отношу ее на берег, где падальщики могут ее съесть на безопасном расстоянии от нашей пещеры. Когда возвращаюсь обратно, Хар-лоу все еще спит, так что я веду себя как можно тише и аккуратно выщипываю все перья у детеныша хищника, откладывая их в сторонку для моей пары. Я съедаю несколько кусочков мяса, хоть оно и сырое, а затем поджариваю остальное, потому что с тех пор, как Хар-лоу стала вынашивать внутри себя моего малыша, ей больше не нравится вкус сырого мяса.

Лишь одна лишь мысль о Хар-лоу и что-то изнутри тянет меня вперед, к ней. Я уже не в силах противостоять желанию и сдерживать себя от соблазна своей пары. Я опускаюсь на колени рядом с постелью и глажу ее по щеке. Ее глаза, трепеща, открываются, и она одаривает меня сонной улыбкой.

— Привет, детка.

— Устала? — спрашиваю я. Глаза у нее запали, и это мне не нравится, однако она мне клянется, что с ней все в порядке. Она кивает головой и начинает подниматься, но я осторожно подталкиваю ее обратно в шкуры. — Ты устала. Тебе надо отдохнуть.

Она начинает морщить свой носик и пытается заглянуть вокруг меня, чтобы посмотреть на костер.

— О нет, я сожгла твой ужин? Я поймала для тебя спагеттииманстр.

Она называет это существо странным словом на своем языке, но я узнаю его по форме и, конечно, понимаю ее проявленное внимание.

— Не важно.

Хар-лоу выглядит расстроенной.

— Прости. Просто… я очень устала, — она зевает, как будто чтобы подчеркнуть это. — В последнее время я постоянно чувствую себя уставшей.

Моя рука сама тянется к ее округлившемуся животу. Она так же разрослась, как и двисти самки прямо перед тем, как разрешиться от бремени своим детенышем. Нет, конечно, я не говорю об этом. В прошлый раз, когда я это сделал, она заплакала, а потом она свалила вину за это на что-то, что называется гор-моонами.

— Ты же вынашиваешь ребенка. Это утомительно.

— Утомительно? О да, так и есть, — она ложится на постель и снова потирает спину.

Я знаю, что на самом деле нужно сделать, чтобы она почувствовала себя лучше. Я двигаюсь к подножию нашего гнездышка, где ее ступни подняты на одну из этих странных наполненных штук, которые она настоятельно хочет класть себе под голову. Я беру ее холодную ступню в ладони и начинаю ее растирать. Моя Хар-лоу, любит, кода ее ноги растирают.

Она испускает стон и откидывается в шкурах на спину.

— Боже, какой же ты отличный парень.

Мне приятна ее похвала и, растирая ее маленькую ножку, я прилагаю усилий еще больше, прежде чем переключиться на другую. В то время как я продолжаю тереть, ее стоны становятся все громче, и мой член в свою очередь отвечает тем же. В очередной раз, когда она издает стон, он совпадает с моим.

Из ее горла вырывается тихое хихиканье, и она вытаскивает ногу из моей хватки, чтобы потереть ею мой член. Я ношу набедренную повязку, как она предпочитает, и в этот момент я ненавижу эту штуку, потому что не могу чувствовать соприкосновение ее кожи с моей.

— Сдается мне, что кто-то сегодня по мне скучал.

— Я всегда скучаю по тебе, — отвечаю я ей. Естественно, скучаю. Она — моя пара. Самое лучшее время — это дни, которые круглыми сутками мы проводим здесь вместе. Теперь, когда она носит наш комплект, она должна держаться поближе к пещере. Время от времени тяжело не обижаться на моего ребенка, потому что он уже отнимает у нее очень много времени. Но тогда я вспоминаю о той семье, которая меня ожидает, и моя обида угасает. Я прошел долгий путь от полного одиночества до обладания замечательной пары, и вскоре у нас будет малыш.

Я ничего не стал бы менять. Ради этого даже хвостом бы не взмахнул.

Я заползаю в постель позади Хар-лоу и утыкаюсь носом ей в шею. Поскольку ее живот такой большой, мы не можем спариваться лицом к лицу, как обычно. За прошедшую луну мы проявляем творческий подход с нашим спариванием, и я притягиваю ее к себе, оценивая перепады ее настроения.

Она издает вздох и тянется к моим волосам.

— Я люблю тебя, Рух.

— И я люблю тебя, моя пара, — говорю я ей и прикусываю ее мягкое ушко. Мои руки скользят к передней части ее туники, к ее чувствительным, набухшим сиськам. Грудям — как она их называет. Я прикасаюсь к одной, и Хар-лоу начинает стонать, дергая свою одежду. Это говорит мне о том, что она так же сильно хочет, чтобы мои руки прикасались к ней, как я хочу ее. Я помогаю ей развязать шнурки впереди ее туники, и, как только та распахивается, ее спелые груди уже в распоряжении моих рук. Я нежно провожу по соскам, потому что знаю, что для гораздо бόльшего они чересчур чувствительны.

Хныкая, моя пара прижимается ко мне и наматывает мою гриву узлом на руку. Я стягиваю ее юбку вниз по ее бедрам, и она отбрасывает ее ногой в сторону, пока я срываю с себя набедренную повязку. А затем мы уже прижимаемся друг к другу, плоть к плоти, тело к телу. Ее кхай у нее в груди громко напевает, и мой откликается.

Шепча ее имя, я раздвигаю ее бедра и вхожу в нее сзади. Она тихонько вскрикивает и крепко держится за мои руки, когда я начинаю врезаться в нее, и моя шпора с каждым толчком нажимает на крошечный бутон ее задницы.

Такие, как сейчас, мы — я с моей Хар-лоу — само совершенство.

***

Следующим утром Хар-лоу, проснувшись, перемещает в своем кал-ун-дуре маленькую стрелку от первой отметки ко второй.

— Второй ди-ка-берр, — объявляет она. Моя пара потирает бок, сморщив личико. — Этот малыш должен скоро родится, верно?

— Не знаю, — хотелось бы мне иметь для нее ответы. У нее так много вопросов, и у меня тоже. Глаза у нее, похоже, сегодня запали еще сильнее, несмотря на то, что всю ночь она проспала глубоким сном. Но здесь нет никого, кого можно было бы спросить, и я не знаю, нормально ли это. Мои воспоминания об отце теперь такие бледные, и с каждым днем они тускнеют все больше. В своих снах вместо его лица я вижу улыбку Хар-лоу, ее веснушчатую кожу, ее мягкое тело. — Пойдем кушать, — говорю я своей паре и указываю на ее стул перед костром. Я даже положил одну из ее пушистых наполненных перьями «подушечек», чтобы ей было помягче сидеть.

Она садится и одаривает меня благодарной улыбкой.

— Малыш сегодня очень уж активен.

Я кладу руку на ее живот и ощущаю там трепетания, легкие движения. Широко улыбаясь, я поднимаю на нее глаза, и тут резко отдергиваю руку, поскольку малыш сильно взбрыкнул.

Хар-лоу содрогается.

— И еще он сегодня сердится.

— Он проголодался. Ему просто нужно поесть. И тебе самой тоже, — я достаю кусок сухого, копченого мяса и предлагаю его ей.

Она морщит нос от одного его вида и кажется подавленной.

— Это все, что у нас есть?

— Нет, — я достаю одну из корзин, которую она сплела, и вынимаю оттуда еще и куски мяса, которое она засолила и закоптила. — Это хищник, вот это — спагейтиимаунстр, а это — …, — поднеся его к носу, я нюхаю. Поджаренный кусок двисти. — Двисти.

— Думаю, я просто попью воды, — говорит она и снова потирает свой живот.

— Ешь, — указываю я ей, не обращая внимания на терзающее беспокойство, которое начинает меня пугать. Я даю ей кусочек копченого двисти, так как оно самое нежное из всех, и она принимает его с моей руки и игриво его кусает. Я замечаю, что она пьет воды больше, чем когда-либо, и ест медленно, растягивая трапезу.

Мои страхи угрожают целиком поглотить меня, и поэтому этим утром я остаюсь с ней в пещере. Я говорю ей, что у меня есть шкуры, которые хотелось бы привести в порядок, но у нас уже больше шкур, чем могут использовать двое. Она наполняет перьями одну из ее кожаных «подушечек» для ребенка, а затем зашивает край.

Когда я делаю перерыв, она находит свои сапожки и радостно мне улыбается.

— А теперь мы можем сходить и раздобыть устрицы? Я прям изголодалась по ним.

Нашу пещеру просто распирает от сушеного мяса, и кажется расточительным еще больше охотиться. Но ради моей Хар-лоу я сделаю, что угодно. Кивнув головой, я помогаю ей надеть сапожки и зашнуровываю их вместо нее, в то время как она сетует о том, что не в состоянии видеть собственные ноги. Я говорю ей, что они опухшие и очень мягкие, точно такие же как любая из ее «подушечек».

Она фыркает.

Тогда мы отправляемся на побережье. Погода сегодня чудесная. Я вижу, что пока мы идем, Хар-лоу становится лучше. Ее лицо порозовело, и это позволяет мне предположить, что она здорова, а она улыбается, когда оба солнца, перестав прятаться, выходят из-за облаков.

Я беспокоюсь из-за пустяков, убеждаю я себя. Я легонько похлопываю ее по животу, когда мы подходим к берегу, к самой воде.

— Устрицы? — я взял с собой копье, которое могу использовать в качестве палки для рытья.

— Да, будь добр, — Хар-лоу сжимает руки перед собой и выглядит такой взволнованной. — Желательно, те огромные и темные.

Она мне уже раньше рассказывала, что в ее родных местах есть существа, очень похожие на эти устрицы, однако отличаются они меньшими размерами. Я слежу за поверхностью прибойных волн, выискивая на ней совсем крохотную струйку воды, появляющейся из песка, как только волны откатывают назад.

Я замечаю одного и вбиваю конец моего копья в песок, затем толкаю этот конец назад, пытаясь его раскопать. Я мельком вижу отблеск темной раковины, прежде чем та погружается еще глубже в песок. Рыча от разочарования, я забываю о копье и принимаюсь копать песок голыми руками, твердо намеревавшись его поймать для своей пары и заставить ее улыбнуться. Харлоу заливается смехом, так как я пытаюсь разгребать песок быстрее, чем существо успевает зарыться вглубь, поэтому песок разлетается во все стороны.

Наконец-то успех! Я хватаю существо в руку и резко поднимаю его в воздух.

— Для тебя!

— Ура! — она хлопает в ладоши. — Итак, одна есть! Давай, найдем еще, а потом пойдем домой и сварим их.

Я киваю головой ее животу, словно обращаюсь к нему.

— Твоя мамочка сегодня очень голодная.

— Она аж умирает с голоду, — Хар-лоу отвечает с особой теплотой в голосе, потирая живот.

— Тогда твой папочка накормит вас, — заявляю я ее животу и встаю на ноги.

У меня все покрыто песком — руки, грудь и ноги. Даже хитросплетенный узел из заплетённых косичек, во что Хар-лоу превратила мою гриву. Она подходит и своими маленькими пальчиками стряхивает с меня песок.

И вдруг она останавливается. Ее пальчики на моей руке начинают подрагивать, а потом ее ногти впиваются в мою кожу.

Я поднимаю взгляд на нее. Она побледнела, и ее веснушки выделяются темными пятнами по сравнению цветом кожи ее щек.

— Что случилось?

Ее губы сжимаются в тонкую линию, и она кивает, глядя вперед, мне за спину. Она бросает на меня обеспокоенный взгляд и затем сжимает мою руку.

— Только не психуй.

Иногда, когда она волнуется, то незаметно проскальзывает на свой родной язык, и когда я не признаю слово, это вызывает в моих чувствах обеспокоенность. Я поворачиваюсь, твердо решив «не психовать», и смотрю.

Наше побережье окружено каменистыми, высокими скалами. На верхушке одной из высоких гор вдалеке видны движущиеся силуэты существ. Сначала я подумал, что это мэтлаксы, долговязые, волосатые существа, живущие в горах. Но это не их территория, и по мере того как я наблюдаю за их передвижением, мое сердце наполняется страхом. Один из них несет копье, а на другом я могу рассмотреть рога. И их очень много.

Плохие.

Они нашли нас.

Часть 7

ХАРЛОУ

Вид людей на горном хребте приводит меня в чувство, что посильнее беспокойства. Почему их всех принесло сюда именно сейчас? Я не хочу видеть эту компанию. Я беременна, вся опухла, слегка не в себе, и последнее, чего мне хочется, так это то, чтобы в аккуратное гнездышко, которое мы так долго и кропотливо обустраивали, ворвались нежданные гости.

Рух, однако, реагирует совсем не так, как я.

Он начинает тяжело дышать, из его горла вырывается шипение, и он хватает меня за руку. Оставив на песчаном берегу копье и устрицу, о которых мы забыли, он торопливо тащит меня вперед, устремляясь в направлении нашей пещеры. Я придерживаю рукой свой живот и пытаюсь не отставать от него, но мчаться со всех ног с младенцем в животе? Не так-то просто. Сделав несколько шагов, запыхавшись и свистяще хрипя, я вырываю свою руку из его хватки. У меня такое чувство, как будто моя поясница в огне, а тот ужасный спазм с правой стороны моего живота снова возвращается.

— Рух, постой, — с невероятным усилием выговариваю, судорожно хватая ртом воздух. — Не могу бежать…

Вместо того, чтобы дать мне отдохнуть и прийти в себя, он хватает меня на руки и продолжает мчаться в направлении пещеры так, будто побережье охвачено огнем.

Я цепляюсь за его шею, опасаясь, что он уронит меня. Я хочу поговорить с ним, образумить, но в его глазах мне уже однажды довелось видеть этот дикий взгляд. Когда он видит других инопланетян, здравый смысл у него отшибает напрочь. Он становится неуправляемым.

Хвала небесам, мы добираемся обратно до пещеры целыми и невредимыми. Я отпускаю дыхание, которое задерживаю, когда он бережно опускает меня на пол, поставив на ноги.

Рух прикасается к моей щеке.

— Оставайся здесь, Хар-лоу. А если войдут плохие, спрячься.

«Плохие» — так он называет членов племени. Понятия не имею, почему в его глазах они плохие. У него сохранились воспоминания о том, как его отец велел ему их избегать, прятаться от них, поскольку они были «плохими», и это единственное, что он о них знает. В отличии меня. И еще беспокойство, что они собираются отнять меня у него. Мой собственный опыт общения с ними был хорошим, но тогда я вспоминаю Аехако, Хэйдена и Кайру, что они все погибли. После всего этого времени и гибели их соплеменников им вряд ли понравилось бы узнать, что я все еще жива. Меня очень это беспокоит.

Но я все равно не хочу, чтобы Рух нападал на них. Их больше, чем нас. Я беру его за руку, чтобы попытаться остановить его.

— Постой. Куда ты собрался?

— Я пойду попробую увести их подальше от тебя. Попытаюсь запутать. Скрою путь к пещере, — он вытаскивает костяной нож из ножен, висевших на стене, и оглядывается вокруг в поисках своего копья, да вот только оно до сих пор на побережье. Я иду вперед и отдаю ему свое, потому что мысль о том, что он уходит почти безоружным и не сможет за себя постоять, пугает меня больше, чем остаться тут без оружия.

Я напоминаю себе, что они нам не враги. Но прошел уже год, и за этот год много чего могло произойти. Мой живот и то, что Рух научился говорить, — явные свидетельства этому.

Он смотрит на меня сверху вниз, и его глаза излучают столько нежности и любви, что у меня начинает дрожать нижняя губа.

Отныне и впредь теперь все изменится. Мы с ним были так счастливы…, и боюсь, что этому придет конец.

— Не плачь, деет-каа, — говорит он на ломанном английском, имитируя мою речь.

— Пожалуйста, будь осторожен, — мне хочется схватить его за волосы и удержать его здесь, но не могу. Многие из племени пришли сюда, однако должна быть причина, почему они здесь. — Просто… что бы ни было, оставайся спокойным, хорошо? Внимательно выслушай, что они скажут, и не нападай первым. Пообещай мне.

Он кивает головой и быстро, свирепо меня целует.

— Я буду, как тень. Они не увидят меня.

— Ммм, — не думаю, что в это поверю, но я доверяю ему, и мне становится спокойнее, когда он подходит к одной из корзин для хранения вещей, где у меня аккуратно хранится содержимое нашей пещеры, и вытаскивает свой белый меховой плащ. Он замаскирует его среди снега, как камуфляж.

Тогда Рух уходит, направляясь к выходу из пещеры, а я борюсь с возникшем желанием впасть в панику. Поэтому я занимаю себя работой. Я тушу костер (чтобы вьющиеся струйки дыма не приманивали любопытных гостей), привожу в порядок пещеру, затачиваю мой маленький нож, съедаю немного мяса, потираю живот, и жду.

Ожидание кажется бесконечным.

Спустя столько времени, что кажется, что прошла уже целая вечность, я направляюсь к входу в пещеру и выглядываю наружу. Я внимательно разглядываю заснеженные горы вдалеке в поисках хоть какого-то мелькания синей кожи или темных волос, но я его не вижу. Это и хорошо, и плохо. Переживая, я вышагиваю у самого входа в пещеру…

А что, если они обнаружат его и он на них нападет? А что, если случится что-то страшное?

А что, если мой Рух больше не вернется?

Спазмы жгучего ужаса пронзают меня до дрожи, и я руками охватываю живот. Ребенок пинается, сильно, словно чувствует мои страхи.

Они не станут его убивать. Ведь они не убийцы. Вэктал и его народ очень славные люди.

Но не известно, какой из Руха воин, а он испытывает потребность защищать меня. От волнения я покусываю зубами нижнюю губу, пока у меня в голове стремительно прокручивается все то, что может пойти не так. Я настолько зацикливаюсь на своих мыслях, что становлюсь не настолько внимательной, какой должна была быть. Я стою, уставившись в землю, и когда на это место падает тень, это привлекает мое внимание. Я поднимаю глаза и смотрю вверх, но на расположенном рядом выступе горы никого нет.

У меня аж мурашки по коже начинают бегать. Потирая руки, я направляюсь вглубь пещеры, не забывая о том, что мне велел Рух. Если кто-то войдет, я должна спрятаться. С чувством беспомощности я окидываю взглядом нашу удобную пещеру. Здесь очевидна яма для костра и обустроенное уютное гнездышко из шкур. Вдоль стен аккуратно расставлены корзины ручной работы, мною сплетенные из высушенных морских тростников. Не будет никаких сомнений, что здесь кто-то живет.

Но я не хочу быть обнаруженной. Не хочу быть обнаруженной и обвиненной в гибели остальных троих.

Это лишь еще раз подстегивает...

Это лишь еще раз подстегивает мое желание отвести ее к целительнице. Это единственно правильное решение. Раньше я был сильно зол, что на нашем побережье объявились плохие. Теперь я за это очень благодарен. Хотя чувствую я себя как-то странно.

Пока Хар-лоу маленькими кусочками съедает немного валеного мяса и запивает его маленькими глотками воды, я собираю последнее из вещей, что нам понадобятся в пути. Еще мяса, еще кожаных мешков с водой. Еще шкур для Хар-лоу и подушек, которые ей так нравятся. Ее туники, мягкие пеленки, которые она сшила для комплекта, и все прочее, о чем я мог только подумать, с чем справлюсь, неся на своих плечах. К тому времени, когда появляются Лииз с Рáхошем, мой мешок уже разросся горой.

Просто я не хочу оставлять ничего, что может понадобиться моей паре.

При утреннем свете Рáхош еще больше похож на моего отца из моих воспоминаний. Когда он поворачивается в сторону и его шрамы не видны, его лицо — точно как у Вáшана. На меня вдруг, словно ударом молнии, обрушиваются воспоминания о пережитом одиночестве, обрушиваются настолько сильно, что меня пошатывает. Мой отец умер очень, очень давно, и все ровно я по-прежнему по нему тоскую. Видимо, я буду тосковать по нему до конца своей жизни.

Рáхош чувствует тоже самое? Помнит ли его так, как помню его я?

Пока я смотрю, Лииз садится рядом с Хар-лоу и, не прерывая болтовню, ест собственную еду. Я изучаю моего брата, затем кладу на пол мой мешок с упакованной поклажей.

— Пойдем со мной.

Он смотрит на меня пристальным взглядом, а на спине у него свой собственный мешок с упакованной поклажей.

— Зачем?

— Я покажу тебе кое-что, — взмахом руки я призываю его поторопиться. — Идем же.

Он переводит взгляд на свою пару, и в нем явно отражается неуверенность в необходимости оставлять ее здесь. Я очень хорошо понимаю эти чувства. Лииз, однако, отмахивается от него и наклоняется вперед, чтобы прошептать Хар-лоу что-то, что вызывает легкую улыбку на ее лице. Я рад, что у нее есть подруга, у которой к тому же тоже будет малыш. Это ее успокоит. Я знаю, она волнуется. И вдруг я чувствую глубочайший стыд и позор за то, что моя пара вся испереживалась, а я не в состоянии унять ее страхи.

Однако меня ждет Рáхош, и поэтому я отбрасываю в сторону свои печали. Раз он сын моего отца, как он утверждает, он захотел бы увидеть место его последнего пристанища. Взглянув напоследок на свою любимую пару, я хватаю копье и выхожу наружу. Мгновенье спустя незнакомец следует за мной.

В то время как направляемся вниз к побережью, мы не говорим ни слова. Правда, он выполнил обещание, поскольку никого из остальных поблизости нет. Никто нас не останавливает, чтобы поговорить. Такое впечатление, будто мы одни, хотя я знаю, что много плохих ждут совсем рядом, прямо за следующей грядой скал.

И тогда мы уже стоим перед пещерой моего отца. Я на мгновение замираю. Ну, мне кажется, это очень… личное. Чувствую себя так, будто собираюсь выставить напоказ весь свой мир этому незнакомцу, которого я не знаю, но у которого мое лицо. Разные мысли спорят и ссорятся в моей голове. Он — плохой, но… все же мой брат. Разве мой отец не хотел бы этого? Тяжело вздохнув, я прислоняю свое копье к стене скалы и приседаю на корточки, чтобы забраться в пещеру.

— Сюда, — говорю я Рáхошу резким голосом. Независимо от того предпочтет он следовать за мной или нет — решать только ему.

Я заползаю в небольшое помещение и усаживаюсь на колени возле груды камней, покрывающей кости моего отца. До сих пор я помню тот день, когда затаскивал сюда его мертвое тело, те долгие часы, которые на это потребовались, и бесконечные походы, чтобы насобирать побольше камней, потому что одна лишь мысль о том, что падальщики раздирают его до костей, была нестерпимой. Тогда я был еще маленьким комплектом и безнадежно одиноким.

Печаль того дня наполняет меня, и я склоняю голову. Мой отец.

Тут я слышу тихий шум и поднимаю глаза. Там Рáхош, его длинное тело согнуто, чтобы заползти в пещеру после меня. Его покрытое шрамами лицо обращено в мою сторону, но смотрит он на аккуратную и опрятную груду камней, которая является последним пристанищем нашего отца. Его взгляд обращается к ожерелью, висящему со скалистого выступа, и неприкрытая скорбь искажает черты его лица.

— Оно принадлежало моей матери, — говорит Рáхош спустя некоторое время. — Нашей матери. Я помню, как он надел его себе на шею после ее смерти.

Мое сердце испытывает боль при одной лишь мысли о ней.

— Я ее вообще не помню.

— Ее звали Дайя, — в его голосе слышится скрежет, и он не хочет смотреть на меня. — Я сам мало что помню о ней, только то, что ее живот был округлен тобой, когда отец забрал нас с собой. Она резонировала для него дважды. Первый раз со мной, а потом через пять лет с тобой, — его взгляд скользит ко мне. — Она не любила нашего отца.

Я свожу брови.

— Но… они же резонировали.

Я думаю о Хар-лоу, о ее груди, мурлычащей подо мной. Это наполняет меня таким удовлетворением и радостью. Я себе даже представить не могу обратное.

— Она любила другого. Я это очень хорошо помню. Вáшан ей даже не нравился.

Вáшан. Имя отца. Слова Рáхоша наполняют меня гневом, но я хочу узнать больше. Он знает о моей семье такое, что я не могу знать, и я жажду ответов.

— Но я же здесь.

— Никто не может отвергнуть резонанс, — категорически заявляет Рáхош. Он протягивает руку и дотрагивается до одного из камней на могиле отца. — Хектар — отец Вэктала, к тому же и вождь — решил, что они должны родить этот комплект ради обеспечения продолжения племени, но она не обязана с ним жить. Она могла вернуться к паре своего сердца.

Я сжимаю губы при одной мысли об этом. Не удивительно, что мой отец их так ненавидел. Они удерживали его пару от него.

— Наш отец решил, что такой ответ его совершенно не устраивает. Он взял нас с матерью с собой на один из своих охотничьих походов… и больше никогда не возвращал ее обратно. Он просто уводил ее все дальше и дальше от племени. Не сюда, — он поднимает голову. — Я бы запомнил запах соли. Но он удерживал ее и прятал. Она не была охотницей и не знала, как найти дорогу, чтобы вернуться к племени. Я помню, как она плакала много дней и ночей. Но отец и не думал изменить свое решение.

Чувствую я себя так, будто внутри меня заложен камень.

— А потом родился ты, и напряжение между ними, казалось, исчезло. Наверное, впервые после ухода из пещер мать была вполне счастлива. Она любила тебя. Ее крошка Мáрух. Помню, как она говорила это снова и снова. Это — одно из моих последних воспоминаний о ней, — он резко отводит взгляд, обратно к ее ожерелью. — Са-кoхчк трудно убить шестерым охотникам. Ты только представь попытку убить его одним мужчиной вместе с его парой и маленьким мальчиком, — он качает головой и потирает рукой челюсть. — Мать была полна решимости помочь, потому что знала, что если мы не получим для тебя кхай, ты умрешь. Они убили его, однако мать во время охоты погибла, а я был покалечен, — рукой он касается своего лица, глубоких шрамов под сломанным рогом. — Я немногое помню после этого. Только то, что отец вернул меня в племя для того, чтобы залечить раны, и там меня бросил. Я никогда не понимал, почему он не остался со мной жить, — его взгляд скользит ко мне. — Теперь знаю. Он сказал мне, что ты умер, но это, как оказывается, было ложью. Он просто не хотел возвращать тебя в племя. Со мной у него не было выбора.

Даже и не знаю, что сказать. В голосе Рáхоша много гнева. Я молча задумываюсь на минутку. Возле каменистого захоронения отца очень тихо.

— В нем было столько ненависти к ним. Всегда.

Рáхош медленно кивает головой.

— И все же меня он оставил с ними, а тебя защищал. Не знаю, почему меня это злит, но это так. Твоей вины в этом нет.

Я тоже зол и никак не пойму, почему. Я любил своего отца. Я ужасно по нему тосковал, но после того, как услышал это, я в полном замешательстве и обиды на него. Он никогда не рассказывал мне о Рáхоше. Он никогда не рассказывал мне, что должен был насильно принуждать мою мать жить с ним. Я уже не знаю, что мне думать.

— Когда он умер? — спрашивает Рáхош шепотом. — Много сезонов спустя я ходил на его поиски, но в его старой пещере от него ничего не осталось.

Долгое время я молчу, пытаясь представить, в какой из пещер Рáхош побывал. У моего отца было несколько, которые он менял из сезона в сезон, и я делал то же самое. Именно так я столь долго избегал плохих, пока скитался в полном одиночестве. И все же его признание в том, что он ходил на поиски отца, доставляет мне… большое удовольствие. Мне приятна мысль, что этот мужчина никогда не отказывался от своего отца. Я бы поступил точно так же.

— Я был еще маленьким. Где-то…, — я пытаюсь вспомнить. — Сезонов семь. Была охота, и его ранила снежная кошка. Рана совсем не заживала, и он умер от лихорадки.

Лицо Рáхоша перекашивается от гнева.

— Еще одна опасность, которую целительница могла предотвратить. Он что, умереть хотел?

У меня нет на это ответа. Теперь, когда я знаю, что у них есть целительница, я и сам хотел бы это узнать.

Через некоторое время он говорит снова.

— Ты… остался совсем один?

Соглашаясь, я отвечаю ворчанием. Совсем один очень, очень долгое время. Эта мысль накрывает меня душевными терзаниями с еще более неопределенным возмущением и беспокойством, как только вспоминаю о своей паре. Я бы умер, если б она покинула меня.

— К тому времени, когда я обнаружил Хар-лоу, я столько всего забыл. Она научила меня снова говорить. Как обрабатывать кожу зверей. Умению много чего делать.

Он медленно кивает головой.

— Люди умные. Они нежные и хрупкие, но ум у них… — он постукивает себя по виску, по шраму. — Они, как лезвия. Моя Лииз может убить своим язычком.

Но он ухмыляется, словно он очень счастлив от самой мысли.

Хар-лоу рассказывала мне историю о том, как ее люди сюда попали. Даже не знаю, верю ли я во все это. Звучит слишком невероятно, чтобы быть правдой, но, судя по реакции этого мужчины, люди обнаружены недавно, к тому же отличаются от плохих.

Рáхош еще несколько мгновений смотрит на могилу нашего отца, сложенную из камней, а потом оглядывается на меня.

— Славно… снова обрести семью.

Неужели мы семья? Для меня он все еще незнакомец. Хар-лоу — единственная, кто мне не безразличен. Но от как-то странно знакомого мне присутствия Рáхоша я чувствую себя… менее одиноким. Так что в этом что-то есть.

Часть 8

ХАРЛОУ

Когда мы покидаем нашу пещеру на побережье, мне прям плакать хочется. Весь прошлый год я была там так счастлива и чувствую себя там как дома больше, чем в племенных пещерах, куда мы возвращаемся. Я чувствую себя виноватой, что нам пришлось принять это решение, ведь мы должны были принять его в результате предательства моего тела.

Если уж быть уже совсем честной с собой, то маленькая, обеспокоенная частичка меня гадает, не вернулась ли обратно опухоль головного мозга. Ну, что мой кхай больше не может выносить напряжения, чтобы ей противостоять, и она вернулась, и именно поэтому мне так плохо. Я об этом не говорю ни Руху, ни Лиз с Рáхошем. Возможно, окажется, что все это ерунда и ничего такого нет, а Рух будет бесконечно переживать. Мое истощение и слабость просто могут быть как-то связаны с ребенком.

Но я все ровно очень волнуюсь.

Переход пешком тяжелый. Рух не позволяет мне нести свой мешок, утверждая, что для него тот ничего не весит. Он просто взваливает его себе на плечи, добавив к своему собственному громадному снаряжению. А я? Я едва могу поднять ноги, чтобы надеть снегоступы. Одна мысль о том, чтобы следующие три дня идти пешком, кажется невыполнимой задачей, которая представляется еще более тяжелой из-за неиссякаемой энергии Лиз. Будучи беременной дольше меня, она не отстает от мужчин и даже время от времени убегает вперед, чтобы изучать следы (от чего Рáхош слетает с катушек и начинает перегибать с заботой). Рух хватает меня за руку, и с ним рядом со мной я чувствую себя менее сокрушенной.

Однако, совсем скоро на меня обрушивается пронизывающая боль в спине, у меня болит живот, и дальше уже я идти не могу. Судя по расположению двойных солнц в млечно-белом небе, — еще нет даже полудня.

Мне придется справляться с этим целых три дня. По моим щекам начинают катиться слезы отчаяния, и мне так и хочется упереться ногами в землю и сказать им, чтоб дальше шли без меня. Путь впереди неровный и холмистый, и станет только хуже, потому что мы поднимаемся в горы вместо того, чтобы спускаться с них.

Делая шаг за шагом, я неуклюже спотыкаюсь в снегу, и Рух тут же подлетает ко мне и хватает меня за локти.

— Ты в порядке?

— Просто устала, — признаюсь я. — Мы можем сделать перерыв?

Лиз с Рáхошем ожидают нас впереди, и я, конечно, замечаю взгляды, которыми они обмениваются. Мне плевать. Не отдохнув, я и шагу ступить не смогу. Такое ощущение, что моя спина сплошная масса болезненных мышц.

— У меня идея получше, — говорит Рух. Он снимает со своих плеч наши мешки с упакованными вещами и бросает на землю. После этого он подхватывает меня на руки и прижимает к своей груди. Давление в моей спине сразу же ослабевает, как только он устраивает меня в своих объятиях.

— Ты… ты же не можешь нести меня всю дорогу, — возражаю я. Он силен, однако я солидная девочка, да еще ребенка вынашиваю. Ничего не получится.

— Почему нет? Ты моя пара, — говорит он вполголоса. — Я сделаю ради тебя все, что угодно.

Рáхош подходит к Руху и закидывает наши мешки себе на спину. Рух пристраивает меня в своих руках поудобней, ну а потом мы продолжаем путь. Я обнимаю Руха за шею, страшно переживая, что он может потерять бдительность и уронить меня. Но когда он принимается пробираться сквозь снег решительным шагом, я успокаиваюсь.

И тогда я попросту забываюсь сном, будучи слишком уставшей, чтобы оставаться в сознании.

***

Следующие пару дней проходят как в тумане. Я словно в агонии от боли в спине и животе, и я настолько устала и несчастна, что мне даже смотреть на еду не хочется. Однако каждый раз, как я ни прихожу в себя, кто-то толкает мне в рот куски сушеного мяса, пока я не начинаю давиться. Видно, что Лиз с Рухом беспокоятся обо мне, и я стараюсь, как могу.

Рух несет меня всю оставшуюся часть первого дня, а потом — весь следующий день. Я уверена, что к третьему дню руки у него сводят судороги, поскольку он несет меня перед собой, тем не менее, он прижимает меня к своей груди столь же бережно, как прежде. Я дремлю, чувствуя, что меня лихорадит. Я постоянно страдаю от неизменной боли в боку, а малыш толкается и пинает в мои внутренние органы, словно пытается переставить их местами. Хотя бы один из нас полон энергии.

В какой-то момент я снова засыпаю, а когда просыпаюсь, вокруг царит тишина. Полная тишина. Мягкие, теплые пальцы ласкают мой лоб, а другая рука крепко держит меня за руку. Здесь темно, и я моргаю, потому что тут нет ветра, который дул бы мне в лицо. Где это мы?

— Не волнуйся, — говорит мелодичный женский голос. — Я сейчас разговариваю с твоим кхаем.

В своем полу проснувшимся состоянии я понимаю, что мы каким-то образом уже добралась до племенных пещер. Это Мэйлак, целительница, обращается ко мне и проводит пальцами по моему лбу. Как долго я была без сознания? Я оглядываюсь вокруг и вижу, что Рух здесь, рядом со мной, и своей рукой крепко сжимает мою.

О, отлично, он все-таки здесь. Он не бросил меня. Я улыбаюсь ему слабой, еле заметной улыбкой, чтобы дать ему понять, что со мной все в порядке.

— Видимо, я снова заснула. Я долго была в отключке?

— Весь день, — отвечает он, и его рука, которой он держит меня за руку, напрягается. Скованность его голоса говорит мне, что он весь испереживался. Весь день?

Мне хочется сказать ему, что я в полном порядке, но чувствую, что я совсем не в порядке. Я очень устала и словно разваливаюсь на кусочки. У меня пульсирует голова и болит горло. Честно говоря, у меня болит все. Ребенок снова начинает пинаться, и некоторое напряжение, которое внутри меня накопилось, отпускает меня — что бы со мной ни происходит, малыш в порядке. Наш малыш.

Я сжимаю руку Руха. Все это должно быть нелегко для него.

— Я люблю тебя.

— Ты — мое сердце, — говорит он хриплым голосом.

Я знаю это. Я снова улыбаюсь ему, но тут Мэйлак начинает петь тихую песню, и я чувствую странное… волнение в груди. Не похожее на резонанс. Это что-то другое. Мое тело наполняется чем-то вроде эндорфинов, и я чувствую себя… хорошо. Очень хорошо. Полностью расслабленной. Счастливой.

— Отдыхай, — говорит Мэйлак своим нежным голосом. Кончиками своих пальцев она поглаживают мои веки, добиваясь, чтобы я их закрыла и повиновалась ей. — Я буду говорить с твоим кхай и исцелю тебя. А сейчас? Ты должна отдыхать.

Отдых звучит неплохо, несмотря на то, что в последнее время я только тем и занимаюсь, что сплю.

— Это из-за ребенка? — спрашиваю я шепотом. Я должна это выяснить, прежде чем смогу успокоиться.

— Твой кхай скажет мне.

— Пока будешь там все проверять, — говорю я сонно. — Можешь удостовериться, все ли в порядке… здесь? — я прикасаюсь к своему лбу. — Ну а если вдруг? Нет ли там ничего ужасного?

Ее смех похож на журчание легкого дождика, что звучит прям как какое-то банальное клише. Но… оно подходит ей. То, что всего лишь слышу его, помогает мне почувствовать умиротворение и спокойствие.

— Я проверю все, обещаю.

Я киваю головой и, еще раз сжав руку Руха, расслабляюсь.

— Со мной все будет в порядке, детка. Вот увидишь.

И тогда я засыпаю, погружаясь обратно во тьму. Мне снится, что я держу на руках своего ребенка. У него рожки и хвост, как у Руха, и рыжие волосики и веснушки, как у меня. Бедный малыш. Хотя, я не могу перестать улыбаться при одной мысли об этом, потому что малыш счастлив и здоров, а когда он смеется, то очень похож на своего папочку…

РУХ

Целительница тихо напевает, в то время как кончиками пальцев она проводит по бледной коже Хар-лоу. Выглядит она спокойной, счастливой и такой непринужденной, что мое напряжение немного ослабевает. Хотя я все ровно не отпускаю руку своей пары. Покуда я прикасаюсь к ней, мне кое-как удается сдерживать свои страхи в узде. Пока Хар-лоу спит, я нежно растираю костяшки ее пальчиков. Хотел бы я дотронуться до ее личика, но мне не хочется мешать целительнице, когда она работает.

— Твой кхай мне не знаком.

Я поднимаю глаза, удивившись, услышав ее голос. В то время как ее руки скользят по Хар-лоу, казалось бы, вообще ничего не делая, в ней видны незначительные изменения. Темные круги под глазами Хар-лоу уже исчезают, и ее напряженное надбровье расслабляется.

Нежно мне улыбнувшись, целительница кладет руки на живот Хар-лоу.

— Я знаю кхаи всех без исключения членов племени, но твоя напевает не известным мне образом.

— Я не из вашего племени.

Выглядя удивленной, услышав это, она принимается руками гладить твердый, округлый живот моей пары.

— Нет? Но ты похож на Рáхоша.

— У нас общий отец.

— Но племя ты не признаешь? — у нее нежный материнский голос, несмотря на то, что ей наверное столько же лет, сколько и мне.

— У вас нет ничего, что мне нужно, — отвечаю я практически рыком.

Она не обращает внимания на гнев в моем ответе, оставаясь совершенно невозмутимой.

— И все же ты здесь, просишь, чтобы мы вылечили твою пару, — она переводит взгляд на меня. — Я не осуждаю тебя за твой выбор. Я всего лишь констатирую очевидное.

Я вновь возвращаюсь к молчанию. Если она и надеется получить от меня ответ, то мне она не кажется расстроенной.

— Я Мэйлак, — говорит она через мгновение.

Я не называю ей своего имени. Еще нет. Когда она наклоняется вперед, чтобы коснуться другую сторону живота Хар-лоу, я замечаю, что целительница тоже беременна.

— У тебя будет комплект? — неужели в этом племени все беременны? Лииз, еще эта, и Рáхош рассказывал мне, что пара вождя племени тоже беременна.

— Да, хотя я единственная, кто даст жизнь чистокровному ша-кхай. Все остальные будут наполовину людьми и наполовину нашего народа, — вздохнув, она похлопывает по своему животу. — Как я завидую людям из-за их скоротечности. Им не придется ходить беременной даже близко не так долго, как мне. Твоей Харлоу, кажется, уже недолго осталось.

Я снова потираю ее костяшки.

— Правда?

— Комплект внутри нее маленький, но, кажется, полностью сформирован, — она нежно касается живота Хар-лоу. — Он, конечно, будет отличаться. Люди очень отличаются от нашего народа.

Вот это меня беспокоит. Насколько сильно он будет отличаться? В дикой природе животные от «отличающихся» в своем стаде избавляются. Но эта женщина целительница, и она бы знала, будет ли мой комплект «слишком отличающимся» для того, чтобы выжить. У меня перехватывает дыхание, и вся моя выдержка уходит на то, чтобы не раздробить ладошку Хар-лоу в своей.

— Что, это так плохо? Ну, что комплект… отличается?

Она мотает головой, и давление в моей груди немного ослабевает.

— У людей свои преимущества и сильные стороны, не такие, как у нас. Я очень рада, что они здесь. Без них у нас было лишь четыре женщины. Не знаю, сколько еще мы могли бы протянуть как племя. Они вдохнули в нас новую жизнь и подарили новую надежду.

Мне плевать на надежды племени. Все, что меня интересует, все ли будет в порядке с моей парой и моим комплектом.

Ее руки порхают над животом Хар-лоу, а потом над ее грудью, и тут губы у нее сжимаются в твердую линию.

— Что? — рычу я, заметив изменение в выражении ее лица.

Мэйлак отводит руки и складывает их перед своим округлым животом.

— Ее кхай очень устал. Ему приходилось прикладывать немало усилий, чтобы поддерживать ее здоровье.

Тогда он старается не так уж сильно, потому что моя пара стала более слабой, чем когда бы то ни было. Я крепко держу ее за руку, прижав к своей груди, словно ее кхай может набраться сил от моего.

— Из-за комплекта?

Она медленно мотает головой.

— Есть что-то еще, с чем он борется. Справиться с обоими одновременно — это практически непосильная для него задача. Ей нужно остаться здесь и оставаться рядом со мной, чтобы мой кхай мог поддерживать ее, — она гладит Хар-лоу по щеке. Моя пара спит безмятежным сном. — Иначе ты рискуешь обоими, как своим комплектом, так и своей парой.

Я об этом подозревал, и все же эти слова, произнесенные громко вслух, вселяют в меня ужас.

Чтобы спасти свою пару, мы должны оставаться здесь, с плохими. Все мое тело напрягается, и я стараюсь подавить в себе чувства гнева и беспомощности, которые испытываю.

Я сделаю все возможное ради спасения Хар-лоу. И неважно, что ради этого мне придется сделать.

Я не поступлю так же, как мой отец, и не стану прятать свою пару от мира, обрекая ее на смерть. Даже если я не смогу тут оставаться, Хар-лоу придется.

У меня щемит в сердце, когда я прижимаюсь губами к хрупким пальчикам Хар-лоу.

Закрыв глаза, целительница возвращается к работе над моей парой. Начав медитировать, она уходит в себя, полностью поглощенная исцелением, гортанно напевает и осторожно нажимает в разных местах на теле Хар-лоу. Через некоторое время я понимаю, что это не Мэйлак напевает, а ее кхай — исполняя другую мелодию, нежели резонанс, но такую же мощную. Целительную мелодию. Я наблюдаю за ней, находясь рядом со своей парой, не желая расставаться с ней, даже для того, чтобы встать в поисках еды. Я могу перекусить чего-нибудь попозже. А пока я буду присматривать за Хар-лоу.

— Ты! — раздается низкий голос, мужской. Незнакомый.

Я поворачиваю голову и вижу большого мужчину, стоящего у входа в пещеру Мэйлак. У него огромные и вьющиеся рога, волосы темные и ниспадают, стянутые в длинный хвост. Одет он в жилет и леггинсы, и глядит на меня, скрестив руки на груди.

— Нам нужно поговорить.

Я не спускаю с него глаз, но и с места не двигаюсь. Мне не хочется сейчас оставлять мою пару.

— Ты кто?

— Я вождь этого народа, — он кивает головой в направлении Хар-лоу. — Включая ее.

Мэйлак прерывается в пении и бросает недовольный взгляд в нашу сторону.

— Я должна сконцентрировать все свои силы, чтобы исцелить ее.

Вождь показывает пальцем в направлении главной пещеры, желая, чтобы я пошел с ним.

Я оглядываюсь обратно на Хар-лоу.

— Она еще какое-то время не проснется, — тихо говорит Мэйлак. — Со мной она в безопасности.

Как ни странно, но я доверяю этой женщине, даже несмотря на то, что она неправильно поступает, предпочитая жить с вместе плохими. Несколько мгновений спустя я отпускаю руку своей пары и поднимаюсь на ноги. Я останавливаю взгляд на целительницу, которая так хорошо воздействовала на мою пару.

— Меня зовут Рух, — выдаю я ей.

— С возвращением домой, Рух.

Я не поправляю ее. Я не вернулся домой. Я поворачиваюсь и покидаю пещеру целительницы, неторопливо проходя мимо ждущего меня незнакомца. Я не один из его племени, и я не в его распоряжении, чтоб он мог мне приказать. Она закрывает за собой занавеску в свою пещеру, отгородив нас снаружи.

Как только я вхожу в главную пещеру, очевидная оживленность которой… ошеломляет меня. Тут везде полно народа! Ничего общего с нашей тихой пещерой возле соленого озера. Люди и ша-кхай сидят небольшими группами. Кто-то ест, кто-то выделывает кожу. Некоторые праздно проводят время, бездельничая возле углубленного бассейна, расположенного в центре пещеры. Когда мы приближаемся, они обращают свои взоры на нас, и от напряжения у меня покалывает кожу. Здесь шумно, многолюдно и просто ужасно.

— Пойдем, — говорит вождь. — В моей пещере у нас будет больше уединения. Там и поговорим.

Он идет вперед и подхватывает на руки пробегающего мимо комплекта, затем передает его ближайшему мужчине. Проходя через оживленную пещеру, он не останавливается, чтобы проверить, следую ли я за ним, и сразу же исчезает в более маленькую пещеру.

Я могу зайти к нему,… или могу остаться здесь, со всеми остальными. Не то, чтобы у меня был выбор, конечно. Я чувствую, как меня пронзают взоры десятки глаз, и я сжимаю кулаки, ненавидя то, каким незащищенным и доступным чужим взглядам я себя ощущаю. Каким выставленным напоказ. Наклонив голову, я вхожу в пещеру вслед за вождем и оглядываюсь вокруг.

Вход маленький, однако сама пещера открывает уютное убранство. На выступах тускло мерцают несколько свечей, освещая помещение, а человеческая женщина сидит на стуле, сделанном из костей, и, нахмурившись, смотрит на небольшой кусочек рукоделия из кожи, который держит в руках.

— Джорджи, — говорит вождь. — Мне нужно поговорить с Мáрухом с глазу на глаз. Не могла бы ты, моя пара, дать нам пару минут поговорить?

Она поднимает на нас глаза, и раздраженный вздох слетает с ее губ.

— Вэктал, я целых три раза пришивала этот дурацкий рукав, но у меня никак не получаются ровные швы!

Она отбрасывает в сторону крошечный предмет одежды, и тогда ее нижняя губа начинает дрожать. Ее лицо морщится, и она начинает плакать, уткнувшись лицом в свои ладони.

Вождь — Вэктал — пронзает меня взглядом, после чего, сорвавшись с места, падает на колени у ног своей пары. Что-то нашептывая, он стирает ее слезы и нежно гладит ее по щекам. Я стараюсь не смотреть на нее. Она так похожа на мою Хар-лоу: такое же плоское лицо, такая же бледная кожа, только у нее нет веснушек, а ее волосы — заурядно коричневые по сравнению с огненно-оранжевым Хар-лоу.

Пока я смотрю, Вэктал берет маленький кусочек кожи и снова вручает его своей женщине. Кивнув головой, она вытирает щеки, а потом встает на ноги. Ее живот такой же огромный, как у Хар-лоу, и, как только встает, она морщится, потирая спину.

— Прости, — говорит она мне, и, когда она произносит слова на ша-кхай, в ее голосе такой же акцент, как у Хар-лоу. — Это то, что мы, люди, любим называть гар-монами.

Я издаю рык. Хар-лоу тоже готова расплакаться из-за всяких мелочей. Это малыш в ее животе делает ее иррациональной.

— А мне нельзя остаться? — человек поворачивается и смотрит на свою пару умоляющим взглядом. — Я буду очень тихо себя вести.

— Ты мое сердце, Джорджи, но этот разговор не для твоих ушей, — он наклоняется и целует ее в щеку, но вместе они странно смотрятся. Мужчина огромный и мускулистый, а его женщина по сравнению с ним такая крошечная. Так вот, как Хар-лоу выглядит рядом со мной? Так вот почему все так резко стараются защитить ее?

Человек, Джорджи, снова вздыхает, но она поднимает шитье и неуклюже шаркает вперед.

— Ну ладно, пойду, чтобы Тиффани помогла мне с этим. Люблю тебя, дэт-каа.

Проходя мимо, она дарит мне быструю улыбку, хотя ее глаза говорят о том, что ей очень любопытно.

В очередной раз я ощущаю резкий всплеск беспокойства, столь мощный, что он душит меня, и мне стоит больших усилий, чтобы не рвануть обратно в пещеру целительницы и дернуть свою пару в мои объятия, чтобы защитить.

Вэктал проходит вперед и приседает возле костра. Жестом указывает он на другую его сторону.

— Садись.

Я размышляю о том, чтобы развернуться и уйти. Этот мужчина — вождь плохих. Мой отец его бы презирал. Я стою и смотрю на него, пытаясь решить, что делать. У него суровое лицо, а его тело весьма напряжено, но я еще помню то, как нежно он сцеловывал глупые слезы своей пары. Я делаю для Хар-лоу ничуть не меньше,… но сейчас они ее лечат.

Так что я сажусь с другой стороны костра. Мое тело напряжено, несмотря на жизнерадостную домашнюю атмосферу пещеры. У стены аккуратно сложено охотничье оружие, рядом две пары снегоступов и плащ. Каждый дюйм свободного пространства заполнен мехами и корзинами, а в одном уголке я вижу маленькую кроватку, сделанную для будущего комплекта. Это мужчина старается предвидеть все потребности своей семьи.

Он готов защищать их любой ценой. Я должен проявлять бдительность.

Глядя на меня, Вэктал приподнимает подбородок.

— Тебя зовут Мáрух?

— Это Рáхош так говорит.

— И кто же ты?

Он знает, кто я такой. Я сужаю глаза.

— Я никто.

Вэктал сидит и с задумчивым выражением лица потирает подбородок.

— Лииз сказала мне, что Харлоу не хочет рассказывать, как вы встретились. Каждый раз, когда ее об этом спрашивают, она меняет тему разговора. Видимо, это из-за того, что история эта недостаточно хорошая, да?

Я не отвечаю.

— А ты знаешь, что, когда она внезапно исчезла, она была на спасательной миссии, чтобы спасти двух больных мужчин? Мои соплеменники были убитыми горем, посчитав, что она погибла.

Хар-лоу рассказала мне эту часть истории. Она переживала, что они умерли из-за нее. И все же из-за любви ко мне, она предпочла ни с кем не делиться о том, как я похитил ее, ударив по голове. Мое сердце готово разорваться от любви к моей паре. Это лишь еще больше укрепляет мою решимость, что она должна быть в безопасности, чего бы это мне не стоило.

— В действительности они чуть не умерли. Один из моих мужчин был очень серьезно ранен, — вождь смотрит на меня в ожидании ответа. — Я так понимаю, что именно ты помешал Харлоу вернуться, так что твои проделки едва не стоили ему жизни.

Молчание.

— И раз уж Харлоу беременна, смею предположить, что ты ей резонируешь. Это произошло до или после того, как ты ее похитил?

Он говорит так, словно у меня был выбор. В тот самый момент, когда я увидел Хар-лоу, я должен был сделать ее своей. Это ж так понятно.

— Меня это не радует, — заявляет Вэктал. — Ты похитил ее и нашел с ней резонанс. Я вот думаю, нашла бы она резонанс с кем-то другим, если бы ты не вмешался? Не лишил ты возможности обрасти семью одного из мужчин этого племени?

Я скалю на него зубы. Сама идея о том, что Хар-лоу ласкает другой мужчина или вынашивает его комплект? Она наполняет меня яростью. Вся моя выдержка уходит на то, чтобы не набросится на Вэктала, вцепившись зубами в его глотку.

Мы сверлим друг на друга взглядами, буквально изобилующими напряжением.

— Я почти не помню твоего отца, — продолжает он через мгновение. Такое ощущение, что он эти слова в меня выплевывает. — Только то, что мой был ответственен за его изгнание. Вáшан сказал нам, что ты погиб вместе с его парой, — он наблюдает за мной, чтобы увидеть мою реакцию. — Он солгал, потому что не доверял нам.

Я продолжаю хранить молчание.

— Ну что ты молчишь? — выдает он пренебрежительно. — Прямо как Рáхош. Можно подумать, что вы двое мне нужны в племени.

Это убеждает меня ему ответить.

— Я… не собираюсь здесь оставаться.

Это не в моих силах. От того, что нахожусь среди его народа у меня кожа покрывается мурашками, и все же принять мысль о том, что придется оставить мою любимую Хар-лоу здесь? Это меня убьет.

— Ты не сможешь забрать Харлоу, — заявляет Вэктал, и его любопытствующий взгляд темнеет, оборачиваясь во взгляд, полный раздражения. — Она не здорова. Я не позволю тебе забрать ее.

Я встаю на ноги. Она — моя пара. Не имеет значения, что в его словах есть смысл и что они совпадают с тем, что я уже сам решил. Он заявляет, что не позволит мне ее забрать. В моей голове начинает крутиться рассказанная Рáхошем история моего отца с матерью. Они не позволили ему остаться с ней, поэтому он похитил ее, и она умерла.

Такое не должно повториться. Этого не будет. Мой план о том, чтобы доставить Хар-лоу к целительнице, никогда не выходил за рамки «выздороветь». Но мысль о том, что ей, возможно, придется остаться здесь? Это убивает меня. Из моих уст вырывается рычание.

Не ему решать, разлучать ли меня с моей парой. Это не его право выбора. У меня руки сжимаются в кулаки.

Вэктал, придав лицу угрожающее выражение, поднимается на ноги.

— Ю-ху! — кричит голос. — Тук-тук! — внутрь врывается знакомый светловолосый человек. — Привет, Вэктал! Рух. Я, случайно, не помешала чему-то важному? — Лиз подходит и встает между нами, лучезарно улыбается, словно находится вовсе не между двумя разъяренными мужчинами.

— Сейчас не время, Лииз, — голос Вэктала — это недовольное гневное рычание.

— Ну, вообще-то, сейчас самое подходящее время, — совершенно бесстрашно заявляет она. Улыбаясь вождю, она берет меня под руку. — Я только что приготовила тушеное мясо, а бедный Рух целый день ничего не ел, ужасно беспокоился за свою пару, — она похлопывает меня по руке. — К тому же, Рáхош хочет провести какое-то время вместе со своим братом.

— Лииз, — предупреждает Вэктал.

— Ой, да ладно. Вы, ребята, все равно уже не разговаривали, верно? Никуда он не денется, не тогда, когда его пара находится в соседней комнате. Позволь мне хоть накормить парня!

У Вэктала раздуваются ноздри.

Лииз отнюдь не слепа к обостренной напряженности, кипящей в комнате. Так почему же она притворяется, что это не так? Вэктал выглядит разъяренным, и я знаю, что меня трясет от гнева от одной только мысли о том, что он отнимает у меня мою пару.

Она моя. Если придется, я похищу целительницу и притащу ее в нашу пещеру на берегу моря, но Хар-лоу моя.

— Кроме того, — добавляет Лииз. — Джорджи снова плачет над шитьем.

Выражение лица мужчины меняется от застывше яростного на тревожное. Потирая лоб, он проносится мимо нас.

— Вот и все, — шепчет Лииз. — Проблема решена.

— Ни одна из проблем не решена, — рычу я на нее.

— Ты что, издеваешься надо мной? Если бы это превратилось в соревнование, у кого длиннее член, тебя бы обыграли, приятель. Я восхищена твоим упорством и все такое, но он — вождь и что он скажет, так и будет. А теперь, пойдем. Я и правда собираюсь накормить тебя.

Я хочу сказать ей, что не голоден, что хочу вернуться к своей паре и сидеть возле нее. Но когда мы выходим из пещеры вождя, я вижу, что занавес целительницы все еще задернут, не допуская нас внутрь. Увидев это, все силы покидают меня. У меня в ногах слабость, и я иду шатаясь. Когда я последний раз спал? Ел? Не могу вспомнить.

Лииз толкает меня вперед, в направлении другой пещеры в сторонке. Я вижу, как в центре пещеры пара вождя вытирает глаза, а Вэктал обнимает ее. Он прижимает ее к себе и гладит по волосам, а она зарывается лицом в него. Вождь выглядит одновременно и уставшим, и обеспокоенным и в замешательстве от своей пары.

— Гар-моны беременности, — шепчет Лииз. — Они у Джорджи просто ужжжасные. Бедный Вэктал. Уже несколько недель она сводит этого парня с ума, — ее рука сжимает мою руку. — Это еще одна причина, почему нам пришлось вытащить тебя оттуда. Не хотели, чтобы кто-нибудь сказал что-то, о чем потом пожалеет, ну, когда вся эта детская фигня закончится. Этим вечером ты можешь потусить у костра со мной и Рáхошем. Я сделала еще одну постель с парой запасных шкур, на случай, если целительница будет занята дольше, чем мы надеемся.

— Я подожду свою пару, — говорю я, выправляя свое усталое тело.

— А это ты можешь делать во время еды и поздоровавшись со своим братом.

Я колеблюсь. Моя потребность в моей паре борется с моей усталостью.

— Вот что я думаю, — говорит Лииз, похлопывая меня по руке. — Сейчас ты раздражен на меня, но я просто пытаюсь быть хорошей невесткой. А теперь, давай, двигай. Я приготовила немного тушеного мяса, и вы с Рáхошем сможете сидеть у костра и упорно пялиться друг на друга.

Меня пробирает смешок. Рáхош был прав — у его женщины и правда язычок, которым можно содрать шкуру с пернатого зверя.

— Хочешь ты того или нет, — говорит Лииз, заталкивая меня в свою пещеру. Воздух там теплый, наполненный ароматом приготовленной пищи и пахнет она, как одно из блюд Хар-лоу. — Тебе нужна семья. И мы с Рáхошем всегда будем с тобой.

Часть 9

РУХ

Несмотря на мою усталость, я не могу уснуть. Теплое тело моей сладкой Хар-лоу не прижимается ко мне, и повсюду раздаются звуки. Не обычные звуки, которые нарушают тихие ночные часы, а звуки, издаваемые обитателями пещер. Кто-то кашляет. Мужской храп. Кто-то шепчется. Шуршание шкур, когда Лииз с Рáхошем двигаются в своей постели. Все они — слабые шумы, но для меня это бесконечный поток, напрягающий мои нервы до предела.

Все тут постоянно окружены другими. Рядом всегда кто-то есть. Я не могу себе представить такую жизнь, и меня приводит в ужас, что, чтобы быть вместе с Хар-лоу, я должен считаться с этим. Я убеждаю себя, что она того стоит, но всякий раз, когда я это делаю, очередной звук изводит мои и так уже истрепанные нервы, пока меня не начинает бросать в дрожь и я уже не могу найти себе места.

Не в силах спокойно отдохнуть, я встаю со шкур. Я должен увидеть свою пару. Узнать, что с ней все в порядке. Я не могу избавиться от мысли, что она тянется ко мне, а меня нет рядом. Я бесшумно выбираюсь из пещеры Лииз и Рáхоша в главную пещеру, теперь уже опустевшую. Пещера целительницы больше не заблокирована, и я направляюсь к ней.

Когда, наклонив голову, я вхожу в это жилище, в маленьком помещении очень тихо. В задней части пещеры спит мужчина, а сама целительница сидит рядом с постелью Хар-лоу. На руках у нее ребенок, которого она бережно укачивает, в то время как присматривает за моей парой. Эта целительница — прекрасная женщина.

Заметив меня, она поднимает глаза и прикладывает пальцы ко рту в знак вести себя тихо. Я подхожу к своей паре и беру ее за руку. Ее пальцы теплые, и она уже не выглядит так плохо, как раньше. Я вздыхаю с облегчением.

— Ей сейчас немного лучше, — шепчет Мэйлак. Рукой она гладит волосы спящего ребенка, свернувшегося калачиком у ее округлого живота.

— Благодарю тебя, — говорю я ей. Полное изнеможение, которое читалось в глазах Хар-лоу, судя по всему, перенеслось на целительницу. Совершенно очевидно, что женщина измотана, целый день заботясь о моей паре.

Она медленно кивает головой, и ее взгляд направляется на Хар-лоу.

— Ее кхай все еще очень утомлен, — ее голос настолько тихий, что я едва его слышу, поэтому наклоняюсь вперед, чтобы не пропустить ни единого слова. — Ее тело,… оно было больным еще до того, как она приняла кхай. Ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы поддерживать ее здоровье. Теперь, когда у нее будет ребенок, он борется изо всех сил.

Я киваю головой. Она уже говорила мне об этом раньше, хотя услышать это во второй раз не менее страшно.

— И что делать?

— Комплект наверняка появится в ближайшее время, — сообщает она, протягивая руку, как будто намереваясь прикоснуться к животу Хар-лоу. — Ее тело не может обеспечить ему достаточное питание, и когда он изрядно проголодается, будет искать выход. Мы должны быть готовы.

Я медленно киваю головой. Тогда Хар-лоу должна остаться здесь, с целительницей.

А я должен остаться с ней.

Я нежно поглаживаю руку Хар-лоу, тогда как Мэйлак встает на ноги и укладывает своего ребенка в соседнюю кроватку, после чего заползает в шкуры возле своей пары. Теперь остались только мы с Хар-лоу, и мои отчаянные мысли. Ее кхай усиленно борется, пытаясь поддерживать ее здоровой. А что, если она пострадает в нашей пещере на берегу моря? А что если мы снова будем резонировать? Целительница сама вынашивает в животе комплект, а на руках у нее уже есть один.

Если я ее заберу отсюда,… это приведет ее к смерти.

Одна только мысль об этом — мучительная агония. И мне вспоминается суровое лицо Вэктала, и его напоминание о том, что относительно Хар-лоу решения принимает он, даже если они совсем не то, чего хочется мне.

Ради того, чтобы спасти свою пару, я могу ее потерять.

Держа ее за руку, я прижимаюсь губами к ее коже, терзаясь болью от одной мысли об этом. До встречи с ней моя жизнь была ни чем иным как воплощением одиночества. Как подумаю, что потеряю мою сладкую пару?

Это убьет меня.

ХАРЛОУ

Когда я просыпаюсь, возле меня пристроилось большое, теплое тело, и впервые, кажется, за целую вечность, у меня не болит бок. Я открываю глаза, и перед всем взором предстает незнакомый потолок, и тогда я прикасаюсь к своему животу, чтобы убедиться, что мой ребенок все еще там. Под моим прикосновением он шевелится, и это успокаивает меня, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на мою пару.

Рух спит, и, похоже, не осознает, что я уже не сплю и просто смотрю на него, наслаждаясь его умиротворенным во сне выражением лица. Его пальцы переплетены с моими, и он прижался к скалистой стене, которая не выглядит такой уж удобной. Тем временем я лежу в изобилии мягких шкур и чувствую себя отлично. Я шевелю пальцами ног, еще не желая вставать и встречать новый день.

Слышится отдаленный тихий гул голосов, одновременно такой знакомый и в то же время такой чуждый. Прошел уже год с тех пор, как меня будили звуки, погруженного в сон племени. Эти звуки такие странно… громкие. Я рассеянно сжимаю руку Руха. Моему бедненькому отшельнику наверняка непросто здесь находиться. Находясь рядом со мной, он подвергается мощнейшему стрессу. А находиться в окружении племени, состоящего из сорока с лишним? Должно быть, это сводит его с ума. При этой мысли меня охватывает приступ гнетущей вины.

К моему уху прижимаются губы, и я чувствую, к моей мочке уха прикасается шершавый язык.

— Ты проснулась, — говорит Рух хриплым и сонным голосом.

Я подбираюсь к нему поближе — ну, по крайней мере, настолько близко, насколько позволяет мое неуклюжее тело.

— Хорошо выспался?

— Нет.

Моя пара, как всегда, честен. Эх.

— Вокруг слишком много народу?

— Они повсюду, — говорит он хрипло. Его пальцы ласкают мою щеку. — Странно, что они не натыкаются друг на друга и не спотыкаются.

Я начинаю хихикать.

— Все не так уж и плохо, но мне кажется, что совсем скоро я буду готова вернуться домой.

Рух молчит. Он целует меня в висок и, встав, отступает от постели.

— Пойду, разбужу целительницу.

— Не надо, со мной все в порядке, — возражаю я, но в другом конце уютной пещеры Мэйлак уже поднимается из своей постели. Она окидывает меня сонной улыбкой и приводит на себе в порядок кожаную одежду, расправляя ее на своем округлом, выпуклом животе. Так странно видеть ее год спустя, и с виду она на сроке не большем, чем когда я видела ее в последний раз. Я искренне надеюсь, что мне не надо будет вынашивать своего ребенка целые три года, как ша-кхай. Не уверена, смогу ли я выдержать оставаться беременной и такой раздутой значительно дольше.

— Как ты себя чувствуешь, Харлоу? — спрашивает Мэйлак.

Рух опускается на корточки рядом с моей постелью, как будто охраняет меня. Я приподнимаюсь, чтобы сесть, и моя пара тут же здесь, поправляет шкуры и все приспосабливает, пытаясь сделать так, чтобы мне было более удобно.

— Может, тебе нужно подложить под спину побольше? Мне принести тебе еще шкур?

— Мне и так хорошо, — отвечаю я ему. — Правда.

Встревоженное выражение не покидает его лицо, и я разрываюсь между раздражением и сочувствием. Я напоминаю себе, что для Руха все это в новинку. Он не знает, что такое лежать в больничной койке.

А я? Я знаю слишком хорошо. Правда, сейчас все по-другому. Я убеждаю себя в этом, пока усаживаюсь, улыбаясь целительнице храброй улыбкой.

Выражение лица Мэйлак спокойное, когда, согнув ноги в коленях, она присаживается возле меня.

— Рух, ты знаешь то зеленое трехлистное растение? Когда растираешь эти листья, они еще испускают отвратительный запах, похожий на вонь протухшего мяса трехдневной давности.

Он резко кивает ей головой.

— Можешь сходить и принести несколько? Из них получается крепкий, полезный для комплекта чай, и наиболее эффективен он свежим прямо с растения. Тут неподалеку есть кусты, — когда целительница смотрит на мою пару, ее взгляд излучает искренность.

Он оглядывается на меня, затем встает на ноги.

— Скоро вернусь.

Полная тишина до тех пор, пока он не покидает пещеру, и вот тогда Мэйлак поворачивается ко мне. Выражение ее лица ласковое, словно она извиняется.

— Должна тебя предупредить, что этот чай довольно ужасный, но он полезен.

— Ты ведь не просто пыталась вытащить его отсюда, чтобы он не… — на их языке не подберешь подходящие слова, чтобы выразить фразу «висеть над душой». — Эээ…, не мешал?

— И это тоже, — отвечает Мэйлак. Ее рука сжимает мою. — Вмешательство племени требуется?

Глядя на нее, я моргаю, не совсем понимая, что она имеет в виду. Вмешательство во что? И вдруг до меня доходит, что именно она имеет в виду — нужно ли, чтобы они вмешались и заставили Руха убраться от меня подальше? Я начиню задыхаться и вырываю свою руку из ее.

— Что? Нет! Я люблю его.

— Я лишь хотела убедиться, что ты сама это выбрала. Мужчины, когда резонируют, как правило, не склонны проявлять благоразумие, — она улыбается, чтобы смягчить колкость своих слов. — Я вовсе не хотела тебя оскорбить, но я должна была узнать. Его отец…